Мужик на выданье

Впрочем, еще неизвестно, чем бы сделалась я сама, полтора года пролежав на диване.

При этом он боролся за систему жизнеобеспечения как умел! У него хватило решительности на попытку самоубийства. Как почти всякий самоубийца, он хотел не столько оказаться в аду на сковородке, сколько напугать виновников своих страданий, обеспечить им вечные угрызения совести и проучить навсегда. И в глубине души полагал, что Анжелины рыдания над его гробом окажут воскрешающее действие.

Старательно обходя наполеоновские планы Анжелы, я объяснила Вадику, как именно и при каких обстоятельствах переполняется чаша и последняя соломинка ломает спину верблюда. Когда я привела последний веский аргумент, в окне посветлело.

– Но я же не могу жить без нее, – сказал разгромленный Вадик. – Ты же знаешь, я, это…

– Ты – это, – подтвердила я. – Но приличный мужчина в такой ситуации делает не это, а то! Он собирает чемодан и уходит!

– Куда же я пойду? – спросил Вадик.

И мне стало его жаль.

Анжела милосердно позволила ему полтора года смотреть телевизор и шариться по Интернету – а в результате растерять тех немногих приятелей, которых он сохранил со студенческих времен.

– Ты не волнуйся, – сказала я. – Анжела куда-нибудь тебя устроит, чтобы ты сам себя прокормил. Будешь ходить на работу!

– На работу?..

Примерно через час оказалось, что ему не то что на работу – на улицу выйти не в чем. Я хотела выгнать его в магазин за продовольствием, он побрел за джинсами и сперва искал их в самых непотребных местах, а потом обнаружил, что они стали ему малы на три размера.

Анжела между тем как в воду канула.

Что делать – пришлось принести Вадику два батона хлеба и полкило сыра. Порезать хлеб и сыр он мог без посторонней помощи.

После такой бурной и бестолковой ночи я по дороге в свою контору задремала прямо в автобусе – и мне примерещилось пистолетное дуло, приставленное к виску Наполеона. Еще хорошо, что я не вскочила с визгом – настолько натурально вылепился сон.

Я попыталась сложить его фрагменты в связный сюжет – и это был, скорее всего, тот кинематографический сюжет, который наложился на жуткую историю Светы.

Очевидно, настало время звонить в сумасшедший дом и заказывать себе отдельную палату с мягкими стенками.

А когда я прибыла к себе в контору, коллеги сказали, что меня бурно разыскивает Анжелино начальство.

У начальника ко мне был всего один вопрос – тот же самый, что и у меня к нему.

Куда подевалась эта зараза?..

Глава одиннадцатая

Похищение султана

У меня есть две логики. Одна – женская, другая – мужская.

С позиции женской логики, Анжела отправилась на разборку с Наполеоном. А чем кончаются такие разборки в нашем возрасте, объяснять не приходится. Сцена ревности ненавязчиво перерастает в постельную сцену – если только Наполеон не окончательный дурак. С позиций женской логики Анжеле можно было только позавидовать – постельная сцена растянулась на двое суток.

А мужская логика подсказала мне, что ни один Наполеон столько не продержится. И если даже первые двадцать четыре часа сцены они с Анжелой честно и самозабвенно занимались любовью, то потом, выспавшись, непременно должны очухаться и хотя бы позвонить коллегам по работе. Взрослые же люди!

Но и женская, и мужская логика сошлись на том, что надо бы начать с поисков Наполеона.

И тут я задумалась.

Анжела показывала мне его. Я помнила приятно-округлое лицо и монументальность фигуры. Ну, голос помнила – глуховатый такой, в меру приятный голос. Но – чтоб я сдох! Я понятия не имела, как его зовут на самом деле! Я ни черта не знала о его бизнесе! В памяти застрял только вагон с подсолнечным маслом!

Да – и еще джип «Роллс-ройс Куллинан».

Размышления мои продлились пять минут, не более. А потом я позвонила Вадику.

– Ты не похудел? – спросила я.

– Не-е… – печально ответил он.

– Тогда надевай хоть какие штаны и выходи на улицу. Я подъеду и подберу тебя.

– Сейчас по шестому каналу боевик, – сообщил он. – А по одиннадцатому через двадцать минут – мультики.

