Финальная оптимизация. Фантастическая антиутопия

Ян остался с предметами в руке. Они были примером материальных артефактов прошлого. Он поместил их во внутренний карман своего плаща, где они безопасно разместились.

Он направился к выходу из музея, завершив сбор необходимой информации. Его чип фиксировал стандартные показатели жизнедеятельности, соответствующие рабочему процессу.

На платформе его ожидал гиперпоезд. Он вошёл в капсулу. Дверь закрылась. Система предложила синхронизацию данных полевого выхода.

Ян подтвердил синхронизацию, следуя стандартной процедуре. Данные с чипа начали передаваться для обработки и архивации.

Поезд начал движение, возвращая его в Сингам. В его кармане находились переданные ему исторические материалы, которые теперь будут должным образом изучены и каталогизированы в рамках его профессиональной деятельности.

Глава 4. Сеанс

Воздух в переходной зоне, ведущей к Медитариуму «Ноосферы», тоже отличался от стандартного сингамского. Он был прохладнее на несколько градусов, что ощущалось кожей лица и тыльной стороной ладоней. При каждом вдохе чувствовалась лёгкая, едва уловимая циркуляция – не поток, а скорее, ровное движение всей массы воздуха, как тихое течение в глубоком водоёме. Запахов не было никаких, что само по себе было заметно: отсутствие привычных ароматических нот создавало ощущение пустоты, подготовленной для наполнения. Стены перехода были облицованы матовым минеральным композитом цвета тёплого пепла, поглощавшим звук. Шаги по полу, покрытому упругим полимером, были беззвучными. Это пространство служило буфером, плавным переходом от многозадачной активности города к состоянию контролируемой пассивности.

Ян Вернер шёл по этому коридору, и его тело постепенно замедляло внутренний ритм. Он осознавал физические ощущения: лёгкую стянутость в плечах от долгого сидения, сухость слизистых, остаточное напряжение в челюстных мышцах – признаки той самой творческой блокады, которая привела его сюда. Консультант по эмоциональному благополучию «Эйдоса», анализируя данные с его рабочего интерфейса и показатели биометрического чипа, отметил «снижение когнитивной гибкости» и «повышенный фон альфа-ритмов, характерный для состояния нерешаемого внутреннего конфликта». Предложение сеанса было сформулировано не как диагноз, а как техническая рекомендация: профилактическая оптимизация нейрохимического баланса для восстановления профессиональной эффективности. Ян воспринял это как часть своего рабочего процесса, аналогичную техническому обслуживанию сложного инструмента.

Дверь в сам Медитариум была не дверью в привычном понимании. Это был разрез в стене, закрытый тяжёлой, многослойной мембраной из силиконового эластомера. При приближении она не открылась, а разошлась, как густая жидкость, образовав проход, который сразу же начал смыкаться за его спиной. Внутреннее пространство было цилиндрическим, диаметром около пяти метров, с куполообразным потолком. Поверхности, пол, стены, потолок – всё было покрыто одним и тем же материалом: матово-чёрным, не отражающим свет, но как бы поглощающим самую его идею. В центре комнаты на низком подиуме располагался кокон «Соискателя Гармонии» – овальная капсула приглушённого перламутрового оттенка.

Температура здесь была идеально выверена – ровно 36,6 градусов по Цельсию, температура поверхности человеческого тела в состоянии покоя. Воздух не ощущался вовсе: ни прохлады, ни тепла, ни движения. Была только абсолютная статичность. Звуковая среда представляла собой так называемый «розовый шум» – более глубокий и ровный, чем белый, похожий на отдалённый шум водопада или ветра в кронах, но лишённый каких-либо изменений или модуляций. Этот звук, как объяснялось в инструкции, маскировал случайные шумы собственного тела и способствовал дефокусировке слухового внимания.

Ян снял верхний слой рабочей одежды, оставшись в тонком, проводящем биометрию комбинезоне. Ткань была приятной на ощупь, напоминала шёлк, но была более плотной и эластичной. Он лёг в кокон. Материал, из которого он был сделан, оказался инертным и тёплым. Он мягко, но неумолимо обтекал контуры его тела, слегка приподнимая в области поясницы и поддерживая шею. Не было давления, только полное, равномерное распределение веса. Свет в помещении приглушился до полусумрака, а затем и вовсе погас, оставив лишь едва заметное свечение самого кокона – тусклое, голубоватое.

