Зов Морены

– Завтра к полудню будет готово. – Ответил коренастый темноволосый мужчина, который, судя по всему, только вышел из кузни. Фартук кузнеца был вымазан в копоти и грязи, от него разило гарью и потом.

– Я хочу, чтобы эти фонари весели вдоль дороги, и кто-то постоянно подпитывал их и зажигал. – Секретарь собрания, молодой парнишка, активно записывал княжеские указы. – Хватит с нас темных ночей.

Далее обсуждались насущные вопросы. Сбор урожая, подготовка соломы, дров и хвороста, корм для скота, погреба продуктов. Так же такие вещи, как подготовка лошадей, телег и маршрутов сообщения деревень. Обсудили и купцов, которые были сегодня на празднике. Многие из их товаров показались Князю заманчивыми, а другие же опасными и лишними, которые способны смутить разум честных славян.

– Да, был там один новый торгаш, – послышалось из толпы.

– Стоял и глядел на всех, не понравился он мне – прозвучало с другого конца.

– На грека похож, а товаров при себе не имел никаких, и палатку торговую не раскладывал.

– А ведь была телега при нем, – продолжил первый, – за деревней оставил ее.

Некоторое время собравшиеся по крупицам собирали информацию о незнакомце, включающую в себя описание мужчины, какие вещи были с собой, откуда пришел.

– Если не ушел, приведите его завтра ко мне, – подытожил князь, – точнее пригласите, понятно?

Старые войны утвердительно кивнули. Жрецы глянули на них с недоверием. Они сомневались, что подобные войны подойдут для такой дипломатической миссии. И, поймав на себе взгляд князя, который буквально кричал «присмотрите за ними», утвердительно кивнули.

Отдавая последние распоряжения, Князь закончил собрание. Все понимали, что ему следовало бы выспаться перед поездкой. Это не единственная деревня была, которой он заведовал, но единственная, которую он считал своим домом. Именно она первой приняла на себя удар в великой войне, заплатив самую высокую цену. От чего и переживал он за их становление и благополучие, когда столько мужчин, ратных воинов, пали от рук врага. Поговаривают даже, что князь лично работал на стройке дома советов, но это мало кто видел, а кто видел – молчат. Когда все уже разошлись, вернулся Добрыня. Слегка пригибая голову, чтобы не удариться о верхний порог дверного проема, он тяжелой поступью вошел в палату. Оглянувшись, что они с Князем остались одни, он, по его же приглашению, сел за стол.

– Что тебе сказал Ратимир? – начал Князь, наливая себе чарку вина.

– Он сказал тоже, что и в прошлый раз. Шли на деревню, не ведая ни боли, ни сожалений. Глаза пустые и бледные, словно мертвые встали из могил. – Было видно даже через кольчугу, как у бывалого война на руках встали волосы дыбом.

– Откуда в этих краях могилы, он сказал?

– Не знает он, – Добрыня призадумался, почесывая свою бороду, – Но вот что странно, обувь была у них стерта по самую щиколотку, у некоторых даже вместе со ступнями. У кого-то и вовсе от сапог одни ленты остались и лоскуты. Словно они…

– Словно шли издалека, – закончил фразу Владимир. – В это я охотно верю. В наших краях нет безумца, который бы своего любимого и родного человека положил гнить в сырую землю к червям. Потому то мы и сжигаем погибших. Тело умирает…

– А душа живет дальше, – закончил на этот раз уже Добрыня. Он был одним из немногих, кто мог позволить себе договорить фразу за Князем, перебив его.

Немного помолчав, Добрыня отправился в свою комнату отдыхать. Владимир сидел в деревянном резном кресле и размышлял о том, какая причина была нападения двенадцатилетней давности. Он не мог с уверенностью сказать, стихийное бедствие это было, или же спланированная акция. Допив свою чарку, Владимир по лестнице дошел до своей спальни. Уже в самой комнате он, двигаясь в сторону постели, попутно расстегивал на облегченной кожаной броне заклепки. Спать улегся в исподнем, большая часть вещей была на полу. Только старая привычка заставляла каждый раз ставить меч в изголовье кровати так, чтобы его легко можно было выхватить, даже находясь во сне. А ведь если подумать, всего раз в жизни ему это помогло и тут же превратилось в ритуал, без которого и уснуть уже не получится. Ночной сон Князя, как и вся деревня, охранялись ночным патрулем его эскорта, не потому что не доверял кому-либо, а потому что так надо и так правильно.