Я чуть не треснула себя по лбу телефонной трубкой. Ну конечно – у него еще не кончились хлеб с сыром! И он не видел необходимости в активных действиях!

– Вадик, – ласково сказала я. – Если ты через пять минут не выйдешь, я поднимусь к тебе и выкину телевизор в окно.

– Ты что? – Он, разумеется, не столько испугался, сколько удивился.

– Ничего!

Телевизор у них с Анжелой огромный, в полстены, присобачен намертво, я и сама сразу поняла, что погорячилась. Однако меры требовались немедленные и свирепые.

Тормознув такси, я приказала везти себя к хозяйственному магазину. Там приобрела ножницы на пружине, которыми при разделке мяса легко перекусываются основательные кости. Мне настолько хотелось поскорее их опробовать, что, выходя из магазина, я содрала с них запрессовку и очень даже просто отчикнула кусочек жестяного подоконника. Это почему-то вызвало у меня прилив звериной радости – я ощутила, как натянулась кожа что повыше губ, и поняла, что свирепо оскалилась.

Когда я, сунув приобретение в карман плаща, садилась обратно в машину, шофер, с виду – очень толковый мужичок, как-то странно посмотрел на меня.

Я велела везти себя домой.

Оставив машину у подъезда, я поднялась наверх и позвонила в соседскую дверь. Звонить пришлось долго – очевидно, шли последние и самые жуткие кадры боевика. Наконец Вадик открыл. Он предстал даже не в спортивном костюме, а вовсе в халате.

Это был не халат, а мечта турецкого султана. Длинный, теплый, бархатный, с большим запахом и с кисточками на поясе. А цвет!..

Анжела предпочитала яркие и химические тона. Ее девизом было: «Меня все должны видеть издали!» И ее-таки видели за полкилометра, что не всегда шло на пользу делу – должники и бывшие любовники, недополучившие скандала, успевали смыться.

Когда привыкаешь реагировать в магазинах и салонах только на яркое, то и халат мужу покупаешь пронзительно-лиловый, с какими-то голубыми и малиновыми завитушками.

– Тебе Анжелка не звонила? – спросил с надеждой Вадик. Похоже, что хлеб с сыром были на исходе.

Я отпихнула это дитя прогресса, ворвалась в гостиную и решительно перекусила провод телевизора у самой розетки. Торчали там еще какие-то провода – я и с ними расправилась молча, не дожидаясь, пока Вадик войдет следом и начнет задавать вопросы.

Он встал в дверях, придерживая полу халата, монументальный, как халиф из восточной сказки. И с таким выражением лица, будто из пустой бутылки от минералки вылез джинн.

– Он что, сломался?..

Перст непроизвольно устремился в сторону погасшего экрана. Полы халата разошлись, и я увидела синие трусы в белый горошек. Говорю «трусы» лишь потому, что знаю – это действительно трусы, Анжела при мне их покупала. А для человека непривычного и лишенного воображения они скорее были бы похожи на складчатую мини-юбку. Ничего, кроме этих трусов, под халатом на Вадике не имелось.

Обычно он укладывался смотреть телевизор в спортивном костюме. Халат почти на голое тело означал, что брошенный супруг зачем-то перед боевиком принимал ванну. Сам! Это было чревато. Следовало бы заглянуть в ванную и убедиться, что обошлось без потопа. Но я так была зла на Анжелу за то, что она опять перевесила на меня свои проблемы, что искренне пожелала ей скандала со всеми соседями вниз по вертикали.

– Сломался! – гнусаво отвечала я. – Сейчас за мастером поедем! Как раз к мультикам поспеем! Надевай штаны!

И показала-таки пружинные ножницы.

До него не дошло. Тогда я царственным жестом (была-таки от Макарона польза – я нахваталась роскошных широких жестов) показала на провода.

– Ты – это!.. – воскликнул ошарашенный Вадик.

