Козьи байки

Калека медленно перевел на него свой стальной взгляд. В нем читалось легкое разочарование учеником, если б тот им был, который задает вопрос с подвохом в первой главе учебника.

– Сперва – к Живому Лесу. Затем – к подножию Потухшей Горы, что на границе пустошей.

– Если конечная цель – координаты, а не мускульная сила, – Веха тоже расстелил салфетку, его движения были еще неловкими после долгого перерыва в ритуалах цивилизации, – то крюка не потребуется. Идем прямо в Лес.

– Аметист, – отчеканил Хиг, и в этом слове прозвучал лед. – Ты предлагал аметист. Жилы. Геоды. В Живом Лесу, насколько мне известно, добывают колкую древесину, мхи и легенды. Не драгоценные камни.

– Я никогда не говорил, что мы будем его добывать. Я сказал: «Я знаю, где рождаются такие». И я сказал: «Я могу указать дорогу».

Раб слегка повернул голову, уловив движение. К ним, извиваясь между столиками, двигалась процессия. Трое служек, одетых скромнее первого, несли большие черные лакированные подносы. На них не было сверкающих крышек – еду выставили напоказ, как доказательство статуса.

Первый слуга поставил перед Хигом высокую узкую бутыль из синего стекла, в котором переливалась тусклая, почти серая жидкость – «Холодный Кварц», дистиллят на ледниковых водах с добавлением камнеломки, напиток, притупляющий чувство жажды и обостряющий холодную логику. Рядом появилась глубокая тарелка с «Супом из корней-молчунов»: прозрачный, как горный воздух, бульон, в котором плавали тончайшие серебристые ломтики клубня, меняющие вкус в зависимости от того, кто его ест. Для Хига он должен был быть пресным и минеральным, как вода из древнего колодца.

Вехе поставили глиняную кружку с темным, густым «Хлебным квасом», пахнущим дымом и ржаной кислинкой, и положили грубую лепешку «камень-прессник», которую полагалось размачивать. Но главным было блюдо в центре: «Гнездо Пересмешника». На плоском камне, раскаленном докрасна (маленькая руна на его нижней стороне тихо светилась), лежали три куска мяса неопределенного вида, обернутые в полоски сала и перевязанные сушеными стеблями полыни. Жар камня заставлял сало шипеть и таять, пропитывая мясо дымной горечью, а сок стекал в желобок по краю. Еда путника, воина, раба – но поданная с претенциозной театральностью Метафраса.

Веха смотрел на мясо. Запах ударил в него физической волной, вызвав спазм в голодном желудке и внезапную, животную слюну. Он взял лепешку – она была шершавой и теплой – и отломил кусок, стараясь сделать это не жадно, а методично, как разучивают жест. Он окунул хлеб в квас и отправил в рот. Кислота и дым ударили по вкусовым рецепторам, почти забывшим, что такое сложный вкус.

Хиг, между тем, ел суп беззвучно, малыми порциями, его внимание было обращено вовнутрь, на переваривание информации, а не пищи.

Лишь когда слуги, выстроившись в ряд, синхронно отступили и растворились, к их столику вернулся первый слуга, тот, что проводил их сюда. Его лицо было теперь маской почтительного ожидания.

– Ваш званый гость, господин Хиг.

Из-за ширмы, окутанной пульсирующим Голодным плющом, появилась девушка с аметистом. Ее платье было темнее ночей за окнами, нежно кутающих Тирп; из ткани, поглощавшей блики факелов, отзвуки световых кристаллов и сам солнечный спектр.

Дороже чем прошлое, – отметил раб. – В своей прошлой жизни, как он не пытался отречься от неё, ему пришлось повидать достаточно изысканного.

Только лицо и руки – бледные, острые – и камень на шее выделялись, как цели на темном поле. Аметист в ложбинке ее ключиц казался теперь глубже и холоднее.