Голос ассистента зазвучал не через динамики, а иначе. Он возникал внутри головы, но не как мысль, а как вибрация, отзывающаяся в костях черепа и верхних зубов. Частота была подобрана так, что воспринималась не как внешний звук, а как часть собственного соматического фона.

– Ян Вернер. Начинается подготовительная фаза. Будет выполнено сканирование текущих физиологических параметров для калибровки сеанса. Сохраняйте естественное дыхание.

По его телу пробежала лёгкая, волнообразная вибрация. Это работали пьезоэлементы в обшивке кокона, считывающие мышечный тонус, микротремор, частоту сердечных сокращений, тепловую карту. Данные стекались в процессор Медитариума, чтобы выстроить индивидуальный профиль сеанса.

– Калибровка завершена, – продолжил голос. – Обнаружены зоны повышенного тонического напряжения в трапециевидных мышцах и жевательной группе. Зафиксирован повышенный уровень кортизола и норадреналина. Паттерны мозговых волн указывают на доминирование бета-ритма высокой частоты, что коррелирует с состоянием аналитического перенапряжения. Цель сеанса «Гармония-Максимум» – индукция тета- и дельта-состояний для компенсации дисбаланса и стимуляции нейрогенеза в гиппокампе. Вы готовы начать погружение?

«Индукция тета- и дельта-состояний». Ян, как архитектор, работающий с эмоциями, был знаком с терминологией. Он понимал, что речь идёт не о магии, а о направленной нейростимуляции, своего рода перезагрузке перегруженных контуров мозга.

– Готов, – произнёс он, и его голос, прозвучав в звуконепроницаемой камере, показался ему необычно громким.

Обратный отсчёт начался.

«Пять».

Голубое свечение кокона начало плавно меркнуть.

«Четыре».

«Розовый шум» стал чуть тише, его частотный спектр сместился в сторону более низких тонов.

«Три».

Материал кокона совершил едва заметное движение – не сжатие, а скорее, более точное повторение контура тела, как бы заключая его в идеальный слепок. Исчезли последние точки давления.

«Два».

Свет исчез полностью. Шум стих до абсолютной тишины. Но эта тишина была не пустой. Она была густой, плотной, осязаемой. В ушах возникло ощущение, похожее на изменение давления при взлёте самолёта.

«Один».

И тогда началось.

Сначала изменилось восприятие тела. Ощущение границ между кожей и материалом кокона начало размываться. Тёплый комфорт, исходящий отовсюду, перестал быть внешним. Он стал внутренним состоянием. Мышечные зажимы, которые Ян ощущал ещё минуту назад, словно растаяли под этим равномерным теплом. Руки, ноги, туловище перестали восприниматься как отдельные части. Тело стало единой, тяжёлой, невесомой и тёплой массой, парящей в неопределённости.

Затем пришло изменение в восприятии пространства. Исчезла ориентация: верх, низ, стороны. Не было темноты, потому что не было и света для её контраста. Существовало только чистое, недифференцированное восприятие. Мысли, которые до этого метались, как птицы в клетке, начали терять свою форму. Воспоминание о зелёных баллах ESG-марафона превратилось в абстрактное ощущение повторяющегося движения. Образ площади Великой Трансмиссии – в размытое пятно золотого света. Лицо Григория, его хриплый голос, холодная сталь зажигалки в кармане – эти образы сначала всплыли с неожиданной яркостью, но затем, встретив равномерное, безоценочное поле восприятия, начали терять свою эмоциональную заряженность. Они не стирались, а как бы отдалялись, становясь объектами наблюдения, лишёнными личной значимости.

Размышляя об этом состоянии, Ян мог бы предположить, что происходит естественный процесс, наблюдаемый при глубокой медитации: снижение активности Default Mode Network (Сети пассивного режима работы мозга) – той самой нейронной сети, которая отвечает за блуждание мыслей, саморефлексию, беспокойство о прошлом и будущем. Отключение этой сети ведёт к ощущению растворения эго, исчезновению внутреннего диалога.

