Тишину не спрашивают

Он улыбался ей. Каждый раз, когда она проходила мимо. Как будто ждал. Алиса не улыбнулась в ответ. Она не могла. Но её шаг замедлился. На полсекунды.

Часы на её запястье никак не отреагировали. Но в груди что-то шевельнулось. Не эмоция. Это было что-то древнее. Словно память тела.

Она подошла к капсуле 19-С – девочке двух лет. Её руки лежали на матрасе, словно прибитые невидимыми гвоздями. Пальцы не сжимались. Не тянулись. Просто лежали. Как у куклы, которую забыли завести.

Алиса коснулась панели.

– Активация тактильных пластин.

– Подтверждено, – ответил голос системы.

Пластины встроены в матрас – это тонкие полоски, которые излучают вибрацию определённой частоты. Не для утешения. Для обучения.

Пластины в матрасе едва заметно вздрогнули, издав низкий, почти не слышный гул. Частота: «Прикосновение к твёрдой поверхности. Камень». Девочка не шевельнулась. Её глаза, широкие и пустые, были устремлены в потолок, в никуда.

Алиса убрала руку. Протокол был выполнен. Ей нужно было идти дальше – к капсуле 11-Т. Но её ноги словно вросли в сияющий пол. Спина заныла от напряжения – она всё ещё чувствовала на себе тот другой взгляд. Улыбающийся. Вопрошающий. Живой. Она рискнула оглянуться через плечо.

Мальчик из капсулы 26-И не отводил глаз. Он сидел в той же позе, но его улыбка стала другой – не просто понимающей, а знающей. Как будто он видел её замешательство, её секундную задержку, и это его забавляло. Его губы шевельнулись. Беззвучно. Лишь тень движения.

Она резко развернулась, чтобы идти, но столкнулась с безмолвной фигурой. Клара стояла прямо за ней. Неизвестно, сколько. Её пальцы были сложены перед собой. Её взгляд был прикован к капсуле 26-И.

– Проблемы, Алиса? – спросила Клара.

– Проблем нет, – сказала Алиса. – Иду к 11-Т.

– Он проявляет аномальную активность, – Клара произнесла это так, словно говорила о сбое в системе полива или перегреве вентилятора. – Взгляд фокусируется на внешних объектах. Точнее, на тебе.

Алиса молчала.

– Ты заметила? – на этот раз Клара повернула голову и посмотрела прямо на неё.

– Я… не уверена, – ответила Алиса.

Слово «не уверена» повисло в воздухе, как пыль в луче света – мелкая, но опасная.

Клара ещё мгновение смотрела на неё.

– Неуверенность – это эмоция. Эмоция – это погрешность, – произнесла Клара, и её губы, всегда готовые к невысказанному слову, сложились в тонкую, бесцветную линию.

Её взгляд снова скользнул по капсуле 26-И.

Мальчик уже не улыбался. Он сидел, поджав ноги, и внимательно рассматривал свои ладони, словно открывая их для себя заново. Но Алиса уловила мимолётную искорку в его глазах – она мелькнула в его взгляде, прежде чем он полностью погрузился в своё занятие. Игра.

– Он моделирует поведение, – сказала Клара, и в её ровном голосе впервые послышалось что-то – не интерес, нет, скорее… аналитическое любопытство, с которым инженер рассматривает неожиданный, но потенциально полезный сбой.

– Наблюдает за реакцией. Учится. Это… неэффективно, но показательно.

– Повторное наблюдение. Расширенный протокол. Он будет изолирован в палате для наблюдения. Без внешних раздражителей. – сказала Клара.

Алиса кивнула.

***

Среди чистых парт, отполированных до зеркального блеска часов и ровных, бесцветных голосов учителей – был один маленький сбой. Не в Системе. Не в данных. Не в расписании. А на рукаве Ингрид.