Как-то юную Анжелу заманили в гости и попытались изнасиловать. У хозяина квартиры был новенький телевизор со всякими прибамбасами, последняя модель, прямо из Японии. Он стоял не на тумбе, а на столике с тонкими ногами. Анжела заскочила за телевизор и поклялась, что, если насильник сделает хоть шаг, телевизор грохнется на пол. Противостояние длилось два часа. Насилие – такое действо, которое требует от мужчины боевой готовности номер раз, и за это время готовность пропала начисто…

Сорвать телевизор со стены я не могла – он бы как раз на меня и рухнул. Но взять в руки хрустальную вазу, кило примерно на полтора, и замахнуться на экран, и пообещать, что еще минута – и экран разлетится в мелкие дребезги, было не так уж сложно.

Вадик поспешил в спальню за штанами. Когда я заподозрила, что он там заснул, раздался жалобный голос. Вадик забыл, куда он сунул штаны.

И тогда я наконец вошла в ванную.

Проклятые штаны обнаружились в раковине. Из крана подтекала вода, мокрые штаны забили слив, и маленький водопадик уже струился на пол.

Я не всегда понимаю Анжелу. Но сейчас я ее поняла и простила на сто лет вперед.

Времени на размышления было крайне мало. И я приняла то единственное решение, какое только и могла принять. А именно – закрутила кран намертво и поспешила домой за остатками ликера.

Его там было этак с полбутылки, и как раз того качества, которое могло вызвать длительное слипание не скажу чего. Ну, положим, внутренностей. Ужасаясь тому, сколько настукало на счетчике такси, я принесла бутылку в спальню к Вадику и мрачно сказала:

– А ну, пей!

Сама же села на край супружеского ложа.

– А ты? – кротко спросил Вадик. И как-то странно взялся за лацканы халата – словно собирался распахнуть его на груди.

Клянусь собаками – он понял, что я заманиваю его в постель!

– Я – после тебя, – быстренько соображая, какую пользу извлечь из этой очаровательной ошибки, пообещала я. И даже улыбнулась.

Улыбка вышла такого качества, что мои зубки явственно скрежетнули.

Пока Вадик отхлебывал тошнотворный ликер из горлышка, я сориентировалась, встала и приникла к широкой и мягкой груди.

– Солнышко!

– Да?..

– Пойдем отсюда! Ну, не тут же!..

– К тебе? – догадался Вадик, как будто были и другие возможности – номер в пятизвездочном отеле или берег кораллового атолла где-нибудь в Полинезии.

– Ко мне, ко мне!

Судьба не подвела – когда мы с Вадиком вышли на лестничную площадку и я нажала кнопку лифта, дверь немедленно распахнулась. Ногой захлопнув Анжелину квартиру, я втолкнула ошалевшего Вадика в лифт.

А как я его выпихивала на первом этаже, как сталкивала по шести ступенькам лестницы – это сюжет для небольшого боевика. Вадик понимал, что приличные люди в султанских халатах по улицам не шастают. Он хватался за перила, как утопающий за соломинку, и с тем же успехом – под тяжестью наших двух тел хилые перила гнулись и трещали.

– Ты чего?! Я не пойду! – шипел он на меня в лифте, но во время схватки у перил почему-то замолчал и лишь таращил глаза.

Такси стояло впритык к подъезду. Одной рукой намертво вцепившись в Вадика, другой я распахнула дверь и так махнула шоферу, что он понял – борюсь с сексуальным маньяком! И не простым, а костюмированным!

Шофер оказался мужичком крепким и сознательным. Он поспешил мне на помощь.

Вадик сперва был обложен многоэтажной любезностью, а потом схвачен за грудки. Я умоляла не портить Вадику морду, обещая, что дома сама этим займусь.

– Нет, вы подумайте, какая скотина! – сказала я шоферу, пока он не выволок добычу на улицу. – Я ж его буквально с этой суки сняла! В командировку, называется, поехал! Командировочный, мать его!..

Вадик получил вторую многоэтажную порцию – уже из других уст. Когда надо – я умею. А сейчас для достоверности именно это и требовалось.

По причине, временно мне непонятной, он вдруг выпрямился, расправил плечи и обвел окрестности орлиным взором. Вдруг шофер загородил собой этого орла и решительно протянул ко мне руку.

– Давай сюда, дура! А то еще отчикнешь чего не надо! Давай, говорю!

– Что – давай?

– Ножницы!