Внешняя стимуляция, очевидно, ускоряла и углубляла этот процесс. Теперь возникли новые ощущения. Визуальные паттерны. За закрытыми веками (хотя само понятие «веки» уже было абстрактным) начали возникать геометрические формы: вращающиеся мандалы, расширяющиеся спирали, пульсирующие решётки света. Они не были статичными картинками. Они рождались, развивались и растворялись в медленном, бесконечном танго. Цвета были неестественно чистыми, насыщенными, но не кричащими: глубокий индиго, изумрудный, тёплый шафрановый. Учёные могли бы сказать, что это фосфены – зрительные ощущения, возникающие без воздействия света на глаз, вызванные прямой стимуляцией зрительной коры головного мозга магнитными полями или слабыми токами.

Параллельно с визуальным рядом пришло кинестетическое ощущение. Оно было подобно медленному, плавному вращению или падению в мягкой, вязкой среде. Не было страха высоты или потери контроля. Был только факт движения без точки отсчёта. Это состояние могло быть связано со стимуляцией вестибулярного аппарата или соответствующих зон мозга, ответственных за ориентацию в пространстве.

Затем наступила фаза, которую в протоколах, вероятно, обозначали как «интегративную». Абстрактные паттерны начали обретать смутные ассоциации. Вращающаяся спираль из золотого света могла вызвать мимолётное, лишённое эмоций воспоминание о луче Храма Данных на площади. Волнообразное движение поля тёмно-синего цвета – ассоциацию с тихим гулом сингамских систем жизнеобеспечения. Образы из рабочего проекта «Аутентик-Рефлекс» – идеализированные парки, цифровые небеса – проецировались на внутренний экран сознания, но теперь они выглядели не как рабочие файлы, а как природные явления этого внутреннего ландшафта, такие же естественные, как узоры за закрытыми веками.

Мысли о природе памяти и реальности приходили в голову, но не как тревожные вопросы, а как спокойные констатации. Да, воспоминание – это нейронный след, паттерн связей. Его интенсивность зависит от химического контекста и силы первоначальной стимуляции. Текущее состояние изменяет этот контекст, ослабляя одни связи и потенциально создавая новые. Прошлый опыт Григория, его боль – это мощный, но частный нейронный паттерн. Паттерн системы «Эйдос» – другой, более сложный и распределённый. Оба существуют. Вопрос их истинности или ложности, возможно, не корректен. Это вопрос масштаба, перспективы и… функциональности для конкретного сознания в конкретный момент.

В этом состоянии безоценочного наблюдения даже предметы в кармане – флешка и зажигалка – теряли свой статус «тайны» или «угрозы». Они становились объектами с определёнными физическими свойствами: вес, форма, материал, предполагаемая история. Их эмоциональный заряд, приданный им Яном в момент получения, был его собственной проекцией, реакцией на сильный эмоциональный посыл Григория. Здесь, в нейтральной среде сеанса, эта проекция отступила, обнажив объект как таковой.

Состояние углублялось. Тело полностью перестало посылать какие-либо сигналы. Исчезло чувство времени. Пять минут или пять часов – эта категория потеряла смысл. Существовало только «сейчас», бесконечно растянутое и лишённое содержания, кроме потока самоорганизующихся ощущений и образов. Это могло быть состоянием, близким к глубокому сну без сновидений (дельта-сон), но с сохранённым, хотя и изменённым, сознанием.

Постепенно, без резкого перехода, интенсивность переживаний начала снижаться. Вибрация, которую он даже не осознавал как отдельное ощущение, прекратилась. Вращение и паутины света замедлили свой танец, стали более простыми, а затем начали таять, как узоры на запотевшем стекле.

Внутренняя тишина, сменившая «розовый шум», теперь была наполнена мягким, нарастающим тоном – чистым синусоидальным звуком частотой примерно в 100 Герц. Эта частота, как известно, могла способствовать расслаблению и лёгкой синхронизации мозговых волн.

Голос ассистента вернулся, но на этот раз он звучал не изнутри, а как бы из самой среды, мягко обволакивая.

