Козьи байки

Дмитрий Золотарев

Козьи байки

Глава 1: Узник

1

Глубокий, темно-фиолетовый аметист, холодный и бездонный, как ночное небо в горах, лежал в ложбинке её ключиц. Он был единственной каплей цвета в этом царстве серости и ржавчины, ироническим знаком её неприкосновенности. Молодая особа из высшего света. Даже здесь, в этом зловонном подземелье, среди тяжёлых клеток и скрипящих от ржавчины прутьев, её осанка была безупречна – стальной стержень, обёрнутый в бархат и шёлк. Она скользила, едва касаясь грязного пола, словно пытаясь не впитать в кожу саму ауру этого места.

Мужчина, прильнувший к холодному металлу, чтобы разглядеть очередного посетителя, отметил про себя: «Хорошо обучена. Очень хорошо. Держит лицо». Ему отчаянно хотелось, чтобы за этой маской скрывался не просто каприз, а ум. Хитрость. Жажда большего, чем просто очередное украшение.

Она плыла вдоль клеток, и её взгляд – равнодушный, оценивающий, как у покупателя на овощном рынке, – скользнул по его лицу и тут же отпрянул. В нём не было отвращения. Было пустое место. И это было хуже любого презрения. Его собственное тело, прикрытое лохмотьями, пахнущее потом и отчаянием, казалось ему сейчас главным врагом. И тогда он совершил отчаянный, безрассудный жест – метнул руку между прутьев и схватил воздушную ткань её кринолина.

Раздался глухой стук, и в костяшках его пальцев вспыхнула тупая, обжигающая боль. Тяжёлая дубинка хозяина лавки, всегда находившегося на шаг позади клиентки, легла точно по цели. Мужчина втянул изуродованную руку, зажав в кулаке лишь горсть воздуха. Но это сработало – её взгляд, наконец, остановился на нём. Холодный, любопытный, как у учёного, рассматривающего странный образец.

– Камень, – прохрипел он. – Аметист. Я знаю, где рождаются такие. Не россыпи. Маточные жилы. Цельные жеоды, из которых можно выпиливать сердцевины. Хватит, чтобы заполнить не одну, а две, а то и три телеги.

Она чуть склонила голову набок. Палец в кружевной перчатке невольно потянулся к фиолетовому камню на своей шее, коснулся его. Её мысли были ясны, как расчёт в бухгалтерской книге: «Чернь не знает слов «жеода» и «маточная жила». Их словарь – «блестит», «тяжёлый».

Чувствуя крючок, зацепившийся за край её интереса, он продолжал, сбрасывая слова, как отмеренные унции драгоценного песка:

– Я могу указать дорогу. Провести. Всё, что прошу – ключ от этой клетки. Я обойдусь дешевле самого завалящего мула, – он попытался растянуть губы в подобие улыбки, и этот жест обнажил его жуткую гримасу нужды. – Посмотрите на меня. Товар, прямо скажем, испорченный. Но я предлагаю вам не раба. Я предлагаю монополию. Вы сможете диктовать цены всему кварталу ювелиров. Родить новый рынок и стать его единственной матерью.

Её глаза, ледяные и ясные, медленно перевели взгляд с него на хозяина лавки, стоявшего с дубинкой наготове.

– Он мне такого не предлагал, – буркнул тот, избегая её взгляда, и в его голосе послышалась затравленная злоба.

Девушка ещё на мгновение задержалась. Её взгляд скользнул по его обветренному лицу, задержался на глазах – не тусклых, как у сломленных, а горящих лихорадочным, почти безумным огнём азарта. Затем она выпрямилась. Её плечи вновь расправились, подбородок приподнялся. Она повернулась и, не сказав ни слова, поплыла дальше, к следующей клетке, к следующему несчастью.

– Пакт! – его хриплый крик бросился ей вслед, ударившись о сырые своды потолка. – Клятву кровью! Клятву на жизни! – Его голос сорвался в сдавленный, страстный шёпот, предназначенный только для её ушей, хотя она уже почти скрылась из виду. – Всё, что мне нужно, – это свобода. Воздух, который ничего не стоит. И вы получите всё.

– Что только не скажет раб, лишь бы выбраться из клетки, – прозвучало рядом.

Голос был тихий, жидкий, как сырой туман, поднимающийся от грязного пола. Было в нём странное любопытство, холодное и методичное.