Ее взгляд, скользнул по Хигу с легким кивком признания равного (или того, кого пока приходится считать равным), а затем упал на Веху. Она видела не раба в новой одежде. Она видела инструмент, который Хиг осмелился положить на стол рядом с фарфором и серебром.

Не дожидаясь приглашения, она заняла третий стул. Слуга, будто по незримому сигналу, поставил перед ней третий прибор и налил из второй бутыли «Холодного Кварца» в хрустальный фужер.

Девушка подцепила кусок мяса и бесшумно уложила его на свою тарелку, присоединившись к трапезе без лишних церемоний. Только когда со стола исчезли последние крошки, а обе бутылки опустели, Хиг отрывисто бросил:

– Обсудим условия.

– Мои неизменны. – Уголки её губ дрогнули в холодной улыбке. – Семьдесят на тридцать. И это ещё щедро с моей стороны.

– Как владелец… – начал Хиг.

– Ты – никто, – безжалостно перебила она. – Ты не в положении диктовать условия. Более того, прекрасно понимаешь: никто не станет иметь с тобой дело без моего согласия.

– И всё же, – голос Хига стал суше, – я мог бы найти кого-то за пределами твоей юрисдикции.

– Дикарей? – язвительно усмехнулась девушка.

– Свободные племена, – поправил калека.

– При желании, – её тон стал подобен лезвию бритвы, – я могу просто сравнять с землёй Потухшую Гору.

Она бросила короткий взгляд на раба, лёгким движением откинув прядь волос за ухо. В свете огня мелькнули маленькие серёжки из густо-фиолетового аметиста.

– Смею заметить, – осторожно вступил Веха, – что даже если вы эту гору и разворотите – а сомневаюсь я в ваших ресурсах мало – то найдёте лишь тоннели лавовых червей. Всё ценное оттуда уже давно вынесли.

Девушка пристально посмотрела на Хига. Тот упрямо уставился в пустую тарелку.

– Я предлагаю вам столько, что это может обрушить рынок. И при этом не требую своей доли.

Девушка рассмеялась – звонко и неприятно.

– Раб пытается диктовать условия? Ты, кажется, быстро забыл, каковы на вкус пытки.

– Пытки? – Веха усмехнулся, и в его голосе зазвучала ледяная, методичная горечь. – О, да. Ледяные Лорды высших кругов, несомненно, знают в них толк. Что в моде сейчас? Вырывать ногти? Вбивать под них ржавые иглы? Подвешивать под монотонную каплю? Или поджигать ведро с крысой на животе? После какого по счёту ногтя комок подкатывает к вашему горлу? Как долго вы способны слушать вопли того, в чьём живом чреве копошится загнанная тварь? Казни… – он прохрипел, и воздух сгустился. – Видели ли вы, как смыкаются створки Железной Девы? Довелось ли наблюдать, как на хрустальном ложе – чтобы не терял сознания – с человека заживо снимают кожу, а его родных заставляют на это смотреть? Когда родителей под дурманом заставляют пожирать собственных детей, и они… просят добавки. Лицезрели ли вы человека в тесной клетке с разъярённым минотавром? Казни… Вы не знаете о них ровным счётом ничего.

За ширмой послышался лёгкий скрип. Раб поднял голову, ноздри его вздрогнули.

– А я-то думал, откуда эта тяжёлая нота в ваших столь разных ароматах. Вы оба пахнете крысами. Вы, – он ткнул пальцем в девушку, – используете их как дешёвую, но преданную стражу. Вы, – палец переместился на Хига, – а вот ваши дела с ними мне ещё предстоит узнать.

Калека молча поднял ладонь, демонстрируя таящуюся в ней печать.

– Поумерь свой пыл, – прозвучало сухо. – Ты здесь лишь потому, что обладаешь нужными знаниями. Еда и кров – не милостыня. У нас просто есть дела поважнее.