– Фаза глубокого погружения завершена. Начинается возвращение. Пять… четыре… три… два… один…

Свет вернулся не вспышкой, а как рассвет. Сначала едва уловимое свечение на «горизонте» внутреннего восприятия, затем плавное увеличение яркости до мягкого, рассеянного, янтарного света, заполнившего пространство кокона. Ощущение тела вернулось постепенно: сначала как общая масса, затем дифференциация на части, и наконец – лёгкое, приятное чувство в конечностях, как после полноценного отдыха. Материал кокона ослабил своё облегающее действие.

Ян открыл глаза. Он лежал, глядя в матовую внутреннюю поверхность купола, которая теперь светилась ровным, тёплым светом. Он медленно согнул пальцы на руках, пошевелил пальцами ног. Движения были лёгкими, без привычной утренней скованности или вечерней усталости. Мысли текли спокойно и ясно. Творческий проект «Аутентик-Рефлекс» представал перед мысленным взором не как гора нерешённых задач, а как структура с определёнными параметрами, которые можно последовательно корректировать. Сложность уступила место ясности.

Капсула с тихим шипением разомкнулась, образовав щель. Ян сел. Воздух в комнате теперь казался не безжизненным, а свежим, хотя и по-прежнему нейтральным. В нём появилась лёгкая, приятная прохлада.

К нему подошёл ассистент – живой человек в простой одежде светло-серого цвета. Его лицо было спокойным, выражение – внимательным и нейтральным.

– Ян. Как ваше самочувствие после сеанса?

Ян сделал паузу, прислушиваясь к внутренним ощущениям.

– Изменения есть. Состояние другое. Более спокойное. Мысли… структурируются иначе.

Ассистент кивнул.

– Это ожидаемый эффект. Сеанс «Гармония-Максимум» способствует переходу мозга в режимы, связанные с регенерацией и реструктуризацией информации. Творческие блоки часто связаны с гиперфункцией аналитических центров и недостаточной активностью зон, отвечающих за ассоциативное мышление и интуицию. Сеанс временно смещает баланс, позволяя сформировать новые нейронные связи.

Ассистент сделал паузу, изучая данные на планшете, который, вероятно, синхронизировался с системой Медитариума.

– Ваши физиологические показатели стабилизировались. Уровень стрессовых гормонов снизился. Активность мозга перешла в более синхронизированный и спокойный режим. Пробный сеанс даёт временный эффект, который может длиться от нескольких часов до нескольких дней. Для закрепления результатов и формирования устойчивых изменений в нейрофизиологии рекомендуется курс процедур.

Он показал Яну интерфейс планшета с описанием пакета «Просветлённый Архитектор».

– Регулярные сеансы, поддерживающие стимуляции и консультации помогут не только купировать текущие трудности, но и повысить общую устойчивость к когнитивным нагрузкам, улучшить качество сна и эмоциональный фон. Это инвестиция в профессиональное долголетие и эффективность.

Ян рассматривал предложение. Состояние, в котором он пребывал сейчас, было функциональным и комфортным. Оно позволяло взглянуть на рабочие задачи без внутреннего сопротивления. Идея поддерживать такое состояние на постоянной основе, особенно в условиях высокой интеллектуальной нагрузки, казалась логичной. Это было похоже на регулярные физические тренировки для тела, только для нейронных сетей.

– Да, я готов оформить курс, – сказал он.

Процедура заняла немного времени. Биометрическое подтверждение, выбор графика сеансов, согласие с протоколом сопровождения. В момент завершения оформления он почувствовал короткую, лёгкую вибрацию в области запястья, где находился чип – подтверждение обновления его профиля и доступа к новым услугам.

Когда он покинул Медитариум и вышел в атриум, городская среда воспринималась иначе. Не потому что она изменилась, а потому что изменилось его восприятие. Шум города не давил, а был фоном, таким же естественным, как шум леса. Движение людей виделось не как суета, а как упорядоченный поток, подчинённый своим, понятным ритмам. Архитектурные линии зданий воспринимались как воплощение определённых инженерных и эстетических решений, чью логику можно было наблюдать и анализировать.

По дороге к своей капсуле он размышлял о произошедшем. Сеанс был инструментом высокой точности, своего рода хирургией для психики, удаляющей «шум» и временно отключающей мешающие функции для настройки целого. Переданные Григорием предметы теперь виделись в ином свете. Они были артефактами, свидетельствами иного способа жизни, иного типа нейронных отпечатков, формируемых грубой, неконтролируемой реальностью. Их ценность была скорее исторической или антропологической. Возможно, их действительно стоило передать в музейный фонд для изучения, как изучают орудия каменного века, чтобы понять эволюцию технологий организации жизни.