Тонкая. Серая. Почти незаметная – торчащая нитка на левом рукаве её формы. Длиной не больше сантиметра. Не рваная. Не повреждённая. Просто – выскользнула. Как будто ткань, сотканная из безупречных волокон, вдруг решила выдохнуть что-то своё, неподвластное контролю.

Во время уроков, когда Раллилг что-то говорил, Ингрид опускала левую руку на край парты. Медленно. Не торопясь. Словно проверяя границы дозволенного. Словно измеряя расстояние между «можно» и «нельзя» не линейкой, а кожей. Её указательный палец – тонкий, ловкий, привыкший к микроскопам и алмазным лезвиям – находил нитку. Не сразу. Сначала он скользил по ткани, словно случайно. Потом задерживался. Касался. Нащупывал кончик – не грубо, не жадно, а с той осторожностью.

И тогда начиналась игра. Она не отрывала её. Не заправляла обратно. Она играла – пальцем, медленно, почти нежно, тянула нитку чуть дальше. Затем отпускала. Она возвращалась на место, как уставшая пружина. Иногда она закручивала её вокруг пальца – один оборот. Два. Не туго. Просто чтобы почувствовать сопротивление.

Никто не замечал. Ученики смотрели в экраны, их взгляды скользили по графикам, таблицам, надписям: «Угроза», «Контроль», «Стабильность». Часы молчали. Ни зуда. Ни предупреждений. Ни намёка на то, что в этом идеальном механизме что-то – хоть что-то – вышло из-под контроля.

Через десять дней – ровно через десять дней, как будто сама нить знала, сколько ей отведено, как будто она жила по собственному календарю, не связанному с расписанием уроков, – она оборвалась. Не резко. Не с усилием. Просто – Ингрид потянула за нитку, и та растворилась в воздухе, как дыхание на морозе.

Она посмотрела на него. На крошечный обрывок, висевший на кончике пальца. Серый. Тонкий. Почти невесомый. Но он был. Он существовал. Он не был частью системы. Он не был «необходимым». Он был лишним. А значит, свободным. Она не отбросила его. Не стряхнула, как пылинку. Не попыталась скрыть, как преступление. Аккуратно, одним движением – тем же, которым она переносила пыльцу с одного цветка на другой в ботаническом центре, – сняла его. Будто обращается с образцом, который нельзя повредить. Будто это не нитка, а семя. Она опустила его в карман формы. В тот самый внутренний карман, которого там не должно было быть. Она больше не доставала его. Не рассматривала. Не выбрасывала. Он остался. Спрятанный. Её личный секрет.

Доказательство. Доказательство того, что даже в мире, где всё идеально – где каждый угол прямой, каждый звук отрегулирован, каждый вздох учтён – может появиться одна-единственная ниточка. И эта ниточка решит: Я не хочу быть частью ткани. Я хочу быть свободной.

И этого – одного этого – было достаточно, чтобы мир хоть на мгновение перестал быть идеальным.

***

Город дышал тишиной. Не мёртвой. Не пустой. А библиотечной – такой, где каждый звук осмыслен, каждое движение выверено, как строка в каталоге.

Люди шли – не потому, что им этого хотелось, а потому, что так надо. По аллеям, вымощенным гладким серым камнем, вокруг искусственных озёр с идеально круглыми берегами, по мостам с перилами без единой царапины, вдоль рек, обнесённых бетоном, как будто вода могла сбежать. Они двигались не потому, что хотели, а потому, что должны были. Система не называла это «прогулками». Называла это «регуляцией энергетического фона». Если не ходить – накапливается. Если накапливается – появляется напряжение. Если появляется напряжение – происходит взрыв. Физический. Психический. Иногда – смертельный.

И потому они шли. Каждый шаг – как капля из переполненного сосуда. Каждое движение – как попытка сбросить то, что невозможно выразить словами, что нельзя вписать в формуляр, что не поддаётся классификации.