Пружинные ножницы торчали из кармана моего плаща – и шофер совместил мужскую солидарность с заботой об интересах клиентов.

– Да бери ты их насовсем! – Я сунула ему это страшное для неверных мужей орудие. – Бери, бери! Я передумала!

– То-то!

И он, довольный содеянным добрым делом, поволок Вадика в машину.

Есть еще мужички в русских селеньях…

Вадик, пока его запихивали в такси, являл собой образец стыдливости. Он вдруг скрючился в тридцать три погибели – впору было катить его, как снежный шар для изготовления бабы. И напрочь онемел – надо полагать, от ужаса.

Мы засунули его на заднее сиденье.

– Домой, что ли? – спросил веселый шофер. Очевидно, предвкушал, как будет рассказывать сменщику диковинную историю, и придумывал фантастические подробности.

– Нет! Сперва…

Я дала адрес того самого американского «Second hand», где мы с Анжелой взяли свои жуткие пиджаки.

– А чего не домой? – удивился шофер.

– Пусть его прикид той задрыге остается! – гордо объяснила я, имея в виду несуществующую любовницу. – Пусть она с его новыми джинсами целуется! А ему – то, что заслужил! С протертой задницей!

– Ну, ты – крутая! – одобрил шофер.

Я достала кошелек, вынула банкноту, втрое превышающую стоимость нашего с Вадиком проезда, и молча сунула ее в бардачок. Получилось выразительно.

– Я, это… – раздалось сзади.

– Я те дам – это! – гаркнула я, не оборачиваясь.

Магазинчик был недалеко.

Разумеется, сам из такси Вадик не вылез. Вдохновленный банкнотой шофер выдернул его оттуда, как морковку из грядки, и кинул в мои объятия, а я уже стояла в дверях магазина.

Вадик пискнуть не успел, как оказался в примерочной кабинке. А я поманила к себе шофера.

– Поможете найти ему штаны и какую-нибудь фуфайку?

– А то!

Кажется, я своими затеями доставила мужичку такое удовольствие, какого никто и никогда не доставлял ему в постели.

Общими усилиями мы с ним выкопали довольно целые джинсы подходящего размера, но сразу же возникла проблема с обувью. На Вадике были шлепанцы из фальшивого бархата, пригодные только для торчания перед телевизором.

Погода уже понемногу располагала к сандалиям. А брать в «Second hand» мужские сандалии, мягко говоря, не стоило. Они там были – но наводили на мысли о тифе, чуме, холере и прочих страшных инфекциях.

Мы втиснулись в кабинку, всунули Вадика в джинсы – и ахнули: они оказались широки в талии, или что там у него было между грудной клеткой и ногами. Шофер мужественно понесся искать более подходящие штаны.

– Ты, это!.. – повторял между тем Вадик. – Ты – чего?.. Я так не могу!.. Ты совсем уже!..

– Совсем, совсем! – подтвердила я. – А если опять вздумаешь травиться – я к тебе врачей звать не буду! Я тебе сама внутренности промою! Знаешь, что такое «Крот»? Вот им!

По округлившимся глазам Вадика я поняла – он знает, что такое «Крот». Возможно, именно ему поручается регулярно прочищать этой мерзостью канализационные трубы в туалете. Жидкость, кстати, действительно опасная – столько содержит щавелевой кислоты, что моментально разъедает любую органику. Я замочила в ней раковины перловиц, чтобы получить перламутр в чистом виде, – так она съела черную корку за двадцать четыре часа.

В кабинку всунулась шоферская голова.

– Вот все, что было!

На стул шлепнулась охапка джинсов.

Заставить Вадика все это перемерить было бы нереально. Я велела ему вылезть из тех штанов, что оказались широки, и стала их сравнивать с шоферскими находками. Глазомер у меня неплохой. Через пять минут стало ясно – или мы берем широкие джинсы, или Вадик едет дальше в халате, потому что остальные на него не налезут. Уж такой неудачный выдался в магазинчике день, что завезли только какие-то детские размеры.

Ярость моя была столь огромна, что я вышла из кабинки и откопала в ящике с совершенно несуразными тряпками старый клетчатый пояс неизвестно от чего. Может, на нем вешались, может, унитаз им мыли – откуда я знаю? Вид у него был препоганый.

