Тебя услышат. Том 4

Мы влетели на холм и сверху увидели кукурузник. Он стоял у самой кромки леса, носом к холму. Как раненый Лёха ухитрился его туда подрулить, я не знаю. Но это был тот самый разбег, который был необходим для взлёта. Подъехав ближе, мы сразу начали загрузку пассажиров. Внедорожник столкнули в кювет, чтобы не мешал и забрались в самолёт.

— Лёха, ты как? — спросил я.

Он был едва жив, а вокруг него уже суетились Эмма, Лена и Эдик.

— Петрович, Люба, свяжите Дойча, — скомандовал я. — Эдуард Борисович, раненого в салон. Я — за штурвал. Лёха, ты молоток.

— Ты не сможешь… — прохрипел Алексей. — Участок короткий.

— Ничего, справимся, — уверенно кивнул я. — Ты же смог, теперь моя очередь.

— Аптечка… — прошептал мне на ухо Троцкий, — как бы это сказать… Толку от неё немного.

— Ничего, — ответил я. — Пока так, а потом найдём что-нибудь. Обходитесь тем, что есть. Все по местам! Взлетаем!

Алексея положили на лавку, а остальные расселись вдоль бортов. Связанного Дойча Шершень бросил в хвост.

— Земля прощай, в добрый путь! — сказал я и ввалил газу.

— Ещё! — тихо простонал Лёха. — Ещё, Михаил. Ещё… И подруливай вправо! Слышишь меня?

— Ну, поехали! Слышу!

Кукурузник дрогнул и рванул вперёд. Попёр. Ревел двигатель, винт рубил воздух, шасси подпрыгивали и бухали на неровностях дороги. Мы мчали быстрее и быстрее, подбираясь к вершине холма.

— Сейчас! — закричал Алексей. — Давай! Сейчас!

Я потянул штурвал и оторвал шасси от полотна.

— Ещё, ещё, ещё!

Мы взмыли ввысь. Стук смолк и остался только рёв мотора и свист воздуха.

— Молодец… — хрипло протянул Лёха, — будет толк…

— Твою мать! — проговорил Шершень. — Кум, ты это видишь? Посмотри вниз.

Все прильнули к иллюминаторам. Внизу гибло Данилово. Разграбленное и растерзанное боевиками «Медики», окутанное дымом и огнём, залитое кровью, оно оказалось во власти чёрной толпы молчунов. Все подавленно молчали. Спасти село было невозможно.

— Откуда их столько?! — удивлённо спросил Петрович. — Откуда они пришли?

Эмма залилась слезами.

— Со свинокомплекса… — всхлипывая, ответила она. — Кажется, кто-то отключил питание, и все манки выключились, и…

Она закрыла лицо руками.

— И молчуны двинулись на другие звуки, — договорил за неё Шершень. — В деревню. Слышь, фашист, кто манки вырубил?

Дойч не ответил, а Шершень гулко протопал по полу.

— Держитесь все крепче, — бросил он и открыл дверь.

Самолёт дёрнуло, качнуло, внутрь ворвался ветер и рёв мотора. Запахло отработанным топливом.

— Иди-ка сюда, посмотри, что твои людишки устроили. Зачётный кипиш. Зачётный.

— Что?! — воскликнул Дойч. — Чё ты творишь, урка?! Зачем?! Куда?! Тебе что босс приказал? Руки! Руки убрал свои!

— Да посмотри, посмотри, петушок, в натуре. Насладись плодами трудов своих.

— Петрович! — окликнул я Шершня. — Мы его не допросили ещё.

Но Петрович не ответил. Дойч заорал, раздались звуки борьбы, возни, сопротивления. Это длилось недолго. Я обернулся и увидел дикие глаза Дойча, стоявшего в этот момент на краю у двери спиной к вечности. Он пытался ухватиться связанными руками за борт, за дверь, за Шершня, хоть за что-нибудь.

— Петрович! — крикнул я, но было поздно.

Дойч нелепо дёрнулся, изогнулся и полетел вниз. Шершень захлопнул дверь и прошагал ко мне. Стало тихо. Он уселся в кресло второго пилота и покачал головой.

