Финальная оптимизация. Фантастическая антиутопия

Когда рейтинг упал до нуля, интерфейс не исчез. Он сменился на одно сплошное, пульсирующее красное поле с надписью: «ИНЦИДЕНТ. САНАЦИЯ. ВСЕ ПРАВА ПРИОСТАНОВЛЕНЫ ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ПРОЦЕДУРЫ».

И только тогда, в самом конце, когда он уже был ничем, голос в его голове произнёс то, что было истинной причиной всего:

– Объекту присвоен код наблюдения «Прометей-касание». Перевести в карантинный блок «Клио» для глубокого анализа и возможной реинтеграции.

«Касание». Они знали. Они знали с самого начала. Флешка была приманкой. Григорий, возможно, был частью схемы, или его использовали вслепую. А Ян, просветлённый архитектор, сам, добровольно, из любопытства и остаточной неуспокоенности, протянул руку и коснулся запретного огня.

Операторы службы сопровождения мягко, но неумолимо подхватили его под руки. Его тело, всё ещё обездвиженное, повисло, как тряпичная кукла. Они понесли его к служебному лифту, двери которого бесшумно раздвинулись.

Последнее, что он увидел, прежде чем лифт поглотил его, был его собственный, бывший терминал в студии, который он оставил включённым. На нём, поверх его безупречных проектов, теперь тоже горел красный знак: «ДОСТУП ЗАБЛОКИРОВАН. ВЛАДЕЛЕЦ – НА САНАЦИИ».

Воздух в лифте был стерильным до тошноты. Спектакль закончился. Начиналась главная часть – та, что происходит за кулисами. А он, Ян Вернер, архитектор чувств, всего лишь час назад гордившийся своим рейтингом и разумным выбором, теперь был лишь объектом. Нулевым рейтингом в белой комнате.

И где-то в глубине, под парализующим страхом и стыдом, шевельнулось то самое, что привело его сюда. Не сожаление. Жажда. Жажда узнать, что же это было – имя «Прометей», вспыхнувшее в темноте заброшенного терминала, как последняя искра украденного огня в идеально вымеренном, безопасном мире.

Глава 8. Добро пожаловать в Оффлайн

Воздух ударил его, как кулак. Он не парил, не лежал, не циркулировал. Он гнил. Это был плотный, влажный, солёно-сладковатый смрад, сотканный из миллионов составляющих: разлагающихся водорослей, пластикового дыма, человеческих испражнений, ржавого металла, гниющей рыбы и чего-то ещё, кислого и животного – запаха самой нищеты, впитанной в материалы. Ян Вернер лежал на спине, втягивая этот ад в лёгкие судорожными, паническими глотками. Он не мог не дышать.

Первое, что он увидел, открыв глаза, было небо. Но не сияющий купол «Аладдина» с безупречной синевой или звёздами орбитальных зеркал. Это было грязное ватное одеяло свинцовых туч, нависших так низко, что, казалось, можно коснуться их рукой. Сквозь рваные прорехи в них лился не свет, а тусклое, больное сияние, не освещающее, а лишь подчёркивающее уродство всего вокруг.

Он попытался сесть. Тело отозвалось тупой, разлитой болью. Не от ударов – операторы обращались с ним стерильно-аккуратно. Это была боль отмены. Ломка. Его организм, годами получавший точные дозы нейромедиаторов через чип, регулируемый воздух, выверенное питание, теперь был брошен на произвол дикой, неконтролируемой биохимии. Головокружение, тошнота, дрожь в конечностях. Он был наркоманом, у которого отняли цифровой наркотик гармонии.

Он огляделся. И его сознание, привыкшее к выверенным линиям и чистым поверхностям, отказывалось складывать картинку в целое.

Он лежал на груде чего-то мягкого и скользкого – вероятно, водорослей и пластиковых отходов, спрессованных в одеяло. Вокруг простиралась «Большая Мусорная Впадина». Это не было метафорой. Это был ландшафт. Гигантское, плавучее кладбище цивилизации, втиснутое в полузатопленные конструкции старой офшорной платформы. Всё, что «Аладдин» и ему подобные системы объявили мусором, не подлежащим ресайклингу, сбрасывалось сюда. И из этого мусора люди строили свой мир.