Ночной освежающий воздух окутал деревню. На небе облачно, сияние луны видно только в отблесках соседних облаков. Едва ощутимый ветер покачивал ветви деревьев и траву у дороги. Все шло своим чередом. Духи, которых могли, отправили в Ирий, и деревня задышала легче, как легкие, которые освободились от едкого дыма. Более четко стали слышны лягушки у деревенского пруда. А пение птиц перестало быть далеким и одиночным. Когда в одном месте происходит большое скопление духов, то даже мысли начинают путаться и теряться. Такая сильная энергия, как неупокоенные души, способна навредить рассудку человека и задеть самые тонкие струны его души. Да и не только души, скопление такой мощной силы порой выражается в физическом мире. Это могут быть и болезни и проявления природных катаклизмов, пусть и не в глобальных масштабах. Но если знать, как с ней обращаться, с энергией этой, то она может стать добрым помощником и сильным оружием в руках человека. Но не стоит забывать, что это не перестает быть энергией души, и рано или поздно она иссякнет, оставляя после себя только низменные инстинкты, жестокость и злобу. Только моральный кодекс лично каждого из нас может дать ответ на вопрос, использовать эту силу или нет, даже если и во благо.

На краю деревни, у дороги, кузнечных дел мастера проверяли работу фонарей, которые заказал князь. Они подвешивали их на небольшие столбы и заправляли какой-то жидкостью. Грамотного стеклодува не было в деревне, так что относительно герметичных фонарей вышло только два. Вот и решили повесить их по краям деревни, чтобы путники издалека могли увидеть деревенский маяк, как корабли в тумане. Так и сами жители могли бы сразу понять, что за гость явился в деревню. Признаться честно, идея неплохая, но хлопотная. Сам Князь не раз говорил, что придерживается старых традиций, но не гнушается выделять людей и средства на прогресс, который пойдет на благо деревне.

Только чуть солнечные лучи коснулись княжеского двора, как выдвинулся по дороге конный отряд из пяти человек. Возглавлял отряд сам Владимир, по правую руку, чуть поодаль, за ним ехал Добрыня на гнедой. Трое стражников в кольчуге, с увесистыми мечами на поясе, и походными плащами ехали следом. На выезде из деревни их встречал Ратимир, это стало подобием ритуала в этой деревне.

– Ратимир, – властно молвил Князь, – безопасность деревни на тебе. По поводу грека…– князь подъехал вплотную к матерому воину, – пошлешь мне гонца, он как-раз недавно прибыл, отдыхает. Я хочу знать, кто был этот человек. А мы убываем в срочном порядке.

Долго князь расшаркиваться не любил, и как закончил свои инструкции, то пришпорил свою кобылу и рысью пошел на выезд из деревни. Его спутники повторили, только Добрыня замедлил ход, проезжая мимо Ратимира.

– Береги себя, брат. – Молвил воевода. В голосе слышались доброта и обеспокоенность. – Дай знать, и мы примчимся.

– И ты себя. – Отозвался бодрый голос. – В добрый путь!

Делегация покинула деревню, и, немного погодя, пошла галопом. У княжеских палат уже хлопотали женщины, приводя в порядок помещения и готовясь к новому прибытию гостей. Палаты представляли из себя бревенчатое двухэтажное здание с широким крыльцом накрытым крышей. Первый этаж начинался с высоты человеческого роста, как и само крыльцо. Под первым этажом находилось подвальное помещение с частью вооружения и княжеский погреб. Он фактический являлся большой залой, где проводились собрания с князем и парой комнат для воеводы и княжеской прислуги. По правде говоря, прислуга это громко сказано. Разумеется, за Князем ухаживали и оберегали его покой, но он был таким человеком, который не позволял себе этим злоупотреблять. Второй же этаж представлял из себя длинный коридор по обе стороны от лестницы с комнатами для отдыха, из которых была занята только одна. Легкое сопение, не дотягивающее до храпа, доносилось из той комнаты. Судя по состоянию лошади, привязанной в небольшой княжеской конюшне, это был гонец. Одному Роду известно, сколько верст он преодолел, чтобы успеть вовремя приехать с посланием, вот теперь и отсыпается. Местные понимали непростую работу гонца, старались не будить и передвигаться тише, насколько это было возможно. За лошадью же ухаживали, вычесывали и мыли, ей давалось в достатке овса, сена и воды. Когда снимаешь седло с уставшей лошади то можно увидеть белый, словно мыльный налет, так лошади потеют. Оттого и появилось выражение: «Как лошадь, загнанная в мыле».