– То, что нужно! – проворчала я, вдергивая эту дрянь в шлевки джинсов. – Не ремень же искать!..

Фуфайку я присмотрела сразу – она и висела на видном месте. В этой фуфайке еще Фритьоф Нансен Северный полюс штурмовал. А может, и не Нансен. А может, и не Северный.

Во всяком случае, на ней остались следы тушенки, керосина, собачьей крови и, возможно, тресковой печени…

Вадик был отменно декорирован. А с учетом временно окаменевшей физиономии он действительно являл собой образ наказанного мужа. Наказанного не грубо, но изощренно!

– Теперь домой? – спросил шофер, не в силах унять восторженной улыбки.

– Нет. В автосервис!

Глава двенадцатая

Навороченный джип

Я – дама самостоятельная и оригинальная. Еще никто и никогда не упрекнул меня в плагиате.

Но в тот час и миг, когда я решительно покупала пружинные ножницы, именно это со мной и стряслось. Я унизилась до плагиата.

Не люблю оправдываться, но основания для унижения имелись.

Сперва Анжела решила выдать Вадика за меня замуж, а потом я взяла на вооружение ту же идею. И собралась стать ему женой. Ровно на полтора часа.

Дело вот в чем. Всякая женщина рано или поздно оказывается жертвой парадокса. Тот, кто ей нужен, не хочет на ней жениться. А от тех, кто хочет жениться, нужно спасаться бегством.

Было несколько таких женихов и у меня.

Бывший сосед приставал тихо, робко, романтично. Я находила в почтовом ящике самые неожиданные сюрпризы. Поздравительные открытки – само собой разумеется. В полном соответствии с ростом материального благополучия он подкидывал: шоколадки, которых я не ем; дамские романы карманного формата с поцелуями на обложках, которых я не читаю; дорогую чешскую бижутерию, которой я не ношу; ажурные колготки – не моего размера, будь он неладен! И все это сопровождалось стихами.

Влюбленный поэт не соответствовал моим представлениям о романтическом возлюбленном. Он и всегда-то был объемен, а с годами сделался как два зажравшихся Вадика. Работал этот Володя хозяином нескольких станций автосервиса. Стоило мне свистнуть – и я бы внедрилась полноправной хозяйкой в двухэтажные хоромы. Как подумаешь, сколько там одной уборки!..

Самое же скверное заключалось в том, что он всякое мое телодвижение принимал за свист. Однажды он приперся ко мне довольно поздно, как раз когда я собиралась попить чаю и сесть за работу. Я опрометчиво налила кружку и ему. В течение четырех часов после этого я объясняла автосервисному поэту, что, обманувшись в первой любви, дала клятву выйти замуж не раньше сорока лет. К исходу четвертого часа я поняла, что он так и будет сидеть на кухне до этого рокового юбилея…

В другой раз он задал отчаянный вопрос, который у нас с Анжелой вошел в пословицу и употреблялся в случаях полной безнадежности:

– Если ты не любишь меня, то кого же ты любишь?!

Вот почему я не могла появиться у него в кабинете одна. Он расценил бы мой шаг как прямое предложение руки и сердца – пусть и задолго до сорокалетия.

Когда мы подъезжали к здоровенному комплексу, мой шофер затосковал. Его машина нуждалась в помывке, регулировке и еще каких-то процедурах. Слишком поздно я сообразила, что за дополнительную банкноту роль мужа сыграл бы этот сообразительный мужичок, заодно и машину бы обиходил. Тем более что никакого слова «такси» и никаких шашечек на ней не было, а только зеленый глазок, который, если выключить, внимания не привлечет.

– Привет! – сказала я, входя в небольшой кабинет, оборудованный под крышей серебристого ангара, в котором можно было мыть двухэтажные автобусы. – Вот, проезжали, вспомнила о тебе. Знакомься – мой муж Вадик.

– Володя, – выходя из-за стола с протянутой рукой, произнес поэт. И посмотрел на меня с недоумением.

Я поняла, что он озадачен внешним видом и молчанием Вадика.