На перекрёстке 8-й и 13-й улиц, должны были встретиться трое. Марк. Алиса. Ингрид. Триада. Как три ноты в одном аккорде. Как три точки, определяющие плоскость. Но когда Марк и Алиса пришли ровно в 18:00 – как и требовалось, – третьей на месте не оказалось.

Время шло. Прошло десять минут. Пятнадцать. Никаких сообщений. Никаких уведомлений. Только тишина, которая становилась всё громче.

– Она не пришла, – сказал Марк. Голос – спокойный. Ровный. Но в глазах – вопрос, которого там быть не должно.

– Может, заболела, – предположила Алиса. Слово прозвучало неуверенно, как будто она сама в это не верила.

– Возможно, – кивнул Марк. – Но вчера, на крыше… она вела себя странно.

– Да, – тихо подтвердила Алиса. – Это не просто странно.

Она замолчала. Затем добавила почти шёпотом:

– Как будто она знает что-то, чего не знаем мы.

Они стояли под фонарём, как два дерева, посаженные слишком близко друг к другу. Не прикасаясь. Но чувствуя друг друга – пульс, дыхание, напряжение в плечах. Алиса посмотрела на Марка. Он – на неё. Без слов.

Решение пришло само собой:

– Мы должны с ней поговорить. Завтра.

– Да, – согласилась Алиса.

Они пошли одни. Без разговоров. Только дыхание. И шаги.

На следующее утро они пришли пораньше. Они ждали у стеклянных дверей школы, где утренний свет серебристыми полосами ложился на пол. Воздух был чистым. Холодным. Без запаха. Как всегда.

И тогда она появилась. Ингрид шла медленно. Не торопясь. Как будто устала ещё до начала дня. Её форма была безупречна – ни складочки, ни пятнышка, ни даже тени под глазами. Но что-то в ней изменилось.

– Где ты была вчера? – сразу спросил Марк. Никаких предисловий. Только факты. Только триада, проверяющая целостность своей структуры.

– Болела, – ответила она. – Температура. Спала.

– Ты не сообщила об этом в систему, – сказала Алиса. Тон – мягкий, но настойчивый. Как у датчика, проверяющего целостность сигнала.

– Сообщила. Утром.

Они переглянулись. Молча.

– Мы будем внимательнее следить за тобой, – сказал Марк. – Ты часть триады. Мы должны знать, что с тобой происходит.

Слова прозвучали как приказ.

– Я понимаю, – кивнула Ингрид.

Но в её глазах не было вины. Не было страха. Не было сомнений. Было что-то другое. Что-то, что нельзя было назвать. Как будто она уже не принадлежала им. Как будто она уже слышала другой ритм.

Они направились ко входу в школу. Но у самой двери Ингрид остановилась.

– Подождите, – сказала она.

Они обернулись.

Свет позади неё очертил её силуэт, как будто она стояла на пороге между двумя мирами.

– У меня официальное задание. От Поупа. По экологической гигиене.

– Какое? – спросил Марк.

– Нужно собрать листья женьшеня. В зоне №7.

– Женьшеня? – переспросила Алиса. Её голос дрогнул. Это название прозвучало как заклинание. Как воспоминание о мире, которого не должно существовать.

– Да. Редкое растение. Почти исчезло.

Она сделала паузу.

– Но Поуп сказал, что там ещё остались экземпляры. В глухом лесу.

Она говорила тихо. Но каждое её слово врезалось в тишину, как семя в камень.

– Поуп сказал, что будет безопаснее и эффективнее, если триада пойдёт вместе.

– Когда? – спросил он.

– Завтра. Утром. В воскресенье.

– Но в два часа дня мы должны быть на работе, – напомнила Алиса.

– Успеем, – сказала Ингрид. – Если выйдем в семь.

Она назвала время, как будто давно всё рассчитала. Как будто ждала этого. Как будто этот момент был не заданием. А вызовом.