Постепенно жизнь вернулась в свое русло. Простой люд не беспокоился о вещах, неподвластных их пониманию. Все оставшиеся дела, включая ритуал и заботу о душах, оставили сведущим людям – жрецам и волхвам. Привычные дела в полях и спокойная деревенская жизнь были в некотором роде даром для этих людей. Никто не подозревал, почему закончилась та, пусть и короткая, но кровопролитная война. Но все помнили и знали, что беда нагрянула внезапно, также внезапно и ушла. Люди были настороже, что немного омрачало их праздные и деревенские будни.

Глава 2

В эту ночь супруга отказалась отпускать Ратимира одного, и после заката отправилась следом за ним к подножию холма. Маленький ветхий мостик, собранный из небольших бревен, соединял холмистые поля и дремучий лес, где обитал колдун. В темной чаще виднелся маленький пляшущий огонек, это был жрец Морены. Медленной поступью, буквально выплывая из-за деревьев, показался сначала его силуэт, а затем уже стали различимы черты его лица.

– Доброй ночи тебе, Радимор, – здоровалась Агния, стараясь скрыть свою неприязнь, что получалось довольно неплохо.

– И вам доброй ночи. Тоже здравствуй Ратимир. – В руках воина затрепыхались курицы. Он Может и недолюбливал старца за его любопытство, которое граничило с безумием, но опускаться до невежества не хотел.

– И тебе здоровья, жрец.

– Рад, что мы еще можем соблюдать правила приличия в родной деревне.

Радимор замолчал и пристально стал осматривать супругу Ратимира. У него поднялась одна бровь, а голова слегка качнулась назад, изображая едва заметное удивление.

– Агния, ты же понимаешь, что тебе не стоит присутствовать? – Уточнял жрец, демонстрируя, словно видит ее насквозь.

Женщиной ее язык не поворачивался назвать, но и девушкой уже она не была. В ее хрупком теле было куда больше силы и преданности, чем можно было представить. В ответ она лишь едва заметно улыбнулась жрецу, а удивленный Ратимир, казалось, единственный остался в неведении.

– Это еще почему, Жрец? – Агния хотела остановить возмущение супруга, но Радимор ее опередил.

– Поверь мне, мой старый друг, не все следует нам знать, что знать хочется.

Каким бы не был человеком жрец Морены, но своей госпоже служил исправно, от чего и наделен был великой силой. Сам тот факт, что он говорит с проводниками смерти, а может и самой Мореной, придавал солидный вес его фигуре. Ратимир не стал допытываться и оставил Агнии факел, супруга же в ответ смирила его добрым и ласковым взглядом. Когда их фигуры скрылись в лесной темноте, Ратимир заговорил:

– Спасибо, что отнесся с пониманием, ей не нужно видеть это таинство.

– Ну что ты, друзья ведь должны помогать друг другу. Разве ты забыл, как мы на войне прикрывали друг друга спины?

– Конечно, не забыл, но то было давно, – пренебрежительно ответил Ратимир. – Мы достаточно отошли. Колдуй уже, а то не видно ничего.

– Как пожелаешь, – отозвался жрец.

Плавным движением руки Радимор затушил свечу и бережно убрал в карман своего балахона. Тьма окутала старых друзей, что даже носа своего не было видно. Старец что-то шептал, когда у его друга рефлекторно рука легла на рукоять меча. В тот же момент глаза вороньей головы, что вырезана на посохе, загорелись, освещая лес ярким конусом.