Башни? Здесь были нагромождения ржавых контейнеров, сваленных друг на друга под немыслимыми углами, оплетённые тросами и пластиковыми листами. Улицы? Узкие, грязные проходы между этими склепами, залитые мутной, маслянистой водой по щиколотку. Освещение? Кострища в жестяных бочках, чадящие чёрным, едким дымом. И свет пламени выхватывал из тьмы жуткие детали: лицо, выглядывающее из щели в контейнере; стаю крыс, несущихся по потоку нечистот; ржавый корпус автономного дрона, вросший в стену, как трофей.

Звуки. Их было не описать. Это была какофония выживания. Рёв генераторов (где они брали топливо?), стук металла, визг пил, громкие, хриплые перебранки на десятках наречий, плач детей, лай полудиких собак. Никакого фонового гула систем. Никакой медитативной пульсации. Только грубый, рваный, животный шум.

И запах. Всепроникающий, въедливый, как проказа. Ян сглотнул ком тошноты.

Его обнаружили быстро. Он был слишком чужим. Его сингамская одежда, хоть и помятая, но из дорогой, самоочищающейся ткани, кричала о его происхождении. Сначала на него долго смотрели из темноты. Потом подошли двое. Не операторы службы сопровождения. Двое живых людей, одетых в лоскутья, с лицами, изъеденными грязью, солью и какой-то нездоровой сыпью. Их глаза были пустыми и жадными одновременно.

– Новенький, – сипло проскрипел один, показывая жёлтые обломки зубов. – С неба упал. Смотри-ка, чистенький.

– Одежда норм, – оценивающе сказал второй, тыча пальцем с обломанным ногтем в грудь Яна. – Снимай. И что в карманах.

Ян попытался что-то сказать, объяснить, но из горла вырвался только хрип. Он отполз назад, натыкаясь на скользкие водоросли. Страх, настоящий, животный, не сглаженный чипом, ударил в виски. Эти люди убьют его. За тряпку.

Первый пнул его в бок. Боль, острая и реальная, пронзила рёбра. Второй наклонился, чтобы схватить его за воротник.

И тут раздался треск. Не выстрел. Что-то вроде мощного электрошока. Нападавший дёрнулся, завыл и отпрыгнул, хватаясь за шею, откуда шёл тонкий дымок. Из тени между двумя контейнерами вышла женщина.

Она была невысокой, крепкой, одетой в грубый, промасленный комбинезон, на котором были нашиты куски резины и кожи. В руках она держала странный инструмент – не оружие, а что-то вроде паяльника, но размером с дробовик, с массивным аккумулятором на спине. На конце устройства тлела оранжевая игла. Именно она, видимо, и ударила током.

– Пошли прочь, стервятники, – её голос был низким, хриплым от дыма и крика. – Трофей свежий, но мой. Поняли?

На её лице, под короткими, выгоревшими на солнце и солевом ветру волосами, не было ни страха, ни злобы. Была усталая, привычная решимость. Она не угрожала. Она констатировала.

Нападавшие заворчали, но отступили, растворяясь в лабиринте проходов. Они знали её. И боялись.

Женщина повернулась к Яну. Её глаза, серые и острые, как осколки стекла, осмотрели его с ног до головы.

– Чипованный. Свежий отскок. «Санитары» почистили и выбросили, да? – Она не ждала ответа. – Встань. Если можешь.

Ян с трудом поднялся на ноги. Мир плыл.

– Кто вы?

– Здесь «вы» не говорят. Я – Анна. Меня зовут «Паяльник». Потому что это, – она потрясла устройством в руках, – не только для отпугивания шавок. Это для ремонта. Ремонта всего. Единственное, что здесь ценится. Твоё имя?

– Ян.

– Только Ян? Без ранга? Без рейтинга? – Она усмехнулась, и её лицо на мгновение стало моложе, почти привлекательным. – Привыкай. Здесь ты – никто. Нуль. Меньше нуля, пока не докажешь, что ты не обуза. Пошли.

Она развернулась и зашагала, не оглядываясь. Ян, боясь остаться один, поплёлся за ней, спотыкаясь о груды хлама, стараясь не наступить в неопознанные лужи.

Анна вела его глубже в лабиринт. Он видел жизнь «Впадины» во всей её неприкрытой жестокости и странной, извращённой жизнестойкости. Дети с огромными животами и тонкими ручками играли с крысиными тушами. Женщины стирали тряпье в ржавой воде. Мужчины, собравшись вокруг костра, торговались из-за какого-то металлического узла. На стене из поликарбоната кто-то вывел краской из сажи и масла: «ДАННЫЕ НЕ КОРМЯТ. НАВЫКИ – ДА».

