Инженер Цезаря

Цезарь медленно разрезал нить. Сломал печать. Развернул. Читал недолго. Потом поднял бровь и посмотрел на грека так, как смотрят на собаку, которая вдруг заговорила.

– Почти слово в слово, – сказал он. – Про Катона даже теми же словами. Откуда?

– Разве трудно угадать, что пишет Красс, когда он пишет должнику?

– Угадать – нетрудно, – сказал Цезарь. – Угадать слово в слово – трудно.

Грек улыбнулся и развёл руками.

– Боги любят толкователей, – сказал он.

Цезарь засмеялся и бросил письмо на стол. Тема была закрыта.

Я её не закрывал. Я стоял у стола и смотрел на сломанную печать: красный воск, голова в шлеме, льняная нить. Потом посмотрел на гонца с бельмом у входа. Гонец смотрел в пол. Я запомнил и печать, и гонца, не очень понимая зачем.

Грек не мог знать, что в письме. Письмо было запечатано. Значит, он угадал. Он умный, он знает Красса, он знает, что творится в Риме, он мог угадать. Слово в слово про Катона угадать нельзя. Это я понимал. Как он это сделал, я не понимал совсем, и от этого у меня похолодели руки.

Если этот человек знает то, чего не может знать, то кто он? И если он знает, что будет с Цезарем, знает ли он, что будет со мной?

* * *

Выехали мы через два дня: я, Никандр, Абдмелькарт и четверо всадников охраны. Мне дали казённого мула. Мул был серый, старый и упрямый, и на нём я чувствовал себя ровно тем, кем был: человеком без коня и без денег, с письмом, которое разрешает обещать.

В первый вечер, на ночлеге у дороги, я сел с Никандром считать.

– Что может дать Гадес? – спросил я.

– Кораблей, господин? – Никандр открыл табличку. – Если город захочет, десять больших. Может, двенадцать. С гребцами и кормчими. Если захочет храм – ещё пять. Если захочет Бомилькар – то город захочет.

– Почему?

Никандр посмотрел на меня поверх таблички. Посмотрел ровно столько, чтобы я понял: этого вопроса Бальб задавать не должен.

– Потому что половина кормчих в Гадесе должна Бомилькару, господин, – сказал он наконец. – А вторая половина хочет у него занять.

Абдмелькарт возился у очага с нашим ужином. Я дождался, пока Никандр уйдёт спать, и сел ближе к огню.

– Расскажи мне про Бомилькара, – сказал я.

Старик удивился. Потом, вспомнив про мою голову, кивнул.

– Что рассказывать? Бомилькар – это Бомилькар. Рыба, соль, соус, корабли. Ему тут должны все, кто хоть раз занимал. – Он помешал в котле. – Тебя он взял в дом, когда твой отец умер и долги отца пришли к вашим воротам. Тебе было двенадцать. Он заплатил все долги, все до одного. Растил тебя вместе со своей. Платил за твою дорогу, когда ты пошёл к Помпею. Платил за твой дом в Кордубе.

– Со своей – это с кем?

– С Имилькой. С дочерью. – Старик хмыкнул. – Маленькая Имилька. Ты её звал «рыбкой», а она таскала тебя за ухо. Она тебя била, а ты ей носил ракушки с мола. Неужели и этого не помнишь?

– Помню, – сказал я. – Ракушки помню.

Я не помнил ничего. Ни ракушек, ни уха, ни девочки. Зато теперь я понимал, что такое двести тысяч без процентов. Это был не заём. Это был человек, который вырастил Бальба, заплатил за него всё, что можно было заплатить, и ни разу не попросил проценты. Такой долг не отдают деньгами. Такой долг вообще не отдают. Его носят, пока не упадёшь.

* * *

На десятый день пути мы спустились в долину Бетиса, и я увидел провинцию.

Сверху, с дороги, она была красивая: оливы рядами, пшеница по пояс, белые усадьбы на холмах. Вблизи она была в долгах. Это я понял на первом же постоялом дворе, ещё до того, как увидел ростовщика. Хозяин двора жаловался, что поля вокруг принадлежат уже не тем, кто их пашет. Возчик у колодца жаловался, что за вола, которого он купил в долг, платит третий год, а вол уже умер. Пастух жаловался на всё сразу. Никто не жаловался на римлян вслух. Все жаловались на деньги.

На следующем дворе, в Илипе, я увидел, как это выглядит.

За столом во дворе сидел ростовщик, толстый римлянин в хорошей тунике, с перстнями на трёх пальцах, и перед ним стоял крестьянин. Крестьянин был иберийский, тёмный, жилистый, с руками, в которые земля въелась так, что их уже не отмыть. Рядом с ним стояла девушка лет пятнадцати, тоненькая, в чистом платье – видно, лучшем, какое было в доме. Она смотрела в землю.