Тишину не спрашивают

Ингрид перевернула ещё несколько страниц.

«2030 год. 11 декабря. Сегодня я ходила в кино с Ритой и Лизой. Фильм был скучный, но нам было весело, мы переели карамельного попкорна».

На следующей:

«2030 год. 16 декабря. У меня появился парень. Его зовут Филипп. Я его люблю. Он пишет мне стихи».

«Невозможно описать словами,

Всеми яркими цветами,

Чувства, что дают мне жизнь,

Судьба обещает сохранить,

Наш путь, свободу и дорогу,

Где счастливы в любую непогоду.

Любовь, мечты и голубого неба,

Навеки вписаны в строчку века».

Марк прочитал это дважды. Трижды. Его губы едва шевелились, словно он пытался проглотить эти строки.

Ингрид открыла страницу, которую хотела показать.

«2034 год. 25 апреля. Папа пришёл домой в обед. Он был одет как обычно – в светло-голубую рубашку, синие брюки, чёрные ботинки. Но он был очень взволнован. На спине – большое пятно от пота. Он сказал: «Быстро собирайся». Я спросила: «Куда?» Он не ответил. Только торопил. Я собрала сумку: учебники, кофты, платья, носки, кисти, краски, любимую книгу. На пороге я закричала: «Я никуда не пойду! Мне страшно!» Он потянул меня за руку к машине. Мы ехали быстро. Он нарушал правила. Я не знала, что это лес. Не знала, что здесь есть бункер. Не знала, что это конец».

Марк перевернул страницу, словно не мог остановиться, словно каждое слово было ниточкой, ведущей его к чему-то.

«Папа всё подготовил заранее. Он работал в Министерстве. Он узнал, что мир изменится, и подготовил бункер. Еды – на 4 месяца. Краски и кисти – он знал, что я не могу жить без рисования. Но он не сказал, почему мы уходим. Я не спрашивала. Я боялась».

Алиса посмотрела на сумку в углу комнаты – ту самую.

– Вот она, – прошептала она.

– Да, – подтвердила Ингрид. – Сумка Арианы.

Она перевернула ещё одну страницу.

«2034 год. 7 июня. Здесь каждый день тянется как целый год. Холод. Тишина. Слабый свет тусклой лампы. Здесь уже невыносимо. Папа поддерживает меня, говорит, что у них нет выбора, но он не рассказывает мне всей правды. Я это чувствую. Я скучаю по Филиппу с каждым вдохом. Его нет рядом. Всё ли с ним в порядке? Мне страшно за него. Я нарисовала его портрет. Краски – это мои эмоции. Я не могу передать их словами. Только кистью».

Марк поднял глаза и посмотрел на стену, где висели картины Арианы.

Там, среди пейзажей и натюрмортов, была одна особенная картина. Юноша с чёрными волосами, улыбающийся, держит красную розу. В его глазах – свет, которого не было в их мире. Свобода. Надежда. Любовь, не требующая разрешения.

Подпись в углу: «Филипп».

– Это Филипп, – сказала Ингрид. – Он был её миром.

Алиса вдруг резко обернулась, и её глаза расширились от ужаса – не перед тем, что она увидела, а перед тем, чего не было.

– Я ничего не понимаю! – воскликнула она. Её голос дрожал, как натянутая до предела струна. – Но больше всего я не понимаю почему часы не работают!

Она смотрела на своё запястье, где часы должны предупреждать, наказывать за переизбыток эмоций. Но там – тишина. Ни сигнала. Ни боли. Ни предупреждения. Только пульс. Только сердце. Только она сама.

Часы не работали. Ей стало страшно – не абстрактно, не как перед «потенциальным нарушением», а по-настоящему: сердце забилось чаще, ладони вспотели, в горле пересохло. Она ждала – ждала, что часы на её запястье заработают, что по ней прокатится волна боли, что система накажет её за то, что она слишком много чувствует. Но ничего не происходило.

– Толстые стены, – объяснила Ингрид. – Бетон и свинец. Спутник не принимает сигнал. Часы – это приёмник. А спутник отслеживает эмоции.

– Нет зуда… нет боли, – недоумённо произнёс Марк, и в его голосе прозвучало не просто удивление, а нечто большее.