– Ошибка, – улыбка Вехи стала почти жалостливой. – Вы явно плохо изучили, как расторгают подобные контракты. Я могу отсечь эту руку – и клятва падёт с неживой плоти. Могу призвать одного из мелких божков – они обожают такие игры. Вариантов – дюжина. Но я всё ещё здесь.

Он услышал бесшумную поступь сзади. Холодное лезвие прижалось к его горлу.

– Взобраться на ширму ты не догадался, – без тени страха обратился он к невидимке. – Едва достаёшь.

– Довольно! – властно оборвала девушка. Её глаза сверкнули холодным любопытством. – Я вижу, ты осознаёшь свою ценность. И не так прост, как казалось. Хотел указать на мою ошибку? Я её и так вижу. Пытаешься набить себе цену? Дальше некуда.

Хиг медленно покачал головой, принимая решение.

– Все сделки одинаковы, – заключил он. – Я согласен. Встречаемся у Живого леса. Через два дня на рассвете.

– За ним, – мягко, но неоспоримо поправил Веха. – На Полянах Преклонения.

– Пусть будет так, – выдохнул калека. – Какой объём камня?

– Три полные телеги. Размером с рабские.

Хиг кивнул.

– Одну забираю я. Вам, – он кивнул в сторону девушки, – две. Ты, – он встал, глядя на Веху, – получишь свободу, как и договаривались. А теперь отпустите нашего… проводника. Он нам ещё пригодится.

3

Те пару недель, что Вехе довелось провести за пределами своей клетки в городе-базаре, выдались не столько вольными, сколько странными. Он встречал ночь под пристальным взором расколотой Миониты. С тех пор, как её лик разбился, она не пряталась от солнца. Днём – бледное, почти прозрачное пятно в вышине. Ночью – холодный, режущий серп, нависший над миром, как уродливый шрам. Постоянное напоминание. Неудобное мгновение, которое не вычеркнешь из истории.

Город жил под этим шрамом своей пестрой, вонючей жизнью. Веха видел, как по каменным желобам улиц въезжали телеги с зерном. И тащили их не лошади, не мулы. Тащили их пугала. Такие, что ставят на полях – рваные куртки, набитые соломой, шапки-дырки. Через неделю вороны обычно выклевывают им глаза-бусинки и садятся на плечи. Эти же были… другого порядка. Их солома лежала плотно, как мускулы. На руках – добротные кожаные рукавицы. На ногах – сапоги, не знавшие стертых подошв. Они молчали, скрипели тележными осями и смотрели вперед пустыми глазницами. А когда одна такая телега, уже пустая, проходила обратно, Веха увидел в ней козла. Животное сидело, как пассажир, и жевало тряпку. И когда его желтый, щелевидный зрачок поймал взгляд Вехи, Веха ясно, сквозь уличный гомон, услышал хриплое:

– Чего уставился, червяк?

Той ночью он списал это на усталость, на отраву городских запахов – гнили, специй и металла. Но воспоминание точило изнутри, как самая острая грань луны в небе, отражаясь в самых неожиданных моментах.

Пространство сначала давило на него физически, словно воздух здесь был гуще и тяжелее, чем в клетке. Иногда, засыпая под открытым небом (а не под знакомым потолком из прутьев), он ловил себя на мысли: проще было там. Там был известный предел страдания. Здесь же всё было возможно, и от этой безграничности сводило живот. Но он сжимал челюсти, заставлял дышать глубже. Выживание – тоже привычка.

Работорговец попадался ему на глаза часто – красное, опухшее лицо в толпе, как маяк бессмысленного довольства. Доволен он был, судя по всему, только в одном состоянии: когда его глаза стекленели от перегара, а ноги заплетались. Тогда он улыбался пустотой рта, полной сгнивших зубов. Веха смотрел на него и думал, что клетки бывают разные.

А потом началась слежка.