У клетки стоял приземистый мужчина, опираясь на трость с набалдашником из пожелтевшей кости. Он переминался, и каждый перенос веса на больную ногу отзывался тихим стоном в дереве трости и сдавленным хрустом где-то глубоко в теле. Его платье было добротным, но выцветшим, и пахло оно лекарственной пылью, камфарой и старостью.

Калека, – метнулась мысль у пленника, быстрая и презрительная. Но взгляд его, скользнув по лицу незнакомца, споткнулся о глаза. Они были того же мутно-стального цвета, что и прутья клетки, и так же неподвижны. В них не читалось ни жалости, ни отвращения – только та же бездонная, аналитическая пустота, что и у ушедшей девицы. Но если её пустота была от холода и пресыщения, то эта – от долгого, внимательного изучения тлена.

– Верно, – выдавил пленник, заставляя свой хриплый голос звучать твёрже. – Времени в избытке. А если повезло с мозгами, то и вариантов тоже.

Мужчина за прутьями улыбнулся. Это было медленное движение – губы растянулись, обнажив аккуратные, слишком ровные зубы. Улыбка не дошла до его стальных глаз. Она была похожа на трещину на глазури старого фарфора.

И в этот миг пленника пронзило острое, почти физическое ощущение: они поменялись местами. Он, сжавший в кулаке горсть вонючего воздуха, запертый в железном ящике, – был на свободе. Свободе отчаяния, которое, как кислота, сожгло всё лишнее, оставив лишь голую, жгучую волю. А этот человек с тростью, этот костяной набалдашник, эта пыльная камфара – они и были его клеткой. Невидимой, но оттого не менее прочной. Клеткой из немощи, устоявшегося порядка и тихой, методичной смерти.

Лёгкий стон трости в грязи был единственным ответом на несколько секунд.

– Умные слова для товара в клетке, – наконец произнес калека. Его голос был ровным, как поверхность старого зеркала. – «Варианты». Интересно, сколько их у вас осталось, кроме как швыряться терминами в прохожих?

– Достаточно. Вот ещё один: я легко могу отличить того, кто покупает рабов, от того, кто их сторожит. – Пленник говорил тихо, каждое слово было отточено, как лезвие.

Уголок рта собеседника дрогнул. Не улыбка – скорее отсвет внутренней гримасы.

– Сторож? Нет. Я здесь по той же причине, что и она. Интересуюсь. Только её интересует блеск. Меня – обратная форма этого свечения.

– И что же вы разглядели в моём?

– Отчаяние, которое маскируется под расчёт. Азарт игрока, поставившего на кон последнее – самого себя. Это всегда выглядит… ярко. Почти убедительно.

Пленник прислонился к холодным прутьям, пытаясь выглядеть непринуждённо, насколько это позволено человеку в его ситуации.

– Убедительность – вопрос цены для слушателя. Ей нужны переменные. Я предлагаю ей константу. Это простая арифметика, а не азарт.

– Арифметика, – повторил калека задумчиво. – Да. Вы сложили себя, свои знания и свою свободу. Получили сумму под названием «шанс». Я же занимаюсь вычитанием. От человека отнимают одежду, имя, достоинство… Что остаётся в остатке? Вот это меня занимает. В вашем случае – пока довольно много. Но это временно.

– Ваша математика ничтожна. Она ведёт к нулю.

– Всё ведёт к нулю, – тяжело выдохнут калека. – Вы тоже совсем скоро израсходуете себя. Но, – он чуть наклонился, так что пленник теперь мог разглядеть его лицо, – я хочу немного растянуть этот момент.

Тишина повисла между ними густой, липкой субстанцией, в которой слова о «вычитании» и «нуле» продолжали вибрировать, как струны после удара.

Калека не двигался. Его мутно-стальные глаза, неподвижные, как гвозди, впились в пленника. Казалось, он проводил какую-то последнюю, итоговую калькуляцию. Воздух в подземелье застыл, запах гнили, ржавчины и камфары сплавился в единый, удушливый букет.

Затем, безо всякого предупреждения, калека медленно, с болезненной точностью, развернулся. Дерево трости застонало под его весом, костяной набалдашник сверкнул тускло, как старый зуб. Он заковылял – каждый шаг его был отдельным, тщательно продуманным усилием, маленькой победой воли над немощью плоти. Он направился к хозяину лавки, который, отойдя после инцидента с девушкой (она так никого и не купила), теперь снова замер у своего грязного прилавка, нервно потирая ладонь о черенок дубинки.