Алиса засмеялась. Звук был чистым, живым – как первый весенний звон после долгой зимы. Он разнёсся по бункеру, отразился от стен.

– Я могу смеяться! – сверкнув улыбкой, произнесла она, и в её глазах вспыхнул свет, которого не было в их мире.

Марк посмотрел на неё. И внутри что-то взорвалось. Не зуд. Не боль. Не тревога. Что-то тёплое, живое, как огонь, который не сжигает, а согревает. Огонь, которому не нужно разрешение, чтобы гореть. Он почувствовал, как мышцы его лица, годами тренировавшиеся сохранять нейтральность, вдруг ожили. Как будто их разбудили после долгого сна. Он улыбнулся – шире, чем позволяла система. Шире, чем когда-либо в жизни.

– Ты улыбаешься, – сказала Алиса, и в её голосе прозвучало не просто замечание, а настоящее чудо.

– Я… не могу остановиться, – прошептал он, и это была правда. Улыбка не сходила с его лица – напротив, становилась всё более глубокой, искренней. Он почувствовал, как дрожит уголок его рта, как глаза сужаются от света, который, казалось, вдруг появился в этом сыром бункере.

Ингрид с облегчением опустилась на койку.

– Я семь раз хотела пойти с вами, – сказала она, глядя в пол.

Она подняла глаза. В них не было слёз – только усталость и надежда, спрятанная глубоко, как семя под землёй.

– Я боялась, что вы не поймёте, – сказала она. – Что вы уйдёте. Что вы задержите меня и сдадите Системе.

– Но мы поняли, – воодушевлённо произнёс Марк.

– Мы почувствовали, – добавила Алиса, и в её голосе прозвучало нечто большее, чем просто слова.

Ингрид медленно перелистывала страницы, пока не нашла то, что искала. Её пальцы слегка дрожали, когда она проводила ими по пожелтевшей бумаге – не от страха, а от волнения перед тем, что она сейчас увидит. Воздух в бункере вдруг стал гуще, наполнившись невысказанными страхами и вопросами, которые витали вокруг, как пыль в луче фонарика – невидимые, но ощутимые.

– Вот, – прошептала она, переводя взгляд с Алисы на Марка. – Последняя запись.

Она начала читать вслух:

«2034 год. 28 августа. Папа ушёл за едой. Сказал, что вернётся через два дня. Я не хочу оставаться одна. Мне страшно. Но я обещала ждать. Я должна быть сильной. Но я больше не могу. Я чувствую, что он не вернётся. Я пойду его искать. Возможно, это глупо. Возможно, я умру. Но я не могу сидеть здесь и ждать. Я должна знать».

Голос Ингрид дрогнул на последней строчке. Она закрыла тетрадь и посмотрела на друзей. В её взгляде не было слёз – только тяжесть правды, которую она слишком долго носила в себе.

– Она ушла, – сказала Алиса. Её голос дрожал. – И не вернулась.

Ингрид положила тетрадь на колени и обняла себя за плечи.

– Это всё, что от неё осталось, – сказала она. – Всё, что не успело исчезнуть.

Марк подошёл ближе, осматривая помещение с новым вниманием – не как нарушитель, не как ученик, а как человек, впервые увидевший следы другой души. Его взгляд остановился на рюкзаке, лежавшем у изголовья койки. Он потемнел от времени, ткань выцвела до серо-коричневого цвета, швы разошлись у основания. Молния застыла в полузакрытом положении, как будто Ариана бросила его в спешке и больше не открывала – не потому, что забыла, а потому, что не вернулась.

– Это её вещи? – спросил он.

Ингрид кивнула.

– Я не трогала. Я почему-то не решилась его открыть.

Алиса опустилась на колени перед койкой. Она расстегнула молнию – та скрипнула, как дверь в прошлое. Внутри было немного вещей. Несколько листов с рисунками, расчёска со светлыми волосками, застрявшими между зубьями. А в углу тканевая коробочка на молнии – это была косметичка.

Она была сшита из ткани с выцветшим узором. Сейчас она была серо-розовой, почти безликой, но всё ещё мягкой на ощупь. Застёжка была металлической, холодной.

Алиса осторожно открыла её и взяла в руки. Она была удивительно лёгкой – почти невесомой.

– Что это? – спросил Марк, и в его голосе прозвучало недоумение.