– Хорошо, – сказал Марк.

– Мы пойдём, – добавила Алиса.

Они пошли в школу.

Глава 4. Тишина под землёй

Лес, который система обозначала как «Зона №7», не имел ничего общего с теми иллюстрациями, что были на страницах учебников. Там деревья росли в идеальных рядах, как солдаты на параде, их кроны были подстрижены до геометрической точности, а под ногами – не земля, а мягкий, серый синтетический покров, имитирующий мох. Всё в тех изображениях дышало порядком, предсказуемостью и безопасностью.

Здесь же – всё было иначе. «Зона №7» была запретной. Ученикам сюда разрешалось ходить только после одобрения директора и учителя, который дал задание в лесу.

Ингрид шла впереди, её шаги были уверенными, хотя под ногами хрустела хвоя, а ветви нависали так низко, что царапали плечи. В правой руке она несла небольшую тканевую сумку, из грубой, слегка выцветшей ткани.

– Далеко нам идти? – спросил Марк, и его голос прозвучал чуть громче, чем следовало. Он тут же замолчал.

Ему было не по себе. Каждый его шаг здесь был бунтом против привычного порядка. В городе всё было чётко: ровные линии улиц, серые стены модульных домов. Там не было места случайности. Там не было места хаосу. А здесь повсюду царил беспорядок. Деревья росли как хотели – криво, вразнобой, их ветви тянулись во все стороны, словно руки безымянных, забытых существ, пытающихся за что-то ухватиться в этом мире. Никто их не подстригал. Никто не планировал их расположение.

Марк не переставал повторять про себя: «Деревья – символ роста. Рост – это риск перемен». Это была мантра, которую ему внушили ещё в детстве. Но сейчас, стоя под нависшим куполом из листьев и ветвей, он впервые почувствовал, что мантра дрожит.

– Идти не так далеко, – ответила Ингрид, не оборачиваясь. Её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалось напряжение, как в натянутой до предела струне. – В этом лесу много редких растений. Как раз то, что мне поручил собрать Поуп – женьшень.

Ингрид подошла к огромному дубу, ствол которого был покрыт трещинами, как лицо старика, изборождённое морщинами. Одна из трещин особенно выделялась – широкая, тёмная, изогнутая, словно пасть, готовая проглотить любого, кто подойдёт слишком близко.

Она опустилась на колени, отодвинула ветку – и замерла.

Там, у корней дуба, почти сливаясь с землёй, лежал гранитный камень. Он был чуть темнее остальных, с гладкой, почти неестественно ровной поверхностью. Казалось, он не лежит на земле, а врос в неё. Как будто его здесь поставили. Намеренно. Давно.

– Вот он, – сказала Ингрид, указывая на камень. – Здесь я решила передохнуть, пока искала в прошлый раз растение Венерин башмачок. И нашла потайной вход.

Она провела ладонью по холодной поверхности и нажала на камень.

Раздался лёгкий скрежет, словно внутри земли проснулся механизм, дремавший веками. Камень поддался. Медленно, почти бесшумно он сдвинулся в сторону, открывая под собой чёрный провал.

– Пойдёмте, – сказала она. – Вам нужно это увидеть. Это потайной бункер. Там вы узнаете правду.

Достав из сумки три фонаря, она раздала их всем. Перед ними был узкий проход, уходящий вглубь земли. Воздух, поднимавшийся изнутри, был холодным, сухим, с привкусом металла. Ни звуков. Ни отблесков света. Только тьма, плотная, как вата.

Марк не мог поверить своим глазам. Слово “бункер” повисло в воздухе – тяжёлое, липкое, как туман над болотом, полное недосказанности. Он даже не сразу понял, что остановился. Только почувствовал, как сердце забилось в груди, как зашумело в ушах, словно пытаясь вырваться наружу. Часы на его руке начали работать. Зуд побежал по позвоночнику, плечам и шее. Тогда он вспомнил голос учителя Эрроу:

– Когда приходит тревога – не борись с ней. Остановись. Закрой глаза. Сделай вдох… на счёт четыре. Задержи… три… Выдох… на счёт шесть. Медленно.