В один из вечеров, ещё не зная, чем это обернется, он, лежа на плоской крыше своего временного пристанища, заметил, как на соседней кровле черепица изогнулась. Так, как гнётся под… чем-то, что хочет быть невидимым. Легкая рябь по глиняной чешуе. Затем – тишина.

«За мной? – мелькнуло у Вехи, холодной искрой. – С чего бы. Я – никто. Я – ничто».

Он решил не шевелиться, притворившись спящим. Внутри же всё сжалось в тугой, готовый к удару пружине. Его старая натура ещё дремала где-то в глубине, под толстым слоем оцепенения. Всплывали лишь обрывки, чужие знания, застрявшие в памяти, словно осколки в ране. Он вспомнил их насильственно, когда вышел вслед за Хигом на улицу, и солнце – яркое, наглое, беспощадное – ударило ему в глаза, ослепив и унизив. И когда зрение вернулось, он впервые увидел над собой дроблёное тело Меониты. На миг ему показалось, что его жизнь отразилась в её бледной безучастности.

Сейчас он лежал, положив руки под голову, и слушал городской шум, пытаясь выделить в нем один-единственный звук. Дыхание. Шорох ткани.

Прозвучал сдавленный свист, похожий на плевок сквозь зубы. Он почувствовал легкий, почти неосязаемый укол в шею, чуть ниже линии волос. Как если бы сел комар, но без жужжания, без предупреждения.

Кожа в месте укола заныла, потом защекотала, будто под неё подсыпали мелких иголок.

Не яд, – молнией пронеслось в голове. – Яд работает иначе. Это… что-то другое.

Он краем глаза, почти не двигая головой, следил за искаженной черепицей. Она замерла. Кто-то ждал.

«Ритуал? Разведка? Тогда… тогда будет и вторая игла.»

Мысли о проникновении в сознание накатили сами, холодной, соленой волной. Чтение мыслей, глубокое вторжение – это не обмен словами. Это пытка для обоих. Маги, лжецы и дознаватели, что практиковали это в попытке выудить тайну, часто теряли нить собственного «я». Сознание, в которое они погружались, начинало их перекраивать. Один, по слухам, так глубоко проник в голову убийцы, что сам возжелал убить его жертву. А потом – и его самого. А после, обнаружив себя в чужих руках, обагренных кровью его новой «семьи», не выдержал и отправил лезвие в собственное сердце. Другие просто гасли, как свечи на сквозняке, оставляя пустую оболочку. Третьи… третьи не возвращались, блуждая в лабиринтах чужого безумия, пока их тела не умирали от жажды, так и не открыв глаз.

Войти в другого – всё равно что раствориться. Можно не найти дороги назад, – подумал Веха.

Игла в шее пульсировала. Щипание сменилось странным, волнообразным теплом, которое начало растекаться от точки укола. Навязчивым, как приближение лихорадки.

Началось, – с холодной ясностью осознал Веха.

Тонкая игла стала мостом – хлипким, односторонним мостиком, по которому сознание «Крыса» хлынуло в Веху, жаждавшее найти щель, слабину, рычаг давления.

Оно нашло бездну.

Сначала – лишь смутное ощущение неправильности, как если бы тень внезапно обрела плотность и потянулась навстречу. Потом мир «Крыса» рухнул.

Он больше не был хищником в ночи. Он был… зародышем. Беспомощным, голым, лишённым даже шерсти. Его собственные руки, крепкие и цепкие, стали жгуче чужими, туго притянутыми к телу тонкими, невидимыми нитями. Всё его существо обволакивала липкая, полупрозрачная плёнка, пульсирующая в такт не его сердцу.

Паника, чистая и животная, вытеснила все мысли. Он забился, инстинктивно потянувшись вперёд, в спасительную тесноту несуществующего тоннеля. И лишь тогда осознал – он слеп. Не темнота вокруг, а именно слепота, абсолютное отсутствие зрения. Остался только страх, давящий тяжестью целого мира, и мокрый, солёный вкус околоплодных вод, которых он никогда не должен был чувствовать.

