Финальная оптимизация. Фантастическая антиутопия

Она начала делать заметки. Не только те, что предусмотрены протоколом. Личные. Вопросы. «Какие именно моторные навыки он развивает?», «Как изменяется его невербальное поведение в присутствии Анны?», «На что направлено его визуальное внимание при паузах в работе?».

Учебный материал по антропологии, сказал отец. Безусловно. Но для неё он становился материалом по чему-то более комплексному. По пониманию взаимосвязи между изначальными компетенциями и адаптационным потенциалом. По наблюдению за тем, как личность проявляется в условиях практического вызова.

И она продолжала наблюдать. Внимательно. Углубляясь в процесс. Потому что не могла больше воспринимать Яна Вернера как «обычный» случай. Теперь он был объектом её интенсивного профессионального и личного интереса. И её постоянным фокусом внимания.

Глава 10. Любовь на пепле

Воздух в развалинах небоскрёба был насыщен смертью и жизнью одновременно. Он пах мокрой бетонной пылью, ржавчиной, гниением и озоном. Но поверх этого, как призрак, витал ещё один аромат – тонкий, неуловимый, абсолютно чуждый этому месту: нота дорогих духов, смесь ириса, кожи и холодного янтаря. Аромат Клариссы.

Она нашла его на рассвете. Ян, закопчённый, с руками, исцарапанными о ржавый металл, обернулся и увидел её в проёме. Она была одета в грубый, тёмный комбинезон, но сидел он на ней с вызывающей, неправильной элегантностью. Её медные волосы искрились в тусклом свете. В её глазах горела смесь страха, решимости и огня.

– Я сбежала, Ян.

Её голос был тихим, хрипловатым от напряжения. Он не спросил «как» или «почему». Он изумленно смотрел, чувствуя, как что-то давно замёрзшее внутри начинает трещать.

– За тобой, – добавила она, сделав шаг вперёд. – Они использовали меня. Чтобы наблюдать за тобой. Я видела всё. Я… не могу больше.

В её словах была правда отвращения к самой себе. И искупления.

– Почему мне должно быть тебя жаль? – выдохнул он, пытаясь вспомнить, сколько прошло дней… месяцев, с их последней встречи. – Ты была на чистой стороне стекла.

– Потому что стекло оказалось клеткой, – прошептала она, подходя ближе. Теперь он видел пыль на её ресницах, дрожь в уголках губ. – Наблюдая за тобой, я увидела в тебе жизнь. Настоящую, невычищенную, дурно пахнущую жизнь. И я захотела её. Больше, чем всего.

Она была в шаге от него. Её запах ударил в голову, как наркотик. Он протянул грязную, исцарапанную руку и коснулся её щеки. Она прижалась к его ладони, закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза.

Это было всё, что нужно. Все барьеры рухнули.

Его губы нашли её губы. Это было не поцелуй, а столкновение. Голодное, отчаянное, солёное от её слёз и горькое от его ярости. В нём была вся ярость против системы, вся тоска по утраченному миру, вся благодарность за то, что она пришла. Она ответила с той же силой, впиваясь пальцами в его куртку, притягивая его к себе, пытаясь вобрать в себя весь его больной мир, весь его пепел.

Их рты слились в жадном, влажном единении. Язык Яна, грубый и требовательный, вторгся в её сладкую глубину, встречая её столь же стремительный ответ. Они дышали друг в друга, их дыхание прерывистое, хриплое, полное невысказанных слов и обещаний. Вкус её – кофе, ментол и что-то неуловимо женственное, сводило его с ума.

Они рухнули на груду полуистлевших ковровых плиток. Его руки, теперь сильные и привыкшие к грубой работе, рвали застёжки её комбинезона с животной нетерпеливостью. Ткань с треском поддавалась, обнажая под ней тончайший шёлк туники. Его пальцы, шершавые от работы, скользнули под материал, охватив её тонкую талию, ощутив мурашки, пробежавшие по её коже. Она ахнула, и этот звук, полный сдачи и вызова, заставил его кровь бешено пульсировать в висках.

Она, в свою очередь, рвала его одежду. Её пальцы, изящные и быстрые, расстегнули его комбинезон, и её ладони прижались к его голой, потной груди, ощущая бешеный стук сердца под кожей. Его тело было твёрдым, покрытым шрамами и мышечными узлами – тело выживальщика, тело, познавшее боль. Она целовала каждую выпуклость, каждый рубец, как будто хотела впитать в себя всю его историю, всю его боль.