– Что-то свет какой-то холодный, – язвил Ратимир, – потеплее не сделаешь?

– Ты и такого не можешь.

Лесная тропа, которая повидала уже немало охотников, вела вглубь леса. Путь был хорошо освещен магией старика, оттого по сторонам лес казался в разы темнее из-за пляшущих теней. Ратимир реагировал на каждый шорох, вспоминая, как в давние времена сражался здесь. Старые повадки никуда не денешь, особенно в этом лесу, который был последним оплотом защиты родной деревни.

– Тебя так и не отпустило?

– Веди давай.

Лес послушно расступался перед идущими. Когда, казалось, что тропика приведет прямиком в дерево, она плавным изгибом выводила к новым поворотам. Тихонько вдалеке свистели ночные птицы, ветки деревьев покачивались от перепрыгивающих белок. Постепенно Ратимиру становилось спокойнее, в особенности, когда они свернули на одинокую тропику, которая была уже не такой популярной, как предыдущая. С каждым шагом смешанный лес менялся и преобразовывался. Хвойных деревьев становилось все больше, и лес казался просторнее. Кустарники и небольшие березы уступали места елям, а высокие дубы и клены – соснам. Не смотря на то, что окрестности и сам лес изменились, эти места казались знакомы Ратимиру, но он никак не мог вспомнить откуда. Каждый шаг своего путешествия он думал, что вот-вот вспомнит что-то, но все попытки не увенчались успехом. Странное ощущение уже давно поселилась в голове матерого воина, ведь он всю жизнь живет в этих местах и не раз охотился. Казалось, что все маршруты и тропы он уже давно должен был выучить наизусть, но мутные события давности не позволяли чувствовать себя уверенно. Попутно жрец Морены рассказывал о своих предположениях по поводу Великой Ледяной Войны. Он считал, что ключ к завершению войны, которую они оба пережили каким-то чудом, лежит в памяти старого друга. И это могло бы дать ответы на вопросы о душах и ритуалах изгнания. Думать так ему позволял давний рассказ Ратимира и загадочные обстоятельства его появления в деревне после сражения, не говоря о том, что война закончилась непосредственно с его появлением.

– Слушай, жрец, а тебе курицы нужны были живыми? А то они что-то трепыхаться перестали.

– Не беспокойся, это я их угомонил.

– Как это? Я даже не заметил.

– Не за что.

Вдалеке, между одиноких сосен, виднелся неухоженный и потрепанный дом старца. По правую руку от него было несколько грядок с разными травами, большую часть из которых Ратимир видел впервые. По левую руку на земле валялись трухлявые и довольно крупные бревна и пни. Маленький ветхий забор окружал небольшую территорию вокруг дома, служивший ему опорой и защитой. Не смотря на его бедный вид, он обладал большой магической защитой и чарами сокрытия от посторонних глаз. Об этом говорили амулеты и магическая атрибутика на небольших кольях, к которым крепился забор. Среди прочего можно было встретить, кости животных, перья и лапы птиц, а так же различные острые клыки и когти хищников, некоторые из которых даже не водятся в этих местах.

– А бревна тебе зачем? Помочь убрать?

– Спасибо, не нужно. Там грибы растут.

Некоторое время воин рассматривал бревна, но грибов так и не увидел. Перед ним только было несколько трухлявых и гнилых пятен, где, наверняка, грибы и росли. Он обернулся, когда его окликнул Радимор, который уже стоял в дверном проеме.

– Пошли, ночь короче, чем кажется.

Тяжелая входная дверь покосилась и заскрипела под натиском Ратимира. Убранство внутри было бедное, но не сказать, что захламленное или грязное. Деревянная лавка у стены, плетеные корзины с фруктами и травами. Еще несколько пучков трав висели вдоль стола на просушке. В самой печи тлели угли, и стоял какой-то глиняный горшок. Особенно бросалось в глаза большое пятно копоти прямо над дверцей печи, оставленное большим и неконтролируемым пламенем, которое явно было нужно для какого-то колдовства. В противном же случае такое пламя могло бы напрочь сжечь всю готовку. На полке, вдоль стены по левой руке, хранились непонятные порошки костного содержания, о чем намекал стоящий там же обглоданный и чистый заячий череп.