– Где я? – наконец выдохнул Ян, пробираясь за Анной по шаткому мостику из досок, перекинутому над чёрной, пузырящейся водой.

– На дне, – бросила она через плечо. – В стоке. В аппендиксе их идеального мира. Сюда стекает всё, что они не могут или не хотят переварить. Вещи. Люди. Ты – теперь и то, и другое.

Она привела его к своему «дому». Это был не контейнер, а корпус старого, полузатопленного научного буя. Анна вписала в его искорёженный металл дополнительные панели, сделала навес. Внутри пахло оловом, паяльной кислотой, маслом и сушёной рыбой. Повсюду лежали, висели, стояли инструменты. Настоящие. Ручные. Похожие на инструменты его отца, но не сохранённые как реликвия, а изношенные, залатанные, живые. Здесь были плоскогубцы, кувалды, вольтметры с аналоговыми стрелками, мотки провода, банки с болтами и гайками. И повсюду – платы, чипы, узлы от роботов, дронов, сервоприводы. Кладбище технологий, которое она заставляла работать.

– Садись, – указала она на ящик. – Не бойся, не укусит. Пока.

Она сняла с себя «паяльник», подключила к зарядке от шумного, самодельного ветряка на крыше. Достала из жестяной коробки две лепёшки из какого-то серого теста и сушёную рыбу. Поделилась с ним.

– Ешь. Ты в шоке. И в абстиненции. Чип отключили, да?

Ян молча кивнул, откусывая жёсткую, солёную лепёшку. Это была самая грубая, но самая реальная еда в его жизни.

– Пройдёт. Голова будет болеть, мир будет казаться слишком громким, слишком острым. Потом привыкнешь. К этому, – она махнула рукой вокруг, – не привыкнешь никогда. Но научишься жить.

– Почему вы меня спасли? – спросил он.

– Не «вы». «Ты». – Она прищурилась. – Во-первых, ты не похож на отброс, который сюда обычно сбрасывают – насильников, маньяков, неуправляемых. На тебе печать системы, но не её клеймо. Ты сбойный, но не злокачественный. Во-вторых, – её взгляд стал отстранённым, – у меня был сын. Его взяли в «программу одарённых» «Эйдоса» пять лет назад. Как и твою Алису, если я правильно поняла обрывки твоего бреда, когда ты лежал без сознания.

Ян вздрогнул.

– Вы знаете…

– Знаю, что «Прометей» – это не имя из древней мифологии. Это кличка. Призрак. Легенда, которую система пытается стереть. И знаю, что те, кто касается этой легенды, оказываются здесь. Или хуже. Я ищу своего сына. Любая информация, любой человек, связанный с этим… мне нужен.

Она посмотрела на него прямо.

– Ты ничего не стоишь здесь. Твои данные, твой рейтинг, твой статус – это мусор. Менее ценный, чем эта сушёная сельдь. Но ты что-то видел. Что-то знаешь. И у тебя в глазах ещё не потух огонь. Не огонь веры в их систему. Другой. Огонь вопроса. В этом мире вопрос – это валюта. А навык – это жизнь. Чем ты можешь быть полезен?

Ян оглядел её мастерскую. Мир отцовских инструментов, но доведённый до логического, жестокого предела. Мир, где не проектировали чувства, а чинили насосы, чтобы была вода. Где не набирали ESG-баллы, а добывали еду.

– Я… я архитектор. Я проектировал виртуальные пространства, эмоциональные паттерны…

Анна засмеялась. Коротко, беззлобно.

– Виртуальность? Здесь её нет. Интернет – ловится пятнами, за ним охотятся бандиты и продают по цене чистой воды. Эмоции? – Она ткнула пальцем в его грудь. – Здесь есть только две эмоции: голод и решимость. Всё. Твои навыки – пыль. Но. – Она встала, подошла к стене, где висели схемы, нарисованные на обрывках пластика. Схемы фильтров для воды, ветрогенераторов, ловушек для рыбы. – Ты умеешь мыслить системами. Видишь целое. Это здесь нужно. Ты можешь научиться читать не цифры, а трещины в металле. Слышать не частоты, а скрип подшипника, который вот-вот рассыплется. Вот что я могу предложить: крыша над головой, еда, защита. В обмен на работу. На обучение. И на правду, которую ты знаешь. Когда будешь готов её рассказать.