Он замер. Сжал пальцы, потом разжал. Закрыл глаза. Выдох… один… два… три… четыре.

Холодный воздух ворвался в лёгкие, словно первый глоток свободы. Задержка… один… два… три. Тишина внутри. Вдох… один… два… три… четыре… пять… шесть. Медленно. Плавно.

Трепет в груди стал слабее. Сердце постепенно возвращалось в привычный ритм. Он открыл глаза. Перед ним – ствол старой липы, покрытый мхом. Зелёный. Спокойный.

– Что происходит? – вырвалось у Алисы. Она сама успокаивалась тем же способом.

– Марк, Алиса, – произнесла Ингрид так тихо, что казалось, будто лес поглотил этот звук, – я знаю, что вы не понимаете. Но нужно идти. Я должна вам это показать.

Она начала спускаться. Фонарь в её руке дрожал, отбрасывая дрожащие тени на стены прохода. Марк, поколебавшись, последовал за ней. Его ноги, казалось, помнили, как ходить без разрешения. Алиса стояла и смотрела им вслед. Но что-то потянуло её к ним – и она пошла в темноту.

Ступени были узкими. Металл, который когда-то, вероятно, блестел от новизны, теперь покрылся ржавчиной, будто старая кожа – сухая, потрескавшаяся от времени. Каждый шаг сопровождался скрипом. С каждым шагом воздух становился всё холоднее. На пятнадцатой ступени свет полностью исчез. Остались только лучи их фонариков, рассекающие тьму.

У двери они остановились. Она была открыта – массивная, безымянная, словно выросшая из самой скалы. Металлическая, толщиной в ладонь. На ней не было ни замка, ни цифрового интерфейса.

Они вошли. Воздух внутри был тяжёлым. Он не просто пах затхлостью – он давил. Стены – бетонные, в некоторых местах небольшие трещины. Пол – холодный. Свет тусклый, от двух ламп на потолке, мерцающих, как умирающие звёзды, цепляющиеся за последние нити жизни.

Алиса и Марк стояли посреди бункера, словно в ловушке времени. Не в ловушке тела – нет. Их тела были целы. Но их души… их души внезапно очнулись. Воздух был неподвижен, но в нём чувствовалось движение – не ветер, не сквозняк, а движение мыслей. Мыслей, которые, словно пыль, поднимались из самых глубин сознания.

Алиса первой почувствовала это – не зуд, не боль, а что-то другое. Она вдохнула – и в груди что-то сжалось, как будто сердце вдруг вспомнило, зачем оно бьётся. Не потому, что так положено. Не потому, что часы отсчитывают ритм. А потому, что оно хочет. Её глаза расширились. Она посмотрела на Марка – и в этот момент поняла, что он чувствует то же самое.

– Что это? – прошептала она, сжимая пальцами край старого стола, словно боялась, что пол уйдёт у неё из-под ног, а вместе с ним – и весь знакомый ей мир.

Марк не ответил. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то странное – не просто удивление, а страх. Глубокий, первобытный страх перед тем, что не вписывается в схему. Часы молчали.

– Это… аномалия, – выдавил он, стараясь говорить спокойно, но голос дрожал. – Мы должны уйти. Это нарушение. Часы не реагируют. Это неестественно.

Он сделал шаг назад. Его пальцы сжали ремешок часов – тех самых, что отсчитывали его жизнь по минутам, по вдохам, по шагам. Он пытался проверить, работают ли они. Но они не отвечали. Не вибрировали. Не предупреждали.

– Это… это ошибка, – сказал он, но уже неуверенно, как будто сам начал сомневаться в своих словах. – Мы нарушили порядок. Мы в опасности.