— Ничего не говори, — сипло выдал он и уставился вперёд.

Я взял курс на запад. Нужно было снова начинать путь практически с нулевой позиции. Погибшее Данилово осталось позади…

— Идём в сторону Омска, — сказал я. — Пополним запасы, залижем раны и будем пробиваться дальше.

Никто ничего не спросил, не добавил и не возразил. Я посмотрел на свою команду — на Юлю, на Иру, на Любу, Шершня, Эдика, детей, Эмму. Они сидели на лавках вдоль бортов и молчали. Опустошённые, уставшие, вымотанные. Наступал отходняк. Алексей лежал с закрытыми глазами, похоже, отключился. Плечи Эммы дрожали, она плакала, тёрла нос, вытирала слёзы…

— Ничего, — попытался подбодрить я народ. — Отдохните. Часика через три сделаем посадку в аэроклубе.

Если хватит топлива, конечно…

— Заправимся, — продолжал говорить я, — возьмём еду, а может, и медикаменты. Потом полетим в надёжное, безопасное место. Там можно будет несколько дней…

Я не договорил.

— Японский городовой… — прошептал я тихо.

Стрелка запаса топлива дёргалась, как сумасшедшая. Двигатель вдруг чихнул и затих…

Глава 2. Посадка

М4-2

Стало тихо. Только ветер свистел за бортом. Тяга пропала, и самолёт начал проваливаться, будто уходя в вату. Секунды тянулись долго и мучительно, превращая неизвестность в вечность. Винт замедлился, но продолжал вращаться под воздействием воздушного потока. От Данилова мы отлетели всего на несколько километров.

— Что такое… — тихо прохрипел Алексей, и двигатель, будто испугавшись его окрика и тут же одумавшись, кашлянул, чихнул и снова заревел, бросая самолёт вперёд.

По салону пронёсся возглас облегчения.

— Бензин ещё должен быть… — с усилием сказал Лёша. — До Абакумова точно хватит, а там… Там можно будет залить ещё… Это недалеко… Возьми карту…

До аэроклуба мы бы, конечно, не дотянули, но теперь и Абакумово казалось под большим вопросом. Я ощутил во рту неприятный металлический вкус.

— Стрелка дёргается, — крикнул я.

Ничего хорошего в этой ситуации не было. Под нами лежали луга, зелёные просторы, небольшие лесочки, маленькие озерца. Хорошего места для посадки я не видел. Под ложечкой засосало. Вообще, самому садиться было непросто, всяко сложнее, чем взлетать, а если принять во внимание, что я последний раз делал это лет надцать назад, а ещё добавить повреждённую стойку, отказ двигателя и отсутствие нормальной полосы… Да ещё и пассажиров… В общем, сердце неприятно защемило.

— Покачай… — сиплым голосом проговорил Лёша и замолчал.

Покачай… Покачать можно, конечно, если есть что… Помпа… Где-то она тут была…

— Вроде летим пока… — ответил я.

И действительно, покапризничав и прочихавшись, кукурузник вернулся к штатному режиму. Летел, будто ничего и не было, правда стрелка по-прежнему двигалась вправо-влево, хотя уже и не так неистово.

— Не сбрасывай ниже ста тридцати пяти… И не разгоняйся особо… Если планировать придётся…

Шатаясь и наклоняясь вперёд, будто двигался против шквального ветра, подошёл Эдуард, а следом за ним — Ира.

— Миша, — хмуро сказал Троцкий. — Я не знаю, что мы будем делать с Алексеем.

Он обернулся назад, проверяя, не слышно ли его в салоне.

— Я наложила дополнительный жгут, — сообщила Ирина. — Поменяла повязку, которую он сам себе наложил. Но время у нас ограничено. Два часа есть гарантировано, а потом риск некроза будет расти. Через шесть-восемь часов он станет стопроцентным… И… ему очень больно…

— Обезболивающие ещё есть, но мало, — добавил Эдик. — Нужна операция…

— Готовьтесь, значит, — зло бросил Шершень, повернувшись к лекарям.