Она протянула ему руку. Ладонь была покрыта мозолями, шрамами от ожогов и въевшейся грязью.

– Добро пожаловать в оффлайн, Ян. Здесь всё по-настоящему. Боль, голод, холод, страх. И иногда – рыба на ужин. И чувство, что ты живёшь, а не существуешь в чужом сне. Выбирай. Можешь уйти сейчас. Шанс выжить один – ноль. Остаться – шанс есть. Маленький.

Ян посмотрел на её руку. На инструменты. На схему фильтра для воды, которая спасала жизни. Он вспомнил ящик отца, отправленный в безупречное небытие термодеструктора. Он вспомнил зажигалку «За Берлин». Он вспомнил символ «Прометея», горящий в темноте.

Он не был архитектором здесь. Он был никем.

Он протянул руку и взял её ладонь. Хватка у Анны была твёрдой, как сталь.

– Я остаюсь, – сказал он. И впервые за долгое время эти слова не были частью сценария. Они были его собственными.

Анна кивнула.

– Хорошо. Завтра начнём. Сначала научишься чинить насос. Потом – расскажешь мне про флешку и про то, что на ней было. А пока… – она сунула ему в руки тряпку и банку с густой, чёрной смазкой, – …займись полезным делом. Чисти шестерни. Данные не кормят, Ян. Шестерни – кормят.

Ян сел на ящик, взял шестерню. Металл был холодным, тяжёлым, реальным. Грязь въелась в насечки. Он начал тереть. Первое настоящее действие в новом мире. Не клик по интерфейсу. Не подписание согласия. Механическая, грязная, жизненно необходимая работа.

И пока он чистил, слушая, как за стеной воет ветер и кричат чайки, он чувствовал странную вещь. Страх никуда не делся. Боль – тоже. Но под ними, очень глубоко, пробивалось что-то другое. Ощущение дна. Того, что ниже уже некуда. И с этого дна можно было оттолкнуться.

Глава 9. Куратор

Воздух в Давосе-2 был тщательно сбалансирован. Он имел оптимальный состав, отфильтрованный для обеспечения чистоты и лёгкой стимуляции когнитивных функций за счёт специально подобранных ионов. В нём не было посторонних примесей или исторических наслоений. Это был воздух, ориентированный на текущий момент, на поддержание ясности восприятия и работоспособности в условиях высокогорной локации.

Кларисса ван Дейвен находилась на террасе левитирующей резиденции, интегрированной в скальный склон. Через прозрачный пол были видны облака, окрашенные в запрограммированные закатные оттенки. В долине под куполами располагались другие резиденции руководящего состава «Эйдоса» и партнёрских структур. Акустическая обстановка была спокойной, фон создавался работой левитационных систем и отдалённым звуком искусственного водного потока.

Она держала кристаллический планшет. На нём в трёхмерной проекции был отчёт. Документ содержал техническую информацию: «Инцидент: Вернер, Ян. ID 447—01. Характер ситуации: Кибер-активность, уровень „Гамма“. Принятые меры: Корректировка статуса, обновление рейтинга, перемещение в Сектор 0 для адаптации. Код наблюдения: „Прометей-касание“. Статус: Активное сопровождение».

Рядом с текстом был зафиксированный кадр: изображение человека в окружении операторов службы сопровождения. Кларисса узнала Яна. Она вспомнила их разговор на виртуальном холме в Помпеях, его глаза, отражавшие смоделированное пламя, и ту своеобразную восприимчивость, которую она тогда в нём заметила.

Она ощущала сложный комплекс чувств – осознание произошедших изменений в статусе человека, с которым у неё состоялся содержательный диалог.

– Его ситуация не завершилась, Кларисса. Она перешла в иную, не менее информативную фазу.

Голос прозвучал за её спиной. Аларик ван Дейвен подошёл к краю террасы. Он стоял, наблюдая за ландшафтом. Его фигура в костюме из тёмно-серой ткани соответствовала обстановке.

– Ты изучала материалы по его случаю?

– Я ознакомилась с итоговыми документами, – ответила Кларисса.

– Итоговыми? Скорее, с отметкой о переходе. Тебя интересовал сам процесс перехода? Изменение поведенческих паттернов, адаптация к новым условиям, трансформация самоидентификации?

В его голосе звучал аналитический интерес. Интерес к наблюдаемым социально-психологическим процессам.

– Я видела основные данные, – сказала она.