Алиса и Марк развернулись к двери, уже представляя, как выйдут на улицу, как всё вернётся на свои места. Но у самого выхода что-то заставило их остановиться.

Ингрид встала перед ними. Не грубо. Не агрессивно. Просто встала – как будто была частью этой стены, этого молчания, этой истины. Её фигура, освещённая светом фонарика, казалась почти призрачной, но взгляд был твёрд, как сталь.

– Вы не должны уходить, – сказала она. – Не сейчас.

– Мы нарушили порядок, – сказал Марк, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. – Часы не работают. Это системная ошибка.

– Нет, – тихо ответила Ингрид. – Это не ошибка. Это правда.

Она подошла ближе – её лицо было спокойным, но в глазах горел огонь – не страх, не гнев, а уверенность. Та самая уверенность, которая рождается не из знания, а из понимания.

– Вы чувствуете, – сказала она. – И это не аномалия. Это нормально.

– Но система говорит, что чувства – это угроза, – возразила Алиса.

– А что, если система врёт? – спросила Ингрид.

Вопрос повис в воздухе.

– Что, если всё, чему нас учили, – это не истина, а способ выжить? Что, если мы не живём, а просто не умираем?

Она посмотрела на них по очереди – сначала на Алису, потом на Марка – и в её взгляде не было осуждения. Только печаль. И надежда.

– Я привела вас сюда не для того, чтобы вы ушли. Я привела вас сюда, чтобы вы поняли. Чтобы вы увидели. Чтобы вы почувствовали и поверили. Что это возможно. Что мы можем быть чем-то большим, чем просто триада. Большим, чем просто тела с часами на руках.

Тишина повисла в бункере, как пыль после взрыва.

Ингрид улыбнулась. Настоящая улыбка. Тихая, почти робкая, но живая.

– Останьтесь здесь, – сказала она. – Пока вы не поймёте, кто вы на самом деле.

Алиса и Марк остались.

И в этот момент в тёмном бункере, среди пыли, и засохшей краски, произошло нечто такое, чего не зафиксировали ни спутники, ни часы, ни система. Не потому, что это было слишком слабым, а напротив – слишком сильным. Слишком человечным.

Произошло пробуждение. Не громкое, без вспышек и тревожных сигналов. Пробуждение тихое, как первый вдох после долгого сна. Оно началось не в теле, а глубже – в том самом месте, где, по утверждению системы, ничего не должно было быть: в душе.

Ингрид направила фонарь на жилую комнату. У стены стояли две узкие койки. Алиса подошла ближе, осторожно, словно боялась разбудить призраков.

– Здесь кто-то спал, – прошептала она, и в её голосе прозвучало не просто удивление, а трепет.

– Да, – кивнула Ингрид. – Ариана и её отец. Они прожили здесь четыре месяца. О них я расскажу позже.

Посреди комнаты стояли стол и стулья. Стол покрыт царапинами. На нём – чашка с остатками чая, который стал тёмной коркой. Рядом учебник по математике с закладкой в виде сухого цветка, карандаш.

На стене висела картина. Не плакат, не инструкция – а картина. Окно с красивым морским пейзажем на рассвете. Небо – розово-золотое, волны – тихие, почти ласковые. Оно было нарисовано с такой любовью, с такой тоской, что казалось, будто само стекло окна дышит. Рядом с «окном» стоял мольберт – старый, покосившийся, но крепкий, как вера.

– Вот здесь она рисовала, – сказала Ингрид, подойдя к мольберту. Её пальцы едва коснулись края картины.

– Почему окно? – спросил Марк, и в его голосе впервые прозвучало не подозрение, а искреннее недоумение.

– Чтобы не сойти с ума, – ответила Ингрид. – Без неба люди теряют связь с реальностью.