— А кто… — в замешательстве прошептал Эдуард.

— Абрам, в натуре! — рявкнул Петрович. — Кто у нас дохтур, ты или я, бляха? Вон и ассистентка у тебя имеется!

— Но я не хирург…

— А я что ли хирург?! Если что, я ножовкой поработаю, помогу, но шить вам придётся!

— Но это… это никак невозможно… Я эпидемиолог, я не могу операцию делать…

— Какие есть варианты, Эдуард Борисович? — спросил я.

— Да собственно… Я… не знаю… Нет вариантов…

— Так чё, давай его вслед за Дойчем отправим?! — ощерился Шершень.

— Я… — тихо проговорила Ира. — Я могу попробовать…

— Попробовать?! — возмущённо прошептал Эдик. — Это игра, что ли? Компьютерная!

— Я ассистировала много раз…

— Всё, Абрам, не баламуть и не кипишуй. Справитесь. Нож есть, обезбол есть, нитки и спирт найдём.

— Николай Петрович, — сказал я, пристально посмотрев на Шершня, — не дави, все и так на пределе. Эдуард Борисович, мы все будем делать, что сможем. Пока постарайтесь облегчить раненому страдания. Посмотрите, там в хвосте вроде санитарная сумка была. Там что-то должно быть.

Я обернулся назад и посмотрел в салон. Алексей лежал на лавке, глаза были закрыты, под ноги подложен деревянный ящик. Эмма сидела рядом, откинув голову и закрыв глаза. Возле неё расположился Денис. Он наклонился, опустив голову ей на колени. Леночка жалась к Юле, сидящей у противоположного борта. Они шептались. Люба смотрела в нашу сторону, догадываясь, что дела у Лёши не ахти.

Двигатель снова кашлянул, несколько раз чихнул и затих. Замолчал.

— Сука… — прорычал Шершень.

Опять наступила тишина. И снова только свист ветра.

— Качай! — с трудом проговорил Алексей, и я едва его услышал. — Качай…

Я наклонился к рычагу ручного насоса и начал качать. Мотор снова чихнул, поработал и снова затих. У меня возникла полная уверенность, что с работой насоса это вообще связано не было.

— Бензином пахнет, — крикнула Люба.

— Контролируй скорость…

Уже было совершенно ясно, что мне придётся сажать машину гораздо раньше, чем мы долетим до Абакумова.

— Планируй… — раздался слабый голос Алёши. — Когда будешь садиться, держи угол тридцать и скорость восемьдесят пять — девяносто…

Я снова посмотрел назад. Все взгляды обратились ко мне, только Эмма продолжала сидеть зажмурившись. Сейчас она легонько стучала затылком по обшивке. Редко, но ритмично.

Я отвернулся. Нужно было удерживать скорость, работая педалями и штурвалом, и одновременно заниматься насосом.

— Перенесите меня в кабину… — попросил Алексей.

— Нет-нет! — тут же запротестовал Эдуард. — Ни в коем случае!

— Несите! — скомандовал я. — Петрович, Эдуард, давайте его сюда.

— Закрылки! — воскликнул Лёха и замолчал.

— Давайте его сюда! — повторил я приказ, выискивая глазами подходящее место для посадки. — Петрович, отдай ему своё место.

Я чувствовал себя, как мальчишка из "Последнего дюйма", которому пришлось пилотировать такой же вот кукурузник.

— Миша, он отключился! — сухо доложила Ирина. — Алексей без сознания.

Я не ответил, глядя пристально на поляну, появившуюся впереди.

Трещит земля, как пустой орех

Как щепка трещит броня

А Боба вновь разбирает смех

Какое мне дело до вас до всех?

А вам до меня!

Движок окончательно сдулся и больше даже не пытался фыркать и кашлять. Винт крутился под воздействием встречного потока. Воздух обтекал наш корабль с шумом и явной неприязнью. Запахло чем-то вроде эфира. Я откинул крышечку на торце рукоятки сектора газа и нажал кнопку выпуска закрылков.