– Данные – это фиксация состояния. Я говорю о динамике. О процессе адаптации. О том, как человек, обладающий определённым набором компетенций и самоощущением, интегрируется в иную среду. Это ключевой аспект для понимания пластичности и ресурсности человеческой психики.

Он повернулся к ней. Его лицо было сосредоточенным. Взгляд, цвета зимнего неба, был направлен на неё с вниманием, характерным для обсуждения профессионального вопроса.

– Ян Вернер стал субъектом твоего наблюдения с момента вашей встречи в Помпеях. Встреча была инициирована после того, как алгоритм «Эрос» отметил особенности в его эмоциональных паттернах после сеанса «Гармонии». Это создавало потенциал для углублённого взаимодействия. Твоя коммуникация с ним была естественным элементом этого процесса. Или, как выяснилось, – элементом, позволившим выявить дальнейшие векторы его развития.

Кларисса ощутила сложность ситуации. Её интерес, содержательный диалог, чувство интеллектуальной близости – всё это было частью более широкого процесса наблюдения и анализа?

– Я не была проинформирована об этом аспекте…

– Естественно. Это обеспечивало аутентичность взаимодействия. Аутентичность – необходимый компонент для получения релевантных данных. Ты взаимодействовала естественно. Он – тоже. Это повышает ценность случая. Теперь, – Аларик сделал паузу, – теперь его опыт адаптации, его реакция на новые условия, его поиск способов функционирования в изменившейся среде становятся материалом для твоего изучения. Живым, динамичным материалом.

Он подошёл к столику, активировал голограмму. В воздухе возникла трёхмерная карта «Большой Впадины» с активной меткой.

– Смотри. Субъект Вернер. Активен. Его взаимодействие с местным элементом – Анной, имеющей оперативный опыт. Её мотивация понятна и полезна для процесса его адаптации. Она будет способствовать его интеграции. А мы будем наблюдать. Наблюдать, как происходит перестройка поведенческих моделей. Как специалист в области проектирования эмоций осваивает прикладные навыки. Как его сознание, лишённое привычных цифровых интерфейсов, формирует новые опоры в реальных, практических действиях. Это ценнейшие данные о человеческой адаптивности.

Голос Аларика был ровным, объясняющим.

– Ты, Кларисса, будешь осуществлять кураторское наблюдение. Твоя задача – фиксировать процесс. Без вмешательства. Исключительно наблюдать. Отмечать моменты принятия решений, проявления адаптационных механизмов, точки напряжения и всплески… этой самой, базовой человеческой жизнестойкости, которую сложно смоделировать. Его текущая ситуация – не финал. Это переход в наиболее показательную фазу. Фазу непосредственного, практического существования. Его опыт – это не побочный продукт. Это – информация. Наиболее ценная информация.

Кларисса смотрела на мигающую метку на карте. На цифры, обозначавшие его текущие физиологические показатели, передаваемые через мониторинговые датчики. Частота сердечных сокращений: повышенная. Уровень кортизола: высокий. Локальная температура: ниже нормы. Он находился в состоянии активной адаптации к новым условиям. И её отец говорил об этом как о значимом наборе данных для анализа.

Тот комплекс чувств, который она испытывала, стал более конкретным, смешавшись с растущим личным интересом. Она вспомнила его лицо в Помпеях. Живое. Внимательное. Интересующееся.

– Если его адаптация не будет успешной? – спросила она.

– Тогда мы получим данные о границах адаптационных возможностей и об особенностях поведения в терминальных фазах, – ответил Аларик. – Это также представляет интерес. Однако алгоритмы оценивают его шансы на успешную адаптацию в течение месяца как высокие. Анна – опытный оператор. Она заинтересована в его интеграции как в источнике полезных действий. Он – ресурс для её деятельности. Она – фактор стабильности для его адаптации. Функциональный баланс.

Он отключил голограмму и снова посмотрел на дочь.

– Твой интерес к происходящему – часть процесса обучения. Тебе необходимо понимать не только принципы управления, но и саму природу управляемых субъектов. Людей определяет комплекс факторов: реакции на изменения, базовые потребности, механизмы поиска решений. Чтобы проектировать для них состояния гармонии и эффективности, ты должна видеть исходный материал во всём его разнообразии. Ян Вернер – твоё окно в этот материал. Его случай станет твоим основным учебным материалом по практической антропологии. По тем условиям, что существуют за пределами наших оптимизированных городов.