– Скорее всего это косметика, – тихо произнесла Ингрид, и это слово прозвучало почти как заклинание. – Так называли средства, которые люди использовали… чтобы выглядеть иначе. Чтобы играть со своей внешностью.

– Зачем? – не понял Марк. Он нахмурился, словно его мозг пытался найти рациональное объяснение, но натыкался на стену.

– Чтобы нравиться, – сказала Ингрид. – Или… чтобы чувствовать себя иначе. Сильнее. Красивее. Живее.

Взгляд Алисы упал на флакон туши – хрупкий, как птичья кость. Колпачок сопротивлялся, словно боялся открыться, боялся, что, если его снять, последнее дыхание прошлого вырвется наружу и исчезнет навсегда. Когда Алиса всё же открутила его, внутри оказалась чёрная масса – высохшая, как древесная смола, с трещинами, как на пересохшей земле. Кисть, когда-то гибкая, теперь была искривлена, как ветка, вывернутая бурей.

Рядом лежала помада – в металлическом тюбике, покрытом пятнами ржавчины, как будто он плакал все эти годы, с тех пор как его в последний раз держали в руках. Алиса выдвинула его, из тюбика показался кусочек застывшего вещества. Цвет – когда-то, возможно, был алым, как кровь или закат. Теперь он тёмно-бурый, с трещинами, как высохшая глина после долгой засухи.

И, наконец, пудра – в круглом флаконе с сеточкой. Когда Алиса слегка встряхнула его, внутри что-то зашуршало – тихо, как шаги по сухим листьям. Через сеточку просыпалась пыль – серая, тонкая, как дыхание. Она оседала на ладони, не оставляя следов.

Алиса держала всё это в руках – не как предметы, а как обломки ритуала.

– Она красилась каждый день, – прошептала она. – Даже здесь. Даже в бункере.

Она закрыла косметичку. Звук был тихим. Как будто она что-то похоронила.

Марк сел на пол, прислонившись спиной к стене. Его руки дрожали, но не от холода – от чего-то нового, неизведанного.

– А что будет, когда мы выйдем? – прошептал он. – Что, если… если мы не сможем это контролировать? Что, если… если мы умрём?

– Ты прав, – сказала Алиса. Её голос дрожал. – Я не уверена, что смогу снова подавить это. После того, как я почувствовала… после того, как я поняла, что это такое…

Она замолчала. Её дыхание стало прерывистым, как будто каждый вдох – бунт.

Марк почувствовал, как его собственное сердце забилось быстрее. Он знал этот сигнал – скоро начнётся зуд. Боль. Наказание. Система не прощает эмоций. Но здесь, в бункере, ничего не происходило. Только страх.

– Я не хочу возвращаться, – дрожащим голосом произнёс Марк. – Я не хочу умирать.

Ингрид встала, подошла к комоду. Сначала она аккуратно положила дневник Арианы обратно в верхний ящик. Затем открыла соседний ящик.

Из него она достала две маленькие жестяные коробочки. Рядом стояла стеклянная бутылка с тёмно-коричневой жидкостью внутри. Жидкость была мутной, крышка – плотно закрыта, но сквозь стекло пробивался слабый, почти призрачный, травяной аромат.

– Что это? – спросил Марк, глядя на бутылку и коробочки с напряжённым любопытством.

– Я знала, что будет нелегко, – произнесла Ингрид, слегка встряхнув бутылку. Жидкость внутри всколыхнулась, словно живая. – Это отвар. Из редких трав. Они помогают… успокоиться. Хоть на несколько часов. Этого хватит, чтобы прийти в себя.

Она открутила крышку.

– Когда я впервые обнаружила этот бункер, – продолжила она, – мне было очень тяжело успокоится.

Она села между Марком и Алисой, словно мост между двумя мирами – прошлым и будущим, страхом и надеждой.

– Потом я вспомнила уроки «Экологической гигиены» о растениях, которые «помогают организму справляться со стрессом». – В её голосе прозвучала лёгкая ирония, почти улыбка. – Хорошо, что у меня по этому предмету отличные оценки. У меня был пропуск к лаборатории Поупа, к «Зоне 7», и я работала в ботаническом центре. Возможностью я воспользовалась. В правильных пропорциях эти растения могут помочь контролировать эмоции естественным путём. Без подавления. Без боли.