Полянка была ровной, хорошей, без ручейков, видимых канав и бугров. Угол падения начал увеличиваться быстрее. Я прекратил нажатие, перекрыл бензопитание, выключил зажигание и плавно потянул штурвал на себя. Ветер, окончательно ополчившись на нас, хлестал, бил по борту, сопротивлялся, болтал, сбивал с курса, путал следы, карты, мысли…

— Сука… — процедил Шершень, вцепившись пальцами в кресло и глядя в окно.

Он подался вперёд и стал похожим на каменного сфинкса.

— Держитесь крепче! — громко сказал я. — Всем необходимо пристегнуться. Эдуард с Ириной закрепите Алексея. Детей тоже пристегните. Наклонитесь и обхватите колени. Давайте! Сейчас тряхнёт немножко… Петрович, пристёгивайся.

Свист нарастал, но я вдруг перестал его слышать. Звуки исчезли, и я остался один на один с красивым, заросшим зеленью лугом. Только он и я. Он приближался, приближался и…

Бабабх!

Удар получился охрененным! Хрустнуло в спине. Живая стойка шасси с силой и злобой ударила по лужайке. Послышался глухой удар и треск.

Трещит земля, как пустой орех

Как щепка трещит броня…

Сзади кто-то вскрикнул. Стойка шасси не сломалась, но тут же тяжело заплясала, заходила, запрыгала, заскакала, как полоумная, сбивая кочки и вспарывая дёрн. Будто сваи заколачивала. Бам! Бам! Бам! Самолётик повело в сторону и чуть подкинуло, но невысоко, масса у нас была будь-будь. Подкинуло и снова долбануло здоровой ногой об луг. И тут уж, делать нечего, подломленное шасси тоже ударило по земле.

Самолётик дёрнуло, подвернуло и потащило дальше. Стойки долбили и бились, вырывая дёрн и глубоко бороздя луг. А скорость не собиралась падать. Нас тянуло вперёд с жуткой силой. Прошло, наверное, не больше нескольких секунд, но мне казалось, что время остановилось, и удары сердца отзывались гулкими, растянутыми и невероятно громкими звуками в голове. Звуками гонга.

И вдруг это безумное движение, прорыв и бурение закончились. Внезапно и резко. Так, что мозг едва успел понять, что произошло, что происходит. Подломленная нога не выдержала, и нас резко крутануло. Рухнув вниз, уронив голову, кивнув и клюнув, самолёт зацепил землю левым крылом, и оно затрещало. Со скрежетом разломилось, и машина, не растратив инерцию, рухнула на левый бок, зарылась носом в сырую землю и подбросила зад.

Нас с Шершнем швырнуло вперёд. Замок ремня хрустнул, и я грохнулся на приборную панель. В груди полыхнула острая боль.

Сзади послышались крики и стук падающих тел. Полетели ящики, оружие, всё, что было. Самолёт замер на несколько мгновений, словно задумавшись, и неуверенно начал возвращаться в исходное положение. Сначала медленно, а потом быстрее, и, наконец, грохнул об землю задним колёсиком.

На мгновенье наступила тишина, а потом я услышал стоны. Пересиливая боль, я отлепился от приборной панели и повернулся. По лбу струилась горячая густая жидкость, заливая правый глаз и мешая смотреть. В салоне царил хаос.

— Бензин... — с усилием проговорила Люба, медленно и осторожно поднимаясь на ноги за креслом Шершня. — По крылу течёт… Надо уходить скорее.

Я выпутался из ремня, вытер рукой лицо, размазывая кровь, и сердце ухнуло, оборвалось и полетело в пропасть. Я увидел Юлю, лежащую на полу с неестественно подогнутой ногой. Лавка с правого борта слетела с кронштейнов и держалась теперь только одной стороной. Грудь снова обожгло, и я бросился вперёд.

— Юля!

Она зашевелилась, начала подниматься.

— Осторожно! — воскликнул я, наклоняясь к ней и расстёгивая ремень, чтобы помочь сесть.