На мольберте стоял холст. На нём изображена девушка со светлыми волосами, собранными в небрежный пучок, с голубыми глазами, полными вопросов, как будто она смотрит не на зрителя, а внутрь себя. Худенькая, в простом платье. Улыбка – тонкая, едва заметная, не доходящая до глаз. Как будто она боится радоваться.

Кисти лежали в старой банке из-под кофе – ржавой, с облупившейся этикеткой. Краски высохли и превратились в твёрдые комочки, холст потрескался. Алиса взяла одну кисть. Она была лёгкой, почти невесомой, но в руке ощущалась как живая.

– Она рисовала себя, – прошептала она.

– Зачем она рисовала? – непонимающе спросил Марк. Он, как и многие воспринимали искусство чем-то вроде ошибки в коде – лишним, ненужным, опасным.

– Потому что она чувствовала, – ответила Ингрид.

– Что она чувствовала? – Марк посмотрел на неё своими серыми глазами.

– Всё, – сказала Ингрид, не отрывая взгляда от холста. – Просто… всё. Радость. Страх. Тоску. Надежду. Боль.

– Здесь трещины, – заметила Алиса, проводя пальцем по поверхности холста.

– Да, – кивнула Ингрид. – Краски высохли за эти годы. Но картина осталась.

Они зашли в соседнюю комнату – кладовую. Там пахло затхлостью и забвением. Полки, когда-то аккуратные, теперь покосились под тяжестью времени. Консервы в ржавых банках – пустые, крышки сорваны. Мешочки из-под сухофруктов – порваны, внутри – только пыль и воспоминания о сладости. Пустые пакеты из-под круп, сахара, соли – всё, что осталось от жизни, сведённой к выживанию. На полке – старая аптечка с надписью «Первая помощь», выцветшей почти до неузнаваемости. Рядом набор инструментов – ключи, отвёртки – всё аккуратно сложено, как будто хозяева верили, что однажды им снова понадобится чинить мир.

– Сколько нам ещё ждать? – спросил Марк, сжимая предплечья, словно пытаясь сохранить тепло. – Откуда ты всё это знаешь?

Руки чесались – не от грязи и не от укусов, а от холода, который проникал под кожу, липкий и тягучий. Это был холод одиночества. Холод правды.

Ингрид медленно подошла к деревянному комоду в углу бункера, словно боясь потревожить прошлое. Верхний ящик тихо скрипнул, когда она его открыла. Внутри была тетрадь.

– Здесь все ответы, – прошептала она, глядя на тетрадь в своих руках. – Я назвала её… «Эмоциональный отчёт».

Её голос дрогнул, но не от страха, а от чего-то более глубокого. От признания. От тяжести, которую она слишком долго несла на себе.

Марк подошёл ближе. Его внимание было приковано к обложке тетради, которую держала Ингрид. На ней были нарисованы цветы – выцветшие, но всё ещё узнаваемые: ромашки, колокольчики, веточка лаванды. Что-то домашнее, почти уютное в этом забытом месте.

– Почему так? – спросил он.

– Потому что она писала о чувствах, – объяснила Ингрид. Её голос был мягким, но в нём звучала сталь – сталь тех, кто уже прошёл через боль и вышел из неё не сломленным, а закалённым.

– Но в системе «чувства» – это аномалия, – возразил Марк, и в его словах всё ещё слышалась привычная логика.

– Здесь – норма, – сказала Ингрид.

Она открыла первую страницу.

«2030 год. 26 августа. Мне 12 лет. Утром я гуляла с Ритой в парке. Мы играли в прятки. Но скоро снова надо идти в школу».

Марк перелистнул. На одной из страниц бросилась в глаза запись:

«После школы я рисовала – акварелью. Папа сказал, что я талантлива».

Марк не до конца понимал эти слова – не потому, что не знал их значения, а потому, что они не вписывались в его внутреннюю картину мира. «Талантливая» – это не метрика, не коэффициент эффективности, не уровень адаптации. Это… признание. Личное. Тёплое.