Она провела пальцем по крышке одной из коробочек.

– Сначала я собирала их во время официальных заданий, – продолжила она, и в её глазах мелькнула тень былой хитрости. – Учитель даже хвалил меня за усердие. Он думал, что я собираю образцы для школьной лаборатории. Но я брала немного больше, чем требовалось. Из ботанического центра было сложно пронести растения, но мне много оттуда не требовалось. Потом я начала экспериментировать. Сначала я делала отвар, как сейчас. Но вы понимаете, что это слишком подозрительно, меня бы сразу раскрыли, когда принимала бы его. Поэтому я придумала таблетки. Сушила травы, перемалывала в порошок, прессовала. На это ушло много времени. Но теперь… теперь я могу приходить сюда, чувствовать… и возвращаться обратно.

Она открыла коробочку. Внутри лежали маленькие круглые таблетки темно-зеленого цвета.

– Но как они работают? – спросил Марк, осторожно взяв одну таблетку в ладонь.

– Положите под язык, когда почувствуете, что эмоции становятся слишком сильными, – сказала Ингрид, протягивая каждому по коробочке. – Они помогают сдерживать чувства чуть больше часа. Не навсегда. Не до конца.

Она разлила отвар по трём маленьким стаканчикам.

– Выпейте. Это поможет вам успокоиться. Не полностью – вы всё ещё будете чувствовать. Но этого будет достаточно, чтобы часы не активировали зуд при выходе.

Она сделала паузу, и её голос стал тише, почти шёпотом:

– Таблетки не убивают эмоции. Наоборот – они позволяли им существовать. Но под строгим контролем. Часы реагируют не на мысли, не на воспоминания и даже не на взгляд – только на физиологию чувств – на учащённое сердцебиение, выброс кортизола и адреналина, микронапряжение мышц лица, изменение потоотделения под ремешком. Это были не детекторы души, а биосенсоры.

Ингрид взяла свой стаканчик. Её рука дрожала, но не от страха, а от решимости.

– Мы не знаем всей правды, – сказала она. – Но мы знаем… знаем, что нам лгут.

Они выпили отвар.

Вкус был горьким – горьким, как правда, – но в конце оставалась сладковатая нотка. Через несколько минут Марк почувствовал, как его сердце замедляет ритм и успокаивается. Не до привычной нейтральности – той мёртвой тишины, которую навязывала система, – а до чего-то живого, управляемого.

– Никому нельзя рассказывать, – предупредила Ингрид.

Она протянула руку.

– Клянусь никому ничего не рассказывать, – сказал Марк, касаясь её ладони.

– Клянусь, – закончила Алиса, накрывая их руки своей.

Они просидели так ещё какое-то время – молча, пережившие одно и то же чудо. В бункере было тихо. Только из крана умывальника капала вода – медленно, размеренно.

Бункер теперь не казался пугающим. Он был живым.

– Мы вернёмся, – сказала Ингрид, вставая.

Она направилась к выходу. Марк и Алиса молча последовали за ней.

Когда они поднялись по лестнице и вышли в лес, часы на их руках слегка дрогнули – едва заметно, как будто система на мгновение проснулась и тут же снова уснула. Но зуда не было. Внутри разлилось лёгкое тепло – отвар работал.

– В следующий раз, – прошептала Алиса, оглядываясь на дуб с трещиной-пастью. – Мы вернёмся.

Его ветви шевельнулись, словно в ответ. И лес, кажется, кивнул.

Они вышли из леса, словно пересекли невидимую границу между двумя мирами. И сразу же – резкий контраст. За деревьями начинался город. Ровные линии улиц, как нити на чертеже. Стены модульных домов, без единого пятнышка, без единой трещины – как будто их только что достали из упаковки. Никакого хаоса. Только порядок. Но теперь они смотрели на этот порядок иначе.

Марк вдохнул. Он почувствовал, как часы на его руке слегка дрогнули. Но зуда не было. В кармане он сжимал жестяную коробочку с таблетками – не как лекарство, а как талисман.

– Смотрите, – тихо произнесла Ингрид, указывая на проезжающий мимо автобус.