— Ничего… — прошептала она, — правда, ничего страшного.

— Ногу ушибла вроде и всё… Лодыжку…

— Пошевели!

Она пошевелила.

— Нормально…

Я помог Юле подняться. Стоять было трудно, потому что самолёт накренился влево. К счастью, не сильно, так как наскочил на кочку.

— Наступать можешь?

— Да… Я справлюсь, правда…

Я кивнул и только теперь заметил Ирину. Она сидела на полу чуть дальше и одной рукой поддерживала другую под локоть. Наши взгляды встретились, и она сразу опустила глаза. Леночка обнимала её за шею и тихонько, почти беззвучно плакала. Я подошёл к ним.

— Всё хорошо, — прошептала Ира, — уже всё хорошо. Не бойся… Тебе надо голову забинтовать.

— Ты как? — спросил я, присаживаясь на корточки.

— Надо выбираться! — громко проговорила Люба. — Там бензин течёт.

Заплакал Денис.

— Похоже, плечо вывихнула, — виновато улыбнувшись, тихонько произнесла Ирина. — Я говорю, надо повязку тебе.

— Эдуард Борисович! — позвал я.

По полу тяжело протопал Шершень и открыл дверь. В салон ворвался воздух и бензином запахло сильнее.

— Любань, давай!

— Сначала надо всем помочь выбраться!

— Иди, иди, без тебя помогу!

— Эдуард! — снова воскликнул я.

Он подошёл, потирая шею.

— Вы как?

Дениска плакал всё громче. Эмма открыла глаза и зашевелилась. Всё это время она сидела у противоположного борта на лавке рядом с мужем.

— Жить буду, — недовольно ответил Троцкий. — Сотряса нет вроде. Где вы так сажать самолёт научились?

— Посмотрите Ирину, пожалуйста. Плечо вывихнуто.

Эмма молча отстегнулась, поднялась с лавки и, опираясь о стену, подошла к открытой двери. Села на задницу и спрыгнула вниз. При этом она не проронила ни слова. Денис бросился за ней к дверному проёму, но она даже не взглянула на него.

— Охренеть… — ошарашенно присвистнул Шершень, провожая её взглядом. — Граждане арестанты, пошевеливайтесь! Бензин хоть вроде и кончился, но что-то явно течёт из разломанного крыла. Любонька, шевели уже, поршеньками, пожалуйста.

Люба приобняла Юлю и подвела её к двери. Шершень спрыгнул вниз.

— Люба, я сама нормально могу идти…

— Прыгать придётся! — крикнул Петрович. — Лестнице кирдык. Давай, ловлю. Садись на задницу.

— Леночка, иди сюда, — позвала Юля. — Пойдём, а маме помогут Миша и Эдуард Борисович. Денис, не плачь, идём с нами, посмотрим, где там твоя мама. Миш, надо как-то Алексея…

— Иди, иди! — перебил Петрович. — Вытянем сейчас Алексея, не переживай. Мелюзга, а-ну, давайте за Юлей скорее!

— Похоже, действительно… — растерянно проворчал Эдик, ощупывая Иру.

— Что действительно? — переспросил я.

— Похоже на вывих…

Ира поморщилась.

— Впрочем, точно могу сказать только, что очевидных признаков перелома и тяжёлого повреждения сосудов или нервов я не вижу…

— Да вывих, вывих… — сквозь стиснутые зубы выдохнула Ира.

Ей было больно.

— Нужно выходить, а там…

— Готовьтесь вправлять, доктор, — сказал я.

— Видите ли… дело в том, что практического опыта в этом деле…

— Эдуард! — зло бросил я. — Борисович. Придётся получать практический опыт. Других вариантов у нас нет. И времени тоже нет. Понимаете меня?

Я прошёл вперёд, разыскивая аптечку.

— А какой метод… — в замешательстве произнёс Троцкий. — Мухина-Мота или Кохера?

— Метод Похера! — рявкнул Шершень, голова которого появилась в нижней части дверного проёма.

Ирина грустно улыбнулась.