Диалога почти не было слышно. Только низкое, ворчание хозяина и ровный, безжизненный голос калеки, прорезающий гулкое пространство. Пленник, прильнув к прутьям, ловил лишь обрывки: «…да, этого…», «…дальний загон…», «…порча на товаре учтена…».

Хозяин кивал, его взгляд скользнул в сторону клетки, мелькнуло что-то вроде удивления, смешанного с циничной усмешкой. Он что-то сосчитал на пальцах, загибая толстые, грязные персты. Калека в ответ лишь слегка кивнул. Денег не было видно – ни кошеля, ни пересчета монет. Произошел лишь некий безмолвный акт соглашения, понятный только этим двум обитателям подпольного мира. Обмен, лишенный даже видимости азарта или спора. Чистая бухгалтерия, как и предсказывал пленник.

Хозяин, тяжело вздохнув, потянулся к груде ключей, висевших на кольце у его пояса. Металл звякнул тускло и печально. Он выбрал один – длинный, темный, покрытый слоем жирной грязи. Затем, бросив на калеку взгляд, полный какого-то странного, почти суеверного раздражения, он заковылял к клетке.

Звук ключа, входящего в скважину, был неестественно громким в этой тишине. Скрип поворота – медленным, мучительным. Замок щелкнул с глухим, окончательным звуком.

– Выходи, – буркнул хозяин, отступая на шаг и сжимая дубинку, на всякий случай.

Дверь просто отъехала на пару дюймов, создав черную щель на фоне тусклого света факелов. Пленник замер. Эта щель была теперь страшнее, чем сама клетка. За ней была другая тюрьма, олицетворенная человеком с тростью.

Калека не приближался. Он ждал, опершись на свою палку, на лице – все та же фарфоровая трещина улыбки. Он покупал не сильного раба, которого нужно усмирять. Он покупал явление – отчаяние, волю, азарт. И теперь наблюдал, как этот феномен будет реагировать на смену условий эксперимента.

Пленник выполз на свободу. На воздух. Воздух, который так дорого ему стоил.

Он взирал на них снизу-вверх, с самой глубины своего падения, как и подобает вещи, сменившей владельца. Пыль подземелья въелась в кожу, смешавшись с потом и памятью о заточении.

– Сперва – пакт? – выдохнул он, мгновенно осознав свою ошибку. Не надо было говорить. Это и так было понятно. В противном случае, интереса бы он не вызвал.

– Безусловно, – отозвался калека. Он повернул к торговцу голову, но не тело, будто скованное болью. – Угодно будет предоставить нам ваше рабочее место, любезный? Для юридических формальностей.

Торговец испустил звук, средний между хрипом и смешком.

– Место стоит монету. Чернила – вторую. Кровь отмывать – третью.

– Всё будет учтено, – голос калеки был плоским, как монета на столе. – Я же не коллекционирую долги, я их закрываю.

Их отвели к прилавку – грубой плите древесины, пропитанной запахом страха, пота и старой сделки. Пленник попытался встать, но его ноги, отвыкшие от настоящего пола, подкосились. Калека, опершись на свою трость, другой рукой дёрнул за верёвку, и с каркаса над одним из загонов сполз грязный брезент. Он мягко, словно саван, упал к ногам пленника.

– Поздравляю с освобождением, – произнёс калека. – Воспользуйся. Не каждому даруют опору в такой момент.

Пленник впился пальцами в грубую ткань. Поднялся. Доковылял до прилавка, где калека уже разложил инструменты: нож с тонким, как игла, лезвием, свернутый лист пергамента и пузырёк с чернилами, густыми и тёмными, как запёкшаяся кровь. Пергамент был старым, по краю шла кайма из выцветшей эльфийской вязи – мёртвые слова мёртвого народа, чья магия пережила их самих. Мужчина уже вписывал туда условия своим аккуратным, безличным почерком.

Жизнь. В обмен на информацию о местонахождении и подтверждённую добычу драгоценного минерала… Объёмом от одной полной телеги и более.

Пленник, стоя за его спиной, читал. Он понимал не только слова, но и сам шифр намерений, что впитывал пергамент. Контракт был безупречен и беспощаден. В нём не было лазеек, только петли.

– Имя, – процедил калека, не отрываясь от текста.

– У меня его нет.

– Невозможно. Для договора требуется идентификатор. Точка приложения силы.

– Напишите что угодно. «Раб». «Товар». «Инструмент».

Калека впервые обернулся и посмотрел на него прямо. Его стальные глаза сузились на долю секунды, будто оценивая неожиданный ход в уже решённой партии.