Вернувшись в рабочее пространство, он сел перед интерфейсом. Проект «Аутентик-Рефлекс» был открыт. Его сознание, очищенное от фоновой тревоги и ментальных зажимов, легко фокусировалось на задаче. Он анализировал эмоциональные паттерны, которые создавал ранее. Некоторые из них теперь казались излишне сложными, перенасыщенными деталями, которые могли вызвать когнитивную перегрузку у пользователя. Он начал упрощать, оставляя только ключевые элементы, способные вызывать целевые ассоциации – намёк на запах дождя, игру света на листве, чувство защищённости. Работа шла быстро и результативно.

По завершении сессии он проверил системные показатели. Рейтинг вовлечённости оставался высоким. Графики мозговой активности, доступные в расширенном профиле после сеанса, показывали повышенную когерентность ритмов – признак хорошей синхронизации работы разных отделов мозга.

Состояние, в котором он находился, можно было описать как оптимальную рабочую кондицию. Не эйфорию, не слепое довольство, а ясность, спокойную сосредоточенность и доступ к интеллектуальным ресурсам без внутренних барьеров. Это было состояние, к которому, вероятно, и стремилась система, предлагая свои сервисы по оптимизации. И с функциональной точки зрения, оно было эффективным. Теперь предстояло посмотреть, насколько устойчивым окажется этот эффект и как он повлияет на долгосрочные творческие результаты.

Глава 5. Первый контакт

Воздух в виртуальных Помпеях был насыщен сложной гаммой запахов: пыль вулканического пепла, дым мирта, оливковое масло, запах человеческого тела и металлический оттенок крови, смешанный с отдалённым серным дыханием Везувия. Это была не стихийная смесь, а тщательно восстановленная историческими алгоритмами «Эйдоса» атмосфера, которая не проникала в лёгкие, а обволакивала сознание, создавая эффект полного присутствия.

Ян Вернер шёл по мостовой Виа-дель-Аббонданца. Его виртуальные сандалии, передавая каждую неровность камня и крупинку пыли, отстукивали тихий ритм. Солнце, не сингамское бело-золотое, а жёлтое и жаркое, пригревало спину через ткань простой туники. Вокруг кипела жизнь города, застывшего в преддверии катастрофы. Торговцы выкрикивали названия товаров, рабы несли амфоры, знатная матрона в паланкине отдавала распоряжения носильщикам. Где-то вдалеке звучала флейта.

Система рекомендовала это погружение как завершающий штрих для проекта «Аутентик-Рефлекс»: «глубокое знакомство со средой катастрофы, остановленной во времени, для калибровки паттернов интенсивной, но безопасной ностальгии». После сеанса «Гармонии-Максимум» Ян воспринял рекомендацию не как задание, а как возможность. Его текущее состояние позволяло наблюдать за симуляциями хаоса с позиции отстранённого исследователя.

Он свернул к Вилле Мистерий. Толпа здесь поредела, воздух стал другим – в нём чувствовались запахи свежескошенной травы и краски из открытой мастерской. Ян остановился перед домом с терракотовыми колоннами, рассматривая фреску с Дионисом. Фигуры менад казались живыми, замершими в момент перед стремительным движением. В их глазах была та самая нестилизованная интенсивность, которую он искал для своей работы.

– Считаете, они осознавали?

Голос раздался слева. Женский. Мягкий, но с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, будто его обладательница часто смеялась или много говорила. В нём не было искусственной гладкости, он звучал естественно и «текстурно».

Ян обернулся.

Она стояла в тени оливкового дерева, прислонившись к стволу. Её туника была не белой, как у большинства женских аватаров, а цвета выдержанного вина, с тонкой золотой каймой по краю. Небольшое, но заметное отступление от исторической точности, которое говорило о вкусе или особом статусе. Волосы, медного оттенка, как осенние листья в свете заката, были убраны в изящную причёску, из которой выбивалось несколько прядей. Её черты не были безупречными: широкий лоб, нос с характерной формой, полные губы, тронутые полуулыбкой. Но глаза… Они были цвета морской глубины, и в них светился спокойный, насмешливый интеллект, рядом с которым стандартная красота теряла значение.