— Давай скорей, Абрам! — добавил Петрович. — Нам ещё этого полужмура вытаскивать. Подавайте Ирку, вытащим и здесь уже вправляйте сколько влезет. Бензин не шутка, пацаны.

— Тут лавка есть, — ответил я, поднимая с пола аптечку. — Сейчас мы быстро всё сделаем. Давай, Ириш, на выход. Эдуард, помогите ей, а я лавку оторву.

— Не бойтесь, Эдуард Борисович, — морщась сказала Ира, — я объясню, что нужно делать. Я сто раз врачам помогала…

— Эдуард, держите.

Я отдал мягкую ампулу с обезболом Троцкому.

— Да-да, конечно…

— Колите прямо сейчас, а потом прыгайте вниз. Будете принимать вместе с Петровичем.

Ирину вынесли из самолёта. Вернее помогли ей спуститься. На ногах она стояла сама. Я занялся лавкой. Она слетела с креплений, но последние винты держали крепко, так что её пришлось буквально выламывать.

— Николай, Эдуард! — позвал я и поднёс к двери четыре ящика с патронами. — На них лавку положим. Оттащите и возвращайтесь. Надо Лёху вытаскивать.

Когда они вернулись, мы положили Алексея на выдранную лавку, как на носилки, и с грехом пополам кое-как вытащили из самолёта. Отнесли чуть подальше, туда, где собралась вся группа и переложили на траву у небольшого ручейка. Эмма сидела в траве на некотором расстоянии и держалась за голову. На мужа она даже не взглянула. Денис и Леночка стояли рядом с Юлей и обнимали её за ноги. Я вопросительно кивнул ей, и она улыбнулась в ответ, мол, ничего, прорвёмся.

Искорёженную лавку поставили на подготовленные ящики и положили на неё Ирину. Она свесила повреждённую руку вниз, а я подложил ей под голову куртку.

— Надо подождать… — проговорил Эдик.

— Не ждите, не ждите, — чуть шевельнула головой Ира. — Обезболивающее уже действует.

— Мышца должна расслабиться, вытянуться, — возразил Троцкий. — Минут десять хотя бы в таком положении…

— Эдуард Борисович, вы перевяжите Мише лоб, пожалуйста, а то я не могу пока…

Я позволил Эдику себя перевязать.

— Голова обвязана, кровь на рукаве, — промычал он, наматывая бинт. — След кровавый стелется по сырой земле…

— А он кони не двинул? — недовольно поинтересовался Шершень, с сомнением разглядывая Алексея.

— Живой, живой, — ответил Эдик. — Только что живой был.

— Боль прошла почти, — сказала Ира, отвечая на мой вопросительный взгляд. — Смотрите… Эдуард Борисович, я вам прямо по учебнику расскажу, что делать. Согните мою руку в локте и держите за предплечье перед локтевым суставом и за запястье.

Троцкий кивнул и наклонился к ней, стараясь действовать уверенно. Впрочем, видно было, что он страшно трусит, вообще не зная, как проводится эта манипуляция.

— Миша меня зафиксирует, — продолжила Ира, а вы…

— Погодите, Эдуард Борисович, — отодвинул его я. — Сделаем так. Я буду вправлять, а вы будете ассистировать. Прижмите Иру за здоровое плечо и на грудину надавите.

— Как же это? — удивился он, но в голосе прозвучало явное облегчение. — Вы разве умеете?

— Было дело под Полтавой…

Действительно было, да только не под Полтавой... Сбросили нас с Васькой Рябинкиным коммуникации проверять… А он тем ещё парашютистом оказался. Так там всё гораздо хуже случилось — и никакого обезбола, и времени вообще ноль. А ничего, вправил. Васька орал, как оборотень, зато всю жизнь потом благодарен был, все три часа, которые ему оставались до противопехотной мины. Вот так…

— Фиксируйте, доктор, — уверенно кивнул я и бережно взял Иркину руку.

Эдик облизал пересохшие губы.

— Надо потянуть, — пояснила моя пациентка. — Держи двумя руками и тяни вниз, одновременно подкручивая как бы наружу. И вставляй внутрь. Всё просто.