– Интересно, – произнёс он.

Он вернулся к пергаменту и начал новый абзац с леденящей точностью:

«За неимением у Субъекта постоянного имени или волеизъявления к его предоставлению, на время действия настоящего Договора, Субъект именуется и отзывается на условное обозначение «Веха» (далее – Исполнитель). Право изменения условного обозначения сохраняется за Заказчиком.»

Веха. Не человек, не раб. Указатель на карте. Инструмент на пути к цели.

Калека отложил перо. Поднял нож. Без колебаний, он провёл остриём по ладони своей правой руки. Под лезвием проступил, будто из глубины плоти, багровый рисунок – кольцо, вплетённое в те же эльфийские символы. Кожа треснула по линиям знака, но крови не было. Только внутренний огонь, освещающий узор изнутри. Он приложил руку к пергаменту. Пространство наполнилась запахом металла и горящего пергамента, а слова на бумаге вспыхнули и застыли, став частью самой материи листа.

Пленник – Веха – протянул свою руку, не дожидаясь приглашения. Движение было резким, почти вызывающим.

Калека замер. В его неподвижном взгляде впервые мелькнуло нечто иное, кроме расчётливого любопытства – искра неподдельного, почти профессионального интереса.

Не просто отчаяние, – думал он, – воля. Голодная, направленная воля. Ты не бежишь от клетки. Ты выбираешь своё ярмо, чтобы получить рычаг. Очень, очень интересный экземпляр.

Веха молча прижал ладонь к пергаменту. Боль была леденящей, будто в жилы вливался жидкий металл. Когда он убрал руку, на коже пылал идентичный знак – его половина симметричного целого. Символ пакта. Символ собственности.

Веха сжал кулак, ощущая под кожей жужжащее тепло магии. Боль была ничто по сравнению с ясностью, которая наступила.

Он сменил клетку из ржавого железа на ярмо из слов и воли. Разница была фундаментальна: в клетку его загнали. Ярмо он надел сам. И в этой разнице заключалась его единственная, хрупкая, безрассудная свобода.

Мужчина сильнее сжал кулак, пытаясь заглушить остаточный трепет магии, но ему не хватило сил. Лишь спустя несколько дней он смог окончательно отделаться от этого чувства, правда, к тому времени он уже привык к этому и совершенно не заметил, когда дрожь в руке исчезла окончательно.

2

Веха лежал на прохладной черепице, вглядываясь в треснувшую Меониту. Спутник висел в небе, словно разбитое яйцо, из которого так и не вылупилось чудовище. Впервые за долгое время Веха чувствовал себя почти человеком: сытым, в целой – пусть и дешёвой – одежде, на свободе. Ожидание не тяготило.

Калека – имени его Веха так и не узнал – не спешил. Как позже выяснилось, ему требовались недели, чтобы завершить дела в Тирпе, этом шумном городе-базаре, вонючей перевалочной точке между Зубастой Пустыней и жёлтыми степями Умбуса.

Сначала Веха услышал скрежет по черепице, затем – тяжёлое, сбивчивое дыхание. Медленный, упрямый ритм. Калека выполз на конёк крыши, заслонив собой звёзды.

– Мог бы просто окликнуть, – не поднимаясь, сказал раб.

– Не люблю… – калека делал паузу, чтобы вдохнуть, – кричать. Не люблю.

Он, ковыляя, преодолел скат и с тихим стоном опустился рядом. От него пахло пылью, лекарственными травами и чем-то металлическим.

– Знаешь, что это? – хрипло спросил калека, тростью ткнув в сторону спутника.

– Меонита, – бесстрастно отозвался Веха.

– Я не о том.

Веха наконец повернул голову. Взгляд калеки был прикован к далёким шрамам, к глыбам каменной плоти, застывшим в вечной пустоте.

– Знаю ли я, почему она такая? – уточнил раб.

– Да, – тихо выдохнул калека.

– Я знаю одну историю, – медленно начал Веха, возвращая взгляд к небу. – Не уверен, что это правда.

– Всё равно. Говори.

– Говорят, это было яйцо Королевы. Бог-змей Коатль пожертвовал собой, когда съел последнюю земную наместницу его воли. Она должна была переродиться там, на небе… но кто-то разбил скорлупу раньше срока.

Наступило молчание. Лишь ветер гулял по крышам Тирпа.