Машины двигались по строгим траекториям, без малейшего отклонения. Белые, безликие, словно вырезанные из бумаги. Никаких украшений. Никаких индивидуальных особенностей. Просто транспортные средства, выполняющие свою функцию.

– Раньше, – прошептала Ингрид, и в её голосе прозвучала тоска по миру, которого она никогда не видела, но который был близок её сердцу, – люди выбирали машины по форме. По тому, как они звучат.

– Как они звучат? – переспросила Алиса.

– Да, – кивнула Ингрид. – В её тетради было написано: «Филипп водил старую машину, которая гудела, как пчела. Мне нравилось это звучание»

Они шли по улице.

– Видите эти окна? – спросила Ингрид, указывая наверх. – Они все одинаковые. Как будто их вырезали по шаблону. Раньше люди их украшали. Ставили цветы. Вешали шторы разных цветов. Красные. Жёлтые. Фиолетовые.

Марк представил себе это – сотни окон, каждое со своим характером, своей историей, своей душой. И у него что-то сжалось в груди.

Перед ними раскинулся главный перекрёсток города. Светофоры мигали синхронно, как сердца, бьющиеся в одном ритме. Люди переходили улицу, двигаясь как по команде, без лишних слов, случайных взглядов и улыбок. Они остановились у жилого комплекса.

– Я пошла, – сказала Ингрид, указывая на дом, в котором жила. – А вам лучше тоже пойти домой, чтобы не вызывать подозрений.

Они замерли. Марк почувствовал, как внутри у него что-то сжалось – не от страха, а от боли расставания. До этого момента они были вместе, в безопасном бункере, где могли говорить обо всём. Но теперь им предстояло вернуться в свою прежнюю жизнь, в свои дома, в привычную колею. Ингрид посмотрела на них, и в её глазах читалось всё то, что они не могли сказать вслух. Все те мысли, которые нельзя было произнести тут. Она не кивнула. Не улыбнулась. Просто посмотрела на них так, как смотрят люди, которые знают что-то важное. Что-то опасное. Что-то прекрасное. Марк ответил тем же взглядом. В нём была решимость. Надежда. Алиса добавила к этому взгляду что-то ещё – благодарность. Ингрид пошла к своему подъезду и исчезла за дверью. Они пошли в свой дом – соседний. Марк чувствовал, как внутри него что-то меняется. Не от отвара. Не от таблеток. От знания, что мир может быть другим. Что они могут быть другими.

Глава 5. Новый взгляд

Утро наступило не с громом и пением птиц, а тихо – почти на цыпочках, словно боясь нарушить хрупкий порядок. Небо над школой, ещё не решившее, каким ему быть – серым или светлым, – колебалось в неопределённости. Оно переливалось бледно-лиловым оттенком. Воздух был прохладным, каждый вдох отдавался лёгким жжением в груди, как будто в лёгких застряли крошечные льдинки.

На крыше школы, среди чётких линий бетона и ограждений, стояли ученики. Их бежевые куртки сливались в одно сплошное пятно.

Впереди них, на краю крыши, стоял учитель Эрроу. Его глаза не мигали. Они просто смотрели. В них не было ни сочувствия, ни злобы – лишь холодная ясность. Его короткая стрижка, словно сделанная по лекалу инженера, подчёркивала угловатость скул и безупречную симметрию черепа.

– Сегодня, – произнёс он, и его голос, низкий и ровный, прокатился по крыше, словно тень, – вы научитесь не бояться.

В воздухе повисла пауза, плотная, как туман. Никто не шелохнулся. Казалось, даже ветер затаил дыхание.

– Страх, – продолжил Эрроу, – это пережиток прошлого. Эмоция, оставшаяся от эволюции по ошибке. Она мешает. Она искажает. Она делает вас слабыми.

Он медленно поднял руку и махнул в сторону края крыши. Там, внизу, на сером асфальте, лежала конструкция – массивный амортизирующий мат, гладкий и безжизненный, как ладонь, готовая поймать падающего. От противоположного края школы к мату вела прямая линия – белая стрела, указывающая путь.

– Задача проста, – сказал Эрроу, и в его голосе не было ни приглашения, ни угрозы – только констатация факта. – Вы начинаете бег с дальнего конца. Бежите по разметке. Прыжок. Приземление. Никаких колебаний. Никаких замедлений.