– А в печи что? Зелье какое-нибудь?

– Каша. Будешь?

Ратимир недовольно отвернулся и продолжил изучать дом. На большом деревянном столе, стоящем у окна, находились небольшие ступки, глиняные чашки и черепки. В отдельных мешочках было что-то рассыпчатое, возможно камушки или крупные орехи и семена. Жрец взглядом сразу дал понять, что не стоит их трогать, и воин послушался. Тем временем в печи оказался небольшой чугунный чайничек, подарок от кузнеца.

– Чай будешь?

– А что это?

– Трава такая, в горячей воде заваривается.

– Не нужно мне трав никаких, я здоров.

– Как угодно.

Жрец молча взял в руки курей и привязал их возле небольшого кострища, выложенного камнями, в котором лежали, пусть и почерневшие, но все еще горячие. Интересная была конструкция, если подумать, ведь огонь разводился прямо на деревянном полу не вызывая пожара. Хотелось думать, что хотя бы здесь не замешана магия, а весь секрет в хитром инженерном решении. Колдун выложил в ступку содержимое одного из мешочков и принялся измельчать пестиком.

– Это что, кости животных? – сморщился Ратимир.

– Да, но не отвлекай, ворожба дело тонкое, ошибиться нельзя. – Жрец сосредоточился, не забывая следить за другом, который постоянно задавал вопросы.

Радимор внимательно отмерял пропорции трав и разных порошков, перемешивая это в глиняных черепках. После чего медленно и методично высыпал на горячие угли, усердно перемешивая своим посохом. Угли становились жидкими и были больше похожи на забродивший суп, приправленный разными порошками из костей и специй. Пока шли приготовления, Ратимир заметил в окно на заднем дворе дома какую-то тропинку. Она была заросшей и почти не хоженой, вела вглубь леса.

– Радимор, куда ведет вон-та тропа? – Воин указывал на задний двор, – не припомню ее в этом лесу.

– Туда нам пока что не нужно. И, надеюсь, никогда не потребуется. А теперь подойди, все готово. – Отмахивался от вопросов жрец, постоянно намекая, что далеко не обо всем он может говорить и рассказывать.

Радимор взял в руки блестящий порошок и бросил в жидкое зелье, образовавшееся на месте кострища. На мгновение изба озарилась светом, сопровождаемым громким треском, больше напоминающим раскат молнии. Оба прищурились, а воин закрылся рукой от яркого света. После того как стемнело он заметил, как курицы, толи со страху, толи заклинание так сработало, снесли по яйцу. Яйца эти переливались серебряным оттенком, и у них была необычная аура.

– Ратимир, – начал жрец, – ты помнишь сказ о курице и золотом яйце?

– Помню, – недоумевающе отвечал воин.

– А знаешь ли ты ее смысл?

– Радимор, мне некогда отгадывать загадки, – терял терпение Ратимир, – говори, что нужно делать?

– Я к тому и веду! Торопиться нельзя. – Обеспокоенно объяснял жрец. – Сказ говорит о том, что курица, как символ начала, принесла людям золотое яйцо, как символ знания. Но оно было им непостижимо, потому предки и не смогли его расколоть. Видишь ли, оно оказалось для них слишком сложное для понимания и усвоения, после чего курочка снесла им обычное яйцо. Знаниями по итогу поделилась, но уже не такими сложными, а вполне себе доступными. Эти яйца…

– Они для меня? – вопрошал воин, немного волнуясь от того, что жрец открывает ему до сели неведанные смыслы.

– Я уверен, что ты готов узреть эти знания, что они для тебя. – Жрец медленно протянул серебряное яйцо другу. – Ты сможешь увидеть тот день снова и понять, что произошло на самом деле. Брось его в зелье своей рукой и присмотрись. Только не роняй, не будь как мышь из сказа.