– Значит, мы читали одну и ту же книгу, – проговорил калека, и в его голосе скользнула усталая меланхолия. – Не задерживайся здесь надолго. – Он с усилием поднялся, опираясь на трость. – Завтра нужно показаться в одном месте. А после… двинемся в путь.

И он скрылся в черном провале люка, оставив Веху наедине с расколотой луной и тишиной, которая теперь гудела иначе.

Веха перевел взгляд с неба на темный квадрат входа. Потом на свою ладонь, где под кожей, словно далекая звезда, мерцал шрам от магической печати.

Интересно, – подумал он, – зиккураты Текуитлана всё ещё возвышаются над лесом?

Воспоминание пришло словно забытое ощущение: влажный запах преющих листьев, упругость мха под босыми ступнями, и – гнев. Немой, древесный гнев огромного существа, встретившего его, пришельца, в своих дебрях. Веха кожей ощутил, как лес дышал на него тяжёлым, подозрительным ветром. А потом… песнь. Вибрация в крови, глубокое гудение земли, пронизавшее его и растворившее вражду. Лес принял его. Сделал частью своей тихой, древней ярости.

Он закрыл глаза, пытаясь уловить в свисте ветра между крышами Тирпа отзвук той мелодии…

Грубый удар сапогом в ребро вышиб воздух и память.

– Собирайся, – прохрипел сверху голос, лишённый всякой терпимости. С каждым ударом сапога калека стирал остатки рабского сна. Каждое движение его трости отдавалось глухим стуком по черепице, словно он забивал гвозди в крышку гроба для их безделья.

Одежда, ждавшая Вехи на стуле, была подобна насмешке. Простой, но прочный дорожный кафтан и штаны из грубой шерсти, сапоги со стёртым носком – точная, чуть более новая копия того, что носил сам калека. Его выбрили скребком, жёстко и быстро, оставив на щеках красные полосы. Волосы остригли туповатыми ножницами, лишив даже намёка на форму. Он стал тенью хозяина. Отражением в дешёвом зеркале. В этой одежде он чувствовал себя чучелом, набитым чужим сеном.

Шум города-базара, ещё недавно казавшийся оглушительной какофонией, теперь воспринимался как монотонный, привычный гул. Рыночный пульс Тирпа. Они спустились в его кишки, затерялись в тонких, вонючих улочках, где лавки, набитые дешёвым железом, гнилыми фруктами и сомнительными зельями, впивались друг в друга, как зубы в гниющей челюсти.

Наконец, они вышли на главную артерию – улицу, мощёную чёрным базальтом и белым известняком в сложную, стёртую тысячами ног мозаику. Отсюда, с этого места, и до замка, вела прямая, как стрела, дорога. Замок Метафрас, бывшая цитадель тирпийских князей, теперь принадлежал всем и никому. Нейтральная территория. Банк, биржа, суд и добротный ресторан в одном флаконе.

Они влились в толпу. Это было шествие, ведомое единым, ненасытным голодом. Жаждой наживы, власти, информации, связей. Голод раздувал щёки, заставлял глаза бегать, а пальцы – теребить кошели или рукояти кинжалов. Веха шёл позади калеки, точно в кильватере его трости, отмечая про себя типы голода: вот торговец, голодный до контракта; вот наёмник – до золота; вот шпион – до секрета. А он? Калека, казалось, был голоден до самого процесса – или, быть может, всё было много прозаичнее.

У арочных ворот, окованных полосами тусклой стали, образовалась пробка. Охранники, двое верзил в латах, отливающих маслянистой синевой, закалённого металла, методично сверяли имена со свитком. Их лица были непроницаемы. Здесь закон заканчивался, начинался Устав Ничейного Дома.

И сквозь гул голосов, сквозь ропот нетерпения, пробился другой звук. Тонкий, резкий, отточенный. Не крик, а скорее царапанье сталью по стеклу.

– …осмелитесь! Мой клан внесён в реестр! Я требую пропустить меня немедленно!

Ребёнок, – мелькнула первая мысль у Вехи. Он слегка выгнулся, заглядывая поверх голов. И ошибся.

Это была девушка. Лет восемнадцати, не больше. Белокурые волосы, коротко остриженные, едва касались заострённых кончиков ушей, отчего её профиль казался невероятно дерзким и хрупким одновременно. Но хрупкость обманчива. Её облачал доспех, от которого у Вехи, знавшего толк в необычном, задержался взгляд. Гибкая кора. Тонкие, эластичные пластины цвета тёмного дерева, обработанные и скреплённые так искусно, что они облегали тело, как вторая кожа, не сковывая движений. Он видел подобное лишь однажды, на шамане лесного племени за Скалами Плача. Защита, растущая на дереве раз в столетие, вывариваемая в маслах и закалённая духами. Безумно дорогая. Не для простых наёмников. Принцесса, – подумал он. Маленькая, яростная феодальная госпожа, впервые столкнувшаяся с тем, что её титул здесь – просто пустой звук.

