Козьи байки

Хиг вздрагивал при каждом «взрыве». Это был сдавленный, плотный хлопок, как если бы лопнул огромный пузырь под водой. После каждого такого звука в воздухе на несколько секунд повисал запах влажной земли, смолы и чего-то металлического, острого.

Веха наблюдал, не отрываясь. Его глаза, привыкшие к полумраку подземелий, улавливали то, что другие могли счесть игрой тени. Он видел, как одно из деревьев на опушке – похожее на сплетение окаменевших мышц – оторвало от земли клубки корней, похожие на сведённые судорогой пальцы, и, скрипя, сползло на протоптанную копытами тропу. Оно двинулось, медленно и непреклонно, как слепой титан, его ствол слегка вращался, вживляя в почву микроскопические споры-якоря. Лес дышал. И перемещался.

– Смотри, – его голос прозвучал тихо, не нарушая ритуала наблюдения.

В этот момент очередной ствол, в двадцати шагах от них, содрогнулся. Сначала по его коре пробежала сеть серебристых трещин. Они светились изнутри, как схемы на каком-то непостижимом механизме. Потом раздался хлопок. Древесная плоть разошлась, как лепестки чудовищного цветка, обнажив на мгновение ядро – пульсирующий, волокнистый сгусток, испещрённый жилками биолюминесценции. Пространство внутри этого «цветка» исказилось, затянулось дрожащей, словно жидкой, плёнкой.

Дерево медленно рухнуло на бок, и «лепестки» начали смыкаться, затягивая рану.

– Прорвали оболочку, – сказал Веха.

Хиг повернул к нему голову, и в его стальных глазах впервые мелькнул профессиональный интерес, заглушивший на миг хроническую боль.

– Возле сердцевины, – Веха сделал точный, режущий жест пальцем в воздухе, – формируется кокон. Не магия в её герметичном понимании. Симбиоз. Микроскопические грибы, бактерии, насекомые-литофаги… Они настолько плотно переплетены, что создают поле когерентной вибрации. Оно сдерживает внутреннее давление, пока ствол растёт и кристаллизуется.

Хиг медленно выдохнул, его взгляд метнулся к упавшему гиганту, будто пытаясь разглядеть эту невидимую армию.

– В момент разрыва, – голос Вехи стал ещё тише, будто он боялся спугнуть саму мысль, – кокон расширяется, пытаясь локализовать ущерб. И становится уязвимым. Малейшее вмешательство извне… камень, метко брошенный, луч света, сфокусированный линзой… и процесс регенерации, пойдёт иным путём. Дерево может искривиться, вздуться опухолью новой формы… или погибнуть.

Он поднял руку, пальцы его слегка дрожали от концентрации, будто он нащупывал невидимые нити. Затем провёл ладонью по воздуху перед собой, в метре от земли, описывая дугу.

– Вот в этот момент, в этот самый миг расширения, его и пронзили. Чем-то быстрым, целенаправленным и… живым.

Пространство там, где прошла его рука, задрожало, как поверхность воды. И проявилось.

Между ними, в позе замершего в прыжке существа, завис крыс. Он был облачён в рваный, когда-то серый балахон, пропитанный запахом дыма, сырой земли и немытого меха. Но пояс на нём был добротный, из тёмной, жированной кожи, с чёткой тиснёной каймой. На поясе – простой мясницкий нож в потёртых ножнах и фляга из чёрного металла, испещрённая мелкими, нечитаемыми зарубками. В его пустых, чёрных глазницах застыло выражение нечеловеческой сосредоточенности.

Хиг лишь чуть прищурился, оценивая качество фляги.

Веха перевёл взгляд в сторону. Из-за ствола, где только что взорвалось дерево, вышел другой. Тучный, массивный, с широкой, почти квадратной мордой. Его шерсть отливала грязным серебром, а на плече он нёс нечто вроде котомки, сплетённой из жил и покрытой воском. Он тяжело, но беззвучно ступил на поляну, остановился перед Хигом и сбросил ношу. Поклон его был деловым – короткий, чёткий кивок головы.

– Что меняешь? – спросил Веха.

– Зубы, – ответил Хиг, уже наклоняясь к котомке. Он развязал шнур, не глядя на тучного крыса, и высыпал на свою ладонь несколько образцов. – На севере, за Чёрным хребтом, снова передел карты. Мой… компаньон, – он сделал микроскопическую паузу перед словом, – прочёсывает эти поля. Мертвецам хорошие зубы ни к чему, а знать выложит за них хорошие деньги. Ещё поблагодарит и одарит, если будет в прекрасном расположении духа.