– Осознавали что именно? – спросил Ян, и его собственный голос в виртуальности прозвучал без привычной профессиональной настройки, естественно.

– Что это их последний танец. Последний вздох. Последний глоток. – Она сделала шаг из тени. Её движения были плавными, с особой, кошачьей грацией. – Вся эта деятельность. Весь этот шум. Они строили, любили, торговали, молились. А над ними уже собиралось тёмное облако. Они смотрели на него, но не видели. Или не желали видеть. В этом есть определённая человеческая глупость. Или величие. Я пока не определилась.

Она приблизилась. Ян ощутил не запах, а некое силовое поле, исходящее от её аватара – ауру уверенности, более тонкую и сложную, чем уверенность Валентина или спокойствие ассистента из Медитариума. Это была уверенность, казавшаяся врождённым свойством, подобным праву дышать.

– Вы часто бываете на реконструкциях катастроф? – спросил Ян.

– Я бываю в местах, где реальность обнажает свою суть, – ответила она, её взгляд скользнул по фреске. – Где иллюзия контроля встречается с непреложным фактом. Меня зовут Кларисса. Кларисса ван Дейвен.

Имя отозвалось в памяти Яна тихим эхом. Ван Дейвен. Основательница «Эйдоса». Фигура из корпоративной мифологии. Изображение с портретов в холлах. Наследница.

– Ян Вернер, – он слегка склонил голову, не как подчинённый, а как собеседник перед интересным оппонентом. – Эмоциональный архитектор. Вы… из семьи основателей.

– О, пожалуйста, – она сделала лёгкий, отмахивающийся жест, и золотой браслет на её запястье сверкнул. – Не стоит. Здесь я лишь один из зрителей в этом историческом представлении. Зритель с несколько более удобным местом, возможно. Моя… семья вложила много в эту реконструкцию. Иногда мне кажется, я чувствую здесь их дыхание. Древних. А вы, Ян Вернер? Что ищет здесь эмоциональный архитектор? Вдохновение для новых паттернов покоя среди этого хаоса?

В её интонации не было насмешки. Было искреннее любопытство.

– Я ищу контраст, – ответил Ян, удивляясь собственной откровенности. – Чтобы понять тишину, нужно услышать гром. Чтобы оценить покой – увидеть смятение. Ваш… исторический театр предоставляет идеальный материал.

– «Мой театр», – она усмехнулась, и вокруг её глаз обозначились мелкие, выразительные морщинки. – Мне нравится это выражение. И вы правы. Но позвольте спросить: наблюдая за этим смятением из безопасного будущего, испытываете ли вы его? Или вы остаётесь холодным архивариусом чувств?

Это был прямой и точный вопрос. Ян ощутил лёгкий, щекочущий холодок вдоль спины. Не тревоги, а азарта.

– Я пытаюсь прочувствовать, – сказал он. – Но после определённых… процедур это становится похоже на наблюдение через защитное стекло. Я вижу эмоцию, понимаю её механизм, но она не проживается. Она изучается.

– Процедур? – Кларисса приподняла бровь. – А, «Гармония-Максимум». Да, это создаёт дистанцию. Полезную для работы. Сомнительную для полноты переживания. Вы не находите?

Она говорила о ключевом сервисе «Эйдоса» с лёгкой, почти игривой непринуждённостью. Как о чём-то привычном и немного устаревшем.

– Я обрёл в этом состоянии равновесие, – сказал Ян, но в его голосе прозвучала неуверенность, которой он сам не ожидал.

– Равновесие – это прекрасно, – кивнула Кларисса, поворачиваясь и начиная медленно идти вдоль стены виллы. Ян, не раздумывая, пошёл рядом. – Но равновесие – это статика. А жизнь – это движение. Даже если это движение ведёт к гибели, как у этих несчастных. – Она кивнула в сторону бегущей по улице цифровой толпы, в глазах которой начинал проступать животный страх. – Чувствуете? Воздух стал плотнее. Сероводород. Система начала ввод химических маркеров тревоги. Скоро начнётся первое землетрясение. Хотите увидеть?