Один из верзил, тот, что пошире в плечах, с лицом, напоминающим треснувший булыжник, преграждал ей путь своим телом.

– Имени нет, – его голос был глух, как удар молотком по наковальне. – Отойди.

– «Отойди»?! – её голос взвизгнул от неистовства. Она вся напряглась, будто кошка перед прыжком, но её руки, затянутые в перчатки из той же чешуйчатой кожи, что и доспех, оставались на безопасном расстоянии от рукоятей двух изящных клинков на поясе. Умна, – отметил Веха. Инстинкт самосохранения сильнее гнева. Знает, что драка здесь – мгновенная смерть.

– Я Элира из дома Вал’Норир! Найти моё имя в вашем пыльном свитке – работа для писца, а не для болвана с алебардой! Позовите старшего привратника!

Охранник даже не пошевелился. Его товарищ бросил на неё равнодушный взгляд и продолжил проверять толстосума в бархатных одеждах. Этот молчаливый диалог был красноречивее любой брани: Твои слова ничего не стоят. Твой клан ничего не значит. Уйди или тебя уберут.

В её глазах, синих, как ледник, бушевала буря из ярости, унижения и беспомощности. Веха видел, как она сглотнула, как сжались её тонкие, бледные губы. В этот миг она была не воительницей в диковинном доспехе, а просто девочкой, которой впервые в жизни сказали «нет».

Наконец, подошла их очередь. Верзила с лицом-булыжником скользнул взглядом по калеке, и что-то в его каменной маске дрогнуло.

– Добро пожаловать, господин Хиг, – произнёс он, его голос потерял металлическую глухоту, став почти что учтивым.

Хиг ответил едва заметным, сухим кивком. Веха последовал его примеру. Девушка, попирая стражу на чём свет стоит, шумно удалялась, специально пробираясь обратно, наперекор движению толпы.

Служка, облаченный в тунику из матового шелка цвета запекшейся крови, перехватил их у самого порога. Его поклон был идеально отточен, а улыбка – мерой вежливости, не больше. Он был дорогим инструментом в дорогом месте. Проведя их вдоль стены, в обход людского месива, он указал на столик в нише, полускрытой легкой ширмой. По деревянному каркасу струилась магическая лоза, ее листья – темно-синие, почти черные, – пульсировали едва уловимым серебристым светом. Это растение, Голодный плющ Норира, росло не от солнца и воды, а от накопленной магической силы места. Его корни уходили в саму энергетическую подушку Метафраса, и чем древнее и значимее был зал, тем пышнее был его покров. Здесь он был почти ковром.

– Позвольте, – голос слуги был тих, но резал гул зала, как лезвие по шелку. Он отодвинул массивный стул сначала для Хига, дав тому с болезненной точностью устроиться, оперев трость на резную спинку. Затем, с едва заметной паузой, – для Вехи. Этот жест был многозначителен: не рабу, не господину, а чему-то среднему. Тени.

– Смею предположить, господин Хиг, вы закажете как обычно? – спросил слуга, в его глазах мелькнуло нечто вроде профессионального любопытства.

Хиг кивнул.

– Да. Но принеси две бутылки «Холодного Кварца». И три прибора. Мы ждем еще кое-кого.

Слуга склонился чуть ниже, понимая, что уровень встречи только что поднялся, и исчез в полутьме зала, двигаясь бесшумно, как тень по воде.

Хиг вздернул салфетку – плотный лен с вытканным по краю геометрическим орнаментом – и расстелил ее на коленях.

– Если все пойдет согласно расчетам, а другой исход я счел бы личной математической ошибкой, – начал он, ровным голосом, будто диктовал писцу, – мы сможет тронуться сегодня же, после заката. Правда, маршрут придется скорректировать. Сделать крюк.

Веха, уже успевший оценить выходы, расположение стражников и толщину ширмы, посмотрел на Хига. Не церемонясь. Имя, оброненное стражником, теперь лежало между ними как новый инструмент. Совершенно бесполезный, но инструмент.

– Куда лежит наш путь изначально, Хиг? – спросил раб, подчеркивая последнее слово.