Он судорожно извивался вперёд, пока не наткнулся на преграду – упругую, пульсирующую стену. И тогда его собственный рот, полный острых, игловидных зубов, раскрылся без его воли, издав звук, от которого содрогнулась бы сама материя, – высокий, пронзительный визг, похожий на предсмертный крик летучей мыши, растянутый в вечности.

За ним пришла Боль. Кто-то колоссальный и безликий вонзился в его эфемерную плоть, разрывая её словно в поисках чего-то сокровенного. И сквозь эту брешь хлынул Ветер – поток чистого, леденящего небытия, выдувающий из него всё: память, личность, саму волю к существованию.

Боль отступила так же внезапно, как и пришла, оставив после себя лишь финальное, неоспоримое знание. Он коснулся Скалы. И его кости рассыпалась в прах от этого касания, как песчаный замок под лапой титана.

Из того, что когда-то было его горлом, вырвался последний звук – протяжный, жалкий писк новорождённого, которого впервые и одновременно в последний раз бросили в холодный, безжалостный мир.

«Крыс» открыл глаза. Слёзы самопроизвольно текли по его грязным щекам, смешиваясь с потом. Перед ним, сидя на корточках на самом краю крыши, был простой человек. Веха. Он смотрел на «Крыса» вывалившегося из своей маскировки.

– Я слышал, – его голос был тихим, будто он боялся спугнуть хрупкую тишину после бури, – что при глубоком погружении, особо… одарённые личности, будь то маги, лжецы и истязатели, могут не просто защититься. Они могут изменить ландшафт чужого сознания. Переварить вторгшегося. Или, – он чуть склонил голову, – показать ему его истинное место в пищевой цепи.

«Крыс» попятился, задом натыкаясь на пустоту. Он чувствовал лишь всепоглощающее желание бежать от этого спокойного взгляда. Веха молниеносно рванулся вперёд, железной хваткой вцепившись в его шиворот и втаскивая обратно на твёрдую черепицу. Телесный контакт заставил «Крыса» вздрогнуть – он ожидал, что кожа Вехи будет холодной, как у трупа, или обжигающей, как пепелище. Она была просто тёплой.

– Ты ведь видел то же, что и я?

«Крыс» мог только закивать, судорожно глотая воздух. Его челюсти свело, слова растворились в ужасе.

– Ты был этим существом? Или наблюдал со стороны?

Дрожащая, заскорузлая лапа «Крыса» поднялась, указательный палец ткнул в собственную грудь. Я. Это был я.

На лице Вехи промелькнуло нечто вроде разочарования учёного, получившего предсказуемый результат.

– Жаль, – он отпустил захват, и «Крыс» осел на черепицу, бессильный и опустошённый.

Веха отвернулся, глядя на расколотую Меониту. Внутри, в самой глубине, куда не добирался свет ни одного спутника, что-то шевельнулось. Нечто уродливое, тяжёлое, первозданное. Оно было подобно слепой, чешуйчатой рыбине, обитающей в подземных морях под материком, – безглазой, вечной, довольной своей слепотой и силой, что ломает скальные своды. И это чувство, его воплощение казалось ему прекрасным в своём безликом уродстве. Жаль лишь, что только ему одному.

Когда Веха обернулся, ночной охотник уже сбежал. Мужчина почесал затылок глядя на противоположную крышу, совершенно не понимая, как он сюда перебрался.

4

– Ты потакаешь её выходкам, отец.

Голос молодого человека разрезал тишину. Он сидел за круглым столом из чёрного эбена – идеально отполированным, холодным, вбирающим в себя скупой свет из высокого окна.

В просторном кабинете их было только двое – весь верхний этаж «Метафразы» отец давно выкупил под личные апартаменты, не терпя рядом лишних глаз и ушей.