Ратимир недовольно фыркун, после чего сосредоточился, взял в руки еще теплое серебряное яйцо и наклонился над зельем. Нерешительность, а может предчувствие не давало ему сделать этот последний шаг. Он мог узнать все в этот момент, но не знал, готов ли к этому. Внезапно он посмотрел мимо яйца и сфокусировал взгляд на курицах, которых принес. Безжизненные они разлагались прямо на полу лесного дома, от них остались одни кости и гнилое мясо, в котором всего лишь за какие то мгновения успели завестись опарыши. Ни перьев, ни ключа, ни даже звука они не издали мгновенно погибнув. Жуткая вонь и вид разлагающегося мяса от птиц, которые только что были живы, сразу дали понять, что это черная ворожба. В ужасе воин бросил взгляд на старого друга, в попытках найти оправдание ему и самому себе за участие в ритуале черной ворожбы. Жрец пристально с едва заметной улыбкой нетерпения смотрел на руку Ратимира, которая удерживала яйцо. В его глазах читалось безумие и безудержное любопытство, сравнимое лишь с многолетним голодом и воздержанием. Одним мгновением Радимор хлопнул по руке с яйцом, и оно полетело прямиком в зелье. Тщетны были попытки поймать его, и, оказавшись вплотную к ворожбе, воин увидел то, что всегда хотел забыть.

Густая красная капля скатилась по лезвию меча и устремилась к земле под ногами. Рослый молодой воин медленно перешагивал через сугробы. Поступь его была тяжела, то ли от глубокого топкого снега, толи от раны, полученной в бою. В голове воина была мысль лишь о том, как добраться до бабки врачевательницы. Он не плутал, а только выбирал окольные пути через чащу лесов, чтобы не столкнуться с новым противником, поскольку эта встреча могла стать последней. Наспех смотанная повязка на рану останавливала кровь, но не могла вылечить ни его увечье, ни душу. Воин был побежден и мысленно обращался к праотцам за помощью и поддержкой. Не за свою жизнь переживал мужчина, а за дом, за семью и родные места. Его поражение означало только одно – ближайшие деревни будут гореть. Да так гореть, что зарево будет видно на сотни верст. Он должен был успеть предупредить, что нависшая беда есть воля злой и неведомой до сегодняшнего дня силы, недоступной для понимания обычному деревенскому мужику. В заснеженном лесу даже ночью можно было разглядеть скрытые тропки и очертания звериных следов. Сугробы и снежные насыпи на ветках деревьев переливались множеством оттенков серых, голубых и белых цветов. Холодный ночной ветер не трогал воина, а лишь покачивал ветки, изредка сбрасывая снег на землю. Природа замерла, заснула вечным сном. Не слышен был шепот деревьев и кустов, не чирикали птицы. Даже ворон не было слышно в этом ночном мертвом лесу. Тишина леса убаюкивала и окутывала мужчину. Его клонило в сон, в последний сон. Но старая воинская закалка не позволяла ногам остановиться. Первыми сдались руки. Меч, который всю дорогу оставлял кривой росчерк на снегу в такт его шагам, стал невыносимо тяжелым. Руки его отпустили. Руки, не воин. Спустя несколько сугробов сдалась голова. Изредка поднимая взгляд, чтобы не упереться в дерево, славянин брел почти не ощупь. Глаза стал застилать туман, а ночные создания, которые мерещились по всей округе, нагоняли в голову все более мрачные и жестокие мысли о смерти родных, о горящих домах, об обращенных воинах и сыновьях. Тот ужас, который изувечил мужчину, нерушимой картиной предстал перед глазами, вызывая мучительные и болезненные воспоминания, трогающие саму душу. Обезумевшие тела, не знающие пощады, вставшие из могил, обезображенные, обглоданные и мертвые. Разъяренные медведи в человеческих разорванных кафтанах с топорами на поясе, наступающие на двух ногах. И даже деревья, давно сгнившие пни, тянулись из земли корешками, чтобы ухватить за ноги. Не видел бы он это своими глазами, то точно решил бы, что рассудок его подводит. Он подумал бы так, если бы не видел, если бы не сражался, и если бы чудом не избежал смерти от острых как бритва зубов и когтей. Раз за разом славянин прокручивал в голове все подробности боя, чтобы рассказать в деревне. Нужно было подготовиться к следующему нападению, пока есть время. Эти порождения темной неведанной магии были не просто угрозой, а чумой, поражающей сам род.