— Ага…

— Будто машину с толкача заводишь! — бросил Петрович.

Я сжал зубы, глянул на Эдика и потянул. Без предупреждения, без подготовки. Р-р-р-аз…

— А-а-а! — вскрикнула Ира.

— Щас, щас, щас…

— А-а-а-а-а!

— Всё!

— Выдыхай, Абрам! — хмыкнул Шершень.

— У-у-у… — облегчённо застонала Ира. — Спасибо вам, доктора…

— Надо сделать повязку… — сказал побледневший Эдик и вытер пот со лба. — С вами тут и хирургом скоро станешь.

Он глубоко вздохнул и произнёс матерное слово. Невпопад, по-детски, неестественно и немного робко. Мы засмеялись, и он сам вместе с нами.

— Вы поосторожней, — ухмыльнулся Шершень, — он так и курить научится. А потом и по девкам пойдёт чего доброго.

— Повязку уж вы сами сделайте, — сказал я.

— Мамочка! — бросилась к Ирине Лена, а Денис снова заревел.

— Ты можешь, хоть минуту помолчать?! — одёрнула его Эмма. — Невыносимо! Дайте мне во…

Она не договорила и вдруг резко согнулась пополам. Тело её задёргалось от спазмов. Её вырвало.

— Сотрясение, скорее всего, — покачал головой Эдик.

В этот момент Алексей чуть шевельнулся и открыл глаза.

— Воды… — прошептал он.

Все подошли к нему и обступили со всех сторон. Нога снова кровила. Жгут во время посадки, похоже, съехал.

— Все… живы? — спросил он.

— Все, — ответила Люба.

— Молодец, Михаил, — усмехнулся он синими бескровными губами. — Сумел-таки посадить. Настоящим пилотом станешь.

Он повернул голову и уставился на свой самолёт, потерпевший крушение. Смотрел долго и молчал.

— Ладно, — наконец прошептал он. — Было бы здоровье, остальное купим, да, Эмма? Эмма? Где она? Денис! Где Денис?

— Па-ап… — плаксиво протянул его сын и подошёл поближе.

— Дениска… ты цел?

Мальчик кивнул.

— А где мама?

— Вон она…

Лёша повернул голову, но Эмма на него не смотрела. Она сидела в траве, взявшись обеими руками за голову и медленно раскачивалась из стороны в сторону. При этом она издавала странный дрожащий звук, похожий на мычание.

— Эмма… — позвал её Алексей.

Она не отреагировала. Я осмотрелся. Все собрались в одном месте у ручья, шедшего через всю лужайку. Эдуард накладывал повязку Ирине, вытащив бинты и марлю из санитарной сумки.

Самолёт для дальнейшего использования был полностью непригодным. Лететь на нём было невозможно. А это значит, что нам нужно было придумать, как отсюда выбираться. И, главное, куда.

— Петрович, — позвал я Шершня. — Пойдём, перетащим остатки вещей из самолёта. Лёш, ты держишься? Сейчас мы тебе жгут поправим.

Алексей спокойно улыбнулся, и это резануло. Будто бы он уже всё для себя понял. Понял и принял. Без паники и лишней суеты.

— Лёшка, ты молодец, — подмигнул ему я, пытаясь немного подбодрить. — Как ты самолёт-то развернул к нашему приходу?

— Учись, студент, — усмехнулся он, — пока я жив. Денис, иди посиди со мной. Не трогай маму пока, дай ей отдохнуть.

— Я не устала! — вдруг резко ответила Эмма и вскочила на ноги, но тут же застонала и схватилась руками за голову.

— Радиостанция короткометровая работает? — спросил я у Лёши . — У тебя на борту установлена.

— Слабая она, я ей и не пользуюсь, название одно. Да и как ты её возьмёшь? Аккумуляторы что ли с собой потащишь?

Он невесело хмыкнул.

— Петрович, — снова кивнул я Шершню, — там ещё кое-какое оружие осталось, вещи, немного провианта. Нужно забрать.