– Что именно ты называешь выходками? – голос старшего прозвучал сухо, без эмоций.

Ему было около шестидесяти, но седина лишь легкими прожилками серебрила его тёмные волосы. Он стоял у высокого окна, держа руки за спиной, и смотрел на дымчатый город внизу – как правитель, взирающий на свои владения.

– Крысы. Рабы. Ты в курсе, что она не просто финансирует подпольные бои, а сама там просиживает ночи напролёт?

– В курсе.

– И тебя это не беспокоит?

Отец медленно обернулся. Аккуратная седая щетина подчеркивала резкие скулы и твердый подбородок. Его голубые глаза, холодные и оценивающие, скользнули по сыну – будто взвешивали товар на рынке.

– Дочь пытается найти своё место. Её бунт, возможно, и затянулся, – он сделал паузу, подчёркивая каждое слово, – но она ни разу не нанесла семье ущерба. В отличие от тебя.

Он неспешно подошёл к столу и опустился в кресло напротив.

– В ней я, по крайней мере, уверен.

Сын фыркнул, отводя взгляд.

– Я вернул все долги. С лихвой.

– Ты испортил нашу репутацию, – спокойно, но неумолимо продолжил отец. – Люди охотно прощают ошибки тем, за кем следуют или кого обожают. Но промахи тех, кого презирают, они помнят вечно.

Парень нервно скрестил руки на груди, его взгляд утонул в полированной поверхности стола.

– Так ты решил доложить о её новой «экспедиции»? – отец взял со стола небольшой серебряный колокольчик.

– Я хотел… осветить детали сделки, – попытался смягчить удар сын.

– По твоим данным, – отец лёгким движением запястья вызвал тихий, чистый звон, – её авантюра убыточна?

– Нет! Напротив. Если всё срастётся, мы получим крупную партию аметистов исключительного качества. При грамотном распределении можно поставить под контроль и гильдию ювелиров, и малые дома, и даже несколько магических школ…

Дверь беззвучно открылась. В проёме застыла служанка.

– Завтрак, – коротко бросил отец.

Девушка безмолвно склонила голову и так же бесшумно исчезла, бережно притворив дверь.

– Тогда в чём проблема? – его палец медленно водил по резному краю колокольчика.

– Слишком… размытые контуры сделки. А точнее – её координатор.

– Раб. Что с ним не так?

– Всё. Один из её крыс, – сын произнёс это слово с отвращением, – поседел, пытаясь проникнуть в его сознание. То, что он вынес оттуда… было похоже на бред сумасшедшего. Но эти твари не лгут. Ты сам это знаешь.

Отец отложил колокольчик. Его взгляд на миг задержался за окном, где клубился утренний туман, словно поглотивший весь мир.

– Если она обожжётся, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала ледяная практичность, – мы выдадим её замуж. За кого-то влиятельного или многообещающего. В этом отношении, ей повезло куда больше, чем тебе.

Араса – гордость, а может, просто ценный актив своего отца – почувствовала, как по спине пробежала лёгкая дрожь. От непривычного утреннего холода или от ощущения, что за её спиной говорят о ней, – девушка не знала.

Она сама оседлала своего скакуна и терпеливо ждала, пока телохранители с лысыми хвостами, закончат приготовления. Обещанный ею караван уже тронулся в путь; по её расчётам, она должна была нагнать его к полудню.

Закон требовал, чтобы в сделках подобного рода – где две стороны заключают шаткое перемирие ради добычи или обретения – присутствовали непосредственно заинтересованные лица. Слишком легко найти лазейку, когда твой отец способен купить чью угодно армию, сравнять с землёй любой город или подчинить маленькую страну.