Он бросил зубы обратно в котомку.

– Твои тоже с полей? – спросил Веха, предполагая ответ.

Хиг улыбнулся. На этот раз это была не та фарфоровая трещина, что «сияла» в подземелье. Это была улыбка усталого профессионала, который видит в собеседнике понимающую сторону.

– С других.

Тучный крыс, не дожидаясь дальнейших слов, постучал костяным набалдашником своей короткой палки по ближайшему ящику. Из тени под другими деревьями вышли ещё трое. Меньшие, проворные, с цепкими пальцами и живыми, быстрыми глазами. Они молча, с почтительной эффективностью, начали вскрывать ящики. Взвешивали на ладони ржавые шестерни, нюхали засохшие травы, прикладывали к уху тихонько звенящие стеклянные ампулы. Их общение состояло из щелчков, лёгких поскрёбываний когтями по дереву и редких гортанных звуков.

Один из младших крысов, самый мелкий и шустрый, вдруг подбежал к Вехе и без всякого страха положил свою узкую, тёплую голову ему на колени. Веха, не глядя на него, автоматически поднял руку, чтобы потереть за ухом… и замер.

Что-то лёгкое, как паутина, коснулось его плеча. Затем щеки. Он медленно отвел руку от головы крыса и поднёс её к лицу. К бледным, тонким пальцам прилипли несколько прядей его собственных волос. Они были безжизненными, сухими, как солома.

Веха провёл ладонью ото лба к затылку. И его волосы – густые, ещё недавно тёмные – спали. Осыпались, единым, тихим потоком, будто осенняя листва с мёртвого дерева. Они легли ему на плечи, на колени, на пыльную землю. На его голове остался лишь бледный, гладкий череп, покрытый редким пушком.

Тишина на поляне стала абсолютной. Даже лес замер.

Мелкий крыс на коленях отпрянул, зашипел и, пятясь, скрылся в тени. Его сородичи застыли, уставившись на Веху. В их чёрных глазах не было страха. Был трепет. Почти религиозный ужас и признание.

Тучный крыс смотрел на Веху уже не как на придаток к Хигу. Его собственный хвост, обычно подвижный и выразительный, застыл неподвижно, как плеть.

Веха просто отряхнул с колен остатки волос. Движение было спокойным, будто он смахнул пыль.

Хиг, который наблюдал за этим, молча, тяжело поднялся с ящика. Он просто принял этот факт, как принимал взрывы деревьев и торговлю зубами. Он потянулся к трости.

– Твой, – его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Он указал тростью на свою лошадь, мирно щипавшую жухлую траву у края поляны. – Телега тоже.

Тучный крыс медленно, очень медленно кивнул, не отрывая взгляда от Вехи.

– Проведёшь нас? – спросил Веха. Его голос, лишённый теперь даже этой малой оправы из волос, прозвучал голо, чисто и неоспоримо. Он был похож на стук голого камня о голый камень.

Тучный крыс перевёл взгляд на Хига, ища последнего подтверждения в старых, человеческих рамках сделки.

– Если не затруднит, – добавил калека, и в его тоне впервые зазвучала формальность.

Крыс кивнул. Затем он повернул голову и издал короткий, отрывистый звук, похожий на щелчок камушка. Один из его шагнул вперёд. Он посмотрел на Веху, потом на тропу, уходящую в самую чащу, где стволы сдвигались так плотно, что между ними не просунуть лезвия ножа. И поманил их за собой, в глухую, дышащую пасть Живого Леса.

Слово «живой» не отражало сути леса. Он был кормильцем. Неявной, но такой желанной, вожделенной поддержкой. Его воздух был густ, как бульон из забытых витаминов; мох под ногами пружинил, отдавая в ступни волны смиренной энергии. Здесь можно было забыть о хлебе, о времени, о тяготе собственного тела. Здесь организм вспоминал, каким он должен был быть: совершенным, сытым, отдохнувшим.

Но у этой щедрости была цена. Лес ненавидел гостей. Холодной, безличной отверженностью чужеродной клетки. Он терпел «крыс», ибо они были его паразитами-симбионтами, белыми кровяными тельцами в его организме. Он чувствовал их тоннели как свои сосуды, их запах – как собственный феромон. А этих двоих – он ощущал, как занозу, которую его соки медленно, неумолимо выталкивали к краю.