Может, шли минуты, может уже часы, но лес все не заканчивался, а только видоизменялся. Ухабов стало меньше, снег лежал более ровно без сугробов и холмов. Смешанный лес миновал и начался сосновый. Пропали кусты, пропали ямы и изломанные ветки. Впереди только прямой снежный ковер посреди сосновых столбов, слегка прикрывающих ясное звездное небо. Израненный славянин выбился из сил и перестал рукой давить на перемотанную рану под ребром. Колотая, быстрый и точный удар ржавого меча где-то со спины. Воин медленно достал охотничий лук и дальше двигался, используя его как опору. Кровь на ране загустела, после чего замерзла на обшитом мехом кафтане. Силы перестали покидать воина, но больше их не стало. Вдалеке виднелся причудливый пень, он отличался тем, что снега на нем не было. Достав с пояса нож для разделки шкур, воин двигался к этому пню, опасаясь возможности внезапного нападения. Посреди леса между снегов и замерзших деревьев на пенечке сидела молодая девушка, чьи черты были видны все отчетливее по мере продвижения. Сложив руки на коленках, с приподнятой головой она сидела, изучая кроны величественных и высоких сосен. Легкий летний сарафан с причудливыми серебряными узорами едва прикрывал плечи, как у молодых девушек из деревни, только выглядел богаче, блестел. Узоры были незнакомы воину, который и без того уже мало что различал перед глазами. Подбит был сарафан широким красным поясом с теми же необычными картинками и рунами. Подойдя ближе, воин голосом обозначил свое присутствие, чтобы не пугать девушку, а может и не девушку вовсе. Все пережитое в этом лесу подсказывало не спешить доверять своим глазам, ставка была сделана лишь на отточенные долгими и изнурительными походами инстинкты. Девушка не ответила на приветствие и осталась недвижимой. Не было уверенности в том, жива ли она, покрытая льдом, каким река покрывается в первые дни зимы. Замерзшая, одинокая ледяная статуя поблескивала переливами света. Ее серые глаза были как зеркала, отражали звезды и кроны деревьев, в них, по ощущениям, все еще теплилось сознание. Черные волнистые локоны длинной до самого пояса лежали на плечах неподвижно. Необычными казались и выразительно чем-то подкрашенные черным глаза и алые полные губы. «Ты была бы первой красавицей в моей деревне» – прошептал воин и страдальчески опустил глаза на подол. Из-под подола ее платья, словно изо льда вытканного, виднелись голые щиколотки и ступни. Девушка была босая, только магия могла заставить человека прийти в лесную глушь в такой мороз совершенно без обуви. Ни что другое в этом мире не может заставить человека так застыть посреди леса. Думал воин о том, как много страшной магии живет в этом мире. Если в лесах орудуют темные силы, то именно они способны на такое бесчинство. Но красоты у девушки было не отнять, и молодой воин признал это где-то в глубине израненной души. В знак уважения, а может и сожаления о своей беспомощности, мужчина снял с себя плащ и укутал им девушку, после чего двинулся дальше, что-то бормоча под нос про богов и судьбу. Через несколько шагов только он обернулся и поймал себя на мысли – «как живая». Слабость от потери крови брала вверх. Воин оступился и всем весом облокотился на охотничий лук. Промерзшее донельзя оружие не выдержало и сломалось пополам, едва не проткнув мужчину, который чудом увернулся в падении, спасаясь от того, чтобы быть пронзенным собственным оружием. Упал набок, перекатился на спину, раскинул руки. Хруст ломающегося лука прокатился по лесу и вернулся эхом в этом замерзшем мертвом лесу. После была только тишина. Недвижимый, израненный, уставший воин смотрел на кроны посеребренных сосен. Все замерло. В легком бреду мужчина сожалел о том, что если он замерзнет как эта девушка, то найдут его по весне совершенно не героически. Он так и останется телом посреди, пусть и прекрасного, но бескрайнего и одинокого леса. Встать не было сил, опереться было не на что. Просто хотелось уснуть. Глаза закрылись сами собой.