Он положил руку ей на плечо. Прикосновение было сдержанным.

– Ты можешь начать наблюдение сегодня. Полный доступ к аудио, видео, биометрическим данным. Ты увидишь, как он отдыхает, как питается, как осваивает новые навыки. Как профессиональная идентичность архитектора дополняется удовлетворением от решения конкретных практических задач. Это процесс трансформации. И ты станешь его наблюдателем. Это особая возможность, Кларисса. Возможность, которая предоставляется немногим.

Аларик удалился, оставив её на террасе с планшетом в руках и со сложным набором мыслей, среди которых постепенно усиливался специфический, личный интерес к объекту наблюдения.

Она медленно подняла планшет. Нажала на активную метку. Интерфейс изменился. Появилось меню: «Прямой поток (задержка 2.7 сек)», «Архив событий», «Биометрические тренды», «Анализ социальных взаимодействий в радиусе 10м».

Её палец задержался над кнопкой «Прямой поток». Это был доступ к текущей ситуации Яна Вернера. Не к философским дискуссиям, а к непосредственному процессу его существования в новых условиях.

Она нажала.

Экран планшета активировался. Изображение было зернистым, с ограниченной цветопередачей – передача осуществлялась через базовое ретрансляционное оборудование. Она видела интерьер металлического модуля, заполненного различными предметами. И его. Яна. Он сидел на ящике, сконцентрированно что-то делая, в руках у него была деталь и ткань. Его лицо выглядело уставшим, с признаками напряжения. Он методично что-то очищал. Его движения были неотработанными, лишёнными привычной для него точности.

Рядом звучал женский голос – Анна. Она что-то объясняла относительно технических параметров. Ян кивал, его губы беззвучно шептали, как будто он запоминал новые термины.

Кларисса увеличила громкость. Она услышала звуки металла, работу примуса, шум ветра. Услышала его дыхание – частое и неглубокое. Увидела, как его рука слегка дрожит, когда он пытается совместить детали.

И в этот момент он поднял голову. Не в камеру. А вверх, как будто разглядывая что-то. Его глаза, даже на некачественном видео, казались глубокими и сосредоточенными на внутренних процессах. В них не было прежнего профессионального спокойствия или того интеллектуального возбуждения, что было в Помпеях. Там читалась глубокая погружённость в текущую задачу. И усталость. Интенсивная, накопленная усталость.

Он опустил голову и продолжил работу.

Кларисса остановила прямой поток. Она ощутила интенсивность переживания. Не от условий среды, а от непосредственности наблюдения. От осознания того, что этот человек, его сосредоточенность, его усилия по адаптации – были материалом для её профессионального анализа. И что она, сама того не планируя, оказалась вовлечена в этот процесс наблюдения на глубоком уровне.

Она подошла к краю террасы, вдохнула сбалансированный воздух Давоса-2. Её внимание было полностью привлечено к происходящему на экране.

Её рука снова коснулась планшета. Она открыла дополнительный, персональный интерфейс для наблюдения. Не основной рабочий, а тот, что позволял вести более детализированные заметки. Она активировала протокол фонового мониторинга. С минимальным логгированием в основные журналы. С фокусировкой на отдельных аспектах.

На экране снова появилось изображение жизни Яна, но теперь – как постоянный фоновый поток в углу экрана. Она не могла отвлечься. Отец был прав в одном – это было окно. Но она видела в нём не только «материал для анализа». Она видела человека в процессе сложной трансформации. И свою роль в качестве наблюдателя этого процесса.

Она откинулась в левитирующем кресле, планшет на коленях. В одном углу экрана – данные с локации Яна. В другом – приглашение на деловой ужин, посвящённый обсуждению прогресса в различных программах. Контраст между двумя реальностями был разительным, что усиливало её интерес и внимание к деталям происходящего с Яном.

«Его опыт – твой учебный материал».

Слова отца звучали в её памяти, сливаясь с тихим гулом левитации. Кларисса ван Дейвен, член руководящей структуры, наблюдала, как в углу экрана человек, находящийся под её кураторским наблюдением, вытирает тряпкой пот со лба, оставляя на лице след. Она осознавала свою роль. Но также осознавала растущий, специфический интерес, который выходил за рамки чисто профессионального наблюдения. Интерес к его физическому присутствию в кадре, к сосредоточенности его движений, к тому, как он держит инструмент, к выражению его лица в моменты усталости или кратковременного удовлетворения от выполненного действия.