Того, кто наделён великой властью, должен сдерживать тот, у кого её ещё больше. Или тот, кто внушает больший страх. Таким арбитром выступали маги-соглядатаи. Облачённые в нефритовые одеяния, они носили на груди символ Ока – резонатор, вместилище заклинаний. Это не делало их сильнее прочих. Так они сдерживали собственную чрезмерную силу. В их орден мог попасть лишь тот, кто коснулся бессмертия и сохранил себя. Это не было выбором – лишь условием. Великая сила и долгая жизнь в обмен на оковы и вечный контроль.

Араса покинула гнилостный город-базар ещё до рассвета, стараясь не гнать коня: её верные телохранители ещё не вполне обуздали своих лошадей.

Тем временем двое – хозяин и его раб – покинули Тирп ещё прошлым вечером и теперь приближались к Живому лесу. Они ехали на крытой повозке, набитой ящиками. В них лежали еда, инструменты, старая одежда, ржавое оружие, детали никому не нужных механизмов.

После вчерашней сделки Веха не знал, как заговорить с Хигом. Тот, в свою очередь, тоже молчал, не находя начала для разговора.

– Как ты с твоим-то умом угодил в клетку? – неожиданно для себя и для собеседника спросил калека.

– А как ты обзавёлся тростью, с твоим-то умом? – почувствовав странное облегчение, но не удержавшись от язвы, парировал раб.

– Война, – тяжело выдохнул Хиг.

– Как и у меня, – так же тяжело отозвался Веха.

– Кем ты был до того, как стал рабом?

– Алхимиком, – уверенно ответил Веха. Это знание возникло в нём внезапно, но было таким монолитным, что сомневаться он не решался. – А ты? До того, как попал на передовую?

– Хм… – калека отмахнулся. – Был магом.

Веха посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Хиг этого и ждал.

– Знаю, – сказал он. – Но когда-то я призывал огонь. – В подтверждение он щёлкнул пальцами, и над ними вспыхнула тусклая искра. Тело тут же пронзила боль; Хиг застонал, скрючился и невольно дёрнул вожжи. Лошадь вздыбилась и замерла.

– Не стоило, – Веха положил руку ему на плечо. – Я бы и так поверил.

– Лучше разок увидеть, – сквозь зубы процедил калека, приходя в себя.

– А как тебя звали? Не верю, что кто-то назвал ребёнка Хиг, словно отрыжку гоблина.

– Хагур Имматиг, – калека дёрнул вожжи, и лошадь снова двинулась вперёд, – но в казарме звали просто Хиг. Так и пристало.

– А тебя-то самого как?

Хиг невольно перевёл пытливый взгляд на собеседника.

– Аманар, – отрезал Веха так легко, будто знал это имя всегда.

– Это эльфийское, – подметил калека.

– Человеческого я и правда не помню, – странно протянул Веха.

Ближе к вечеру они добрались до подножия Живого Леса. Название не лгало. Деревья здесь медленно кочевали с места на место. Некоторые, больше похожие на камень или застывшую смолу, разрывались изнутри и вновь собирались, раз за разом меняя форму.

– Приехали, – заключил Хиг, останавливая лошадь.

Веха посмотрел на него, понимая, что теперь его очередь действовать.

– Чего уставился? – хрипло спросил калека. – Выгружай.

Раб легко спрыгнул на землю, сдёрнул брезент и принялся медленно стаскивать ящики. Хиг тем временем не спеша сполз с повозки, развязал коня.

«Останется, – думал он, усаживаясь на ближайший ящик и опираясь на трость. – Отдам. Сбежит – что ж, пусть. Невелика потеря».

И он просто ждал, пока Веха освободит телегу.

Когда раб закончил, они уселись на ящиках, и мир погрузился в иное измерение. Солнце, проглоченное стеной леса, оставило после себя призрачное свечение – будто сами деревья впитали свет и теперь медленно, с перебоями, отдавали его в виде бледных пятен на мху. Тишина была гулкой: из чащи доносился далёкий скрежет камня о камень, шелест переливающихся корней, временами – звук, похожий на глубокий, влажный вздох.