Проводник-крыс петлял по оврагам, пролезал под корнями, замирал, ждал, пока впереди с тихим хрустом лопнет и перестроится ствол-заслон. Он был живым дренажным каналом.

Хиг шёл, и тело его, годами коварное и предательское, вдруг умолкло. Боль в колене отступила, будто её вымыли из сустава. Ломота в костях растворилась. Он перестал опираться на трость, нёс её в руке, как странный, ненужный жезл. Он дышал полной грудью, и каждый вдох был как глоток холодного, чистого вина после долгого похмелья. Он почти молодился на глазах, морщины разглаживались, взгляд прояснялся.

Веха шёл рядом. Он чувствовал, как его истощённое тело, этот скелет, обтянутый пергаментом, наполняется. Мышцы, забытые и атрофированные, наливались тихой силой, сухожилия пели от натяжения. Кости, источенные годами плохой пищи и отчаяния, тянулись и крепчали, слышно похрустывая. Он расстегнул пояс – живот упруго выпрямился, рёбра скрылись под слоем новой плоти. Он посмотрел на свои руки. Руки землепашца. Руки воина. Руки, которых у него не было со времён, когда его истинное имя срывалось с уст.

К утру крыс вывел их к опушке.

Веха остановился и низко поклонился проводнику. Благодарность равного, признающего услугу.

Хиг протёр глаза, силясь узнать в этом крепком, прямом мужчине с царственной осанкой своего согбенного раба. Зверь, к удивлению калеки, поклонился Вехе в ответ – глубоко, почти до земли, – и тут же, не глядя на Хига, метнулся обратно в чащу, будто его отпустили с поводка.

Веха заметил смятение в стальных глазах Хига. Но промолчал. Будто это молчание и было финальным штрихом в картине, которую он писал с момента той клетки.

Через несколько часов они вышли к Полям Покаяния. Хиг снова ковылял, опираясь на трость – благодетельность леса испарялась с каждым шагом по мёртвой земле, оставляя после себя лишь горький осадок утраты. Боль вернулась, острее прежней, как бы намекая на долгий заём, который теперь придётся оплачивать с процентами.

Араса ждала их, восседая на горбе одной из каменных скорбей. На сотню таких же застывших фигур взирала с постамента каменная дева. Её руки, некогда сжимавшие у груди что-то дорогое, были отбиты. Её женское тело ниже пояса переходило в грубую, слизеподобную форму, пронизанную открытым эмбриональным каналом. Внутри, навеки застыв в попытке рождения, корчилось иное существо – такое же окаменевшее, такое же безнадёжное.

– Долго, – бросила девушка, спрыгивая вниз. Пыль веков взметнулась у её сапог.

– Нужно было решить кое-какие дела, – отозвался Хиг, его голос снова стал сухим и надтреснутым, как и раньше.

Араса скользнула взглядом по Вехе. Её брови чуть приподнялись.

Кажется, он выглядит иначе, – мелькнуло у неё, но она отогнала мысль. Игра света. Усталость.

– Так куда нам? – спросила она, и в её тоне прозвучало нетерпение дельца, чьё время стоит денег.

Веха не ответил. Он будто заворожённый отшатнулся от них, его взгляд устремился куда-то вдаль. Он сделал шаг, потом другой.

– Слышите? – его голос был далёким, как эхо из колодца.

– Что? – нахмурилась Араса.

– Песню.

Он пошёл, огибая статуи, как сомнамбула, ведомый незримой нитью. Его шаги были твёрдыми, несмотря на рыхлую почву.

– Что за бред? – прошептала Араса Хигу, но уже пошла за ним, чувствуя, как лёд суеверия скребёт ей по спине.

Хиг, ковыляя, лишь покачал головой. Его острый ум теперь видел лишь ошибку. Данные не сходились. Формула ломалась.

– Что-то неладное творится, – скрипуче сказал он, когда они немного отстали.

– Значит, мне не показалось, – её шёпот был резок.

– Да, – коротко бросил Хиг.

Веха спустился в низину, где древнее море, уставшее от вечности, вгрызалось в берег апатичными, солёными волнами. Он остановился на самом краю, где вода лизала потрёпанные временем камни.

– Я оставил его здесь, – сказал он громко, но не им. Морю. Земле. Памяти. Мгновению, что казалось замерло в ожидании его возвращения.