Но что-то уж больно озадачен…

Я повернулась к своему супругу и поняла, в чем дело. Из-под фуфайки Фритьофа Нансена на джинсы, которые при нормальном, не магазинном, освещении тоже оказались пятнистыми, свисали два тощих и мятых клетчатых хвоста. Они прикрывали собой то самое место, которое принято завешивать фиговым листком.

Молчаливый и сосредоточенный Вадик в дешевых новых сандалиях на босу ногу, в широченной фуфайке и поношенных джинсах, являл собой зрелище апокалиптическое. Нужно было выкручиваться.

– Мы сейчас к выставке готовимся, – сказала я. – Вот, выдернула свое сокровище прямо из мастерской. Как стоял у мольберта – так и пошел. Ездили на примерку смокинга. Понимаешь, вернисаж, телевидение…

А что мне еще оставалось?!

– У меня есть смокинг, – проникшись уважением, сообщил жених Володя, не убирая протянутой руки. – Из Англии привез.

Вадик тупо молчал. У меня возник отчаянный соблазн приказать ему: «Поздоровайся с дядей, скотина!» Воздержалась чудом.

– Вадим! – выкрикнул вдруг он, выкатил грудь, затряс головой, да еще приоткрыл рот, чтобы не было никаких сомнений.

Рукопожатие состоялось. Причем жених Володя унюхал ликер, которым разило от Вадика, и еще раз недоуменно посмотрел на меня, как бы вопрошая: ну, художник, ну, мольберт, но почему он пьет такую дрянь?..

– Я почему к тебе заехала? У нас нашелся спонсор, но какой-то подозрительный. – Вранье я продумывала всю дорогу и состряпала очень даже пристойную байку. – Представился президентом строительно-монтажной фирмы, визитку дал, но она куда-то затерялась, наобещал вагон и маленькую тележку, и вообще вел себя как-то странно. Приезжал на джипе. Меня в мастерской не было, с ним Вадик разговаривал, так что, сам понимаешь, важные подробности от него ускользнули. Он только запомнил, что джип крутой и навороченный. А теперь нам бы очень не помешала его помощь. Хочу попробовать его найти и пригласить на вернисаж.

– А меня-то пригласите? – Володя явно хотел блеснуть смокингом шестьдесят последнего размера.

– Приглашение я тебе потом завезу. Этого президента видел один наш знакомый – и говорит, что второго такого навороченного джипа в городе нет. Я и подумала, что не мог же этот джип мимо тебя проехать! Твой сервис у нас самый престижный!

Покажите мне мужчину, который не ловится на пошлые комплименты – и я покажу вам квадратуру круга, которой, говорят, вообще нет в природе.

– Не мог, – согласился Володя. – Только строительно-монтажная фирма тут ни при чем. Самый крутой джип, радость моя, принадлежит мне. «Роллс-ройс Куллинан»!

– Это был не ты! – в ужасе воскликнула я. – Вадик! Неужели это был Володя? И ты его не узнал?..

Вадик молчал, как монумент. Вдруг он дважды резко вздохнул.

– Вадик! – взмолилась я. – Отвлекись от мольберта!

– Нет! – выкрикнул уже непонятно чей супруг. – Не он!

А ведь я его по дороге проинструктировала. Только художником его пришлось сделать в последнюю минуту, а спонсор на джипе в первоначальной версии требовался для какой-то газетной акции.

– Творческие люди, ты понимаешь… – заблеяла я. – В облаках!.. Парят!..

– Ага, парят, – согласился Володя, только по широкой физиономии ясно было видно – не парение Вадика в облаках занимало его, а конкурирующий джип. – Давай-ка разберемся! Что тебе рассказали? Какого цвета была та машина?

– Вадик! – воззвала я, твердо зная, что ответа не будет.

Но не напрасно этот диванно-телевизорный супруг насмотрелся дюдиков и боевиков.

– Черный! – твердо сказал он. – Антрацит!

– И мой черный! Антрацит! – удивился Володя. Он-то удивился, а я – ужаснулась. Только недоставало, чтобы Вадик описал машину, которую на прошлой неделе видел в американской комедии! Тогда мы и вовсе со следа собьемся.

Володя задумался.

– Я художников знаю, – твердо сказал он. – Они все видят и все запоминают. Я об этом где-то читал. Художник может сам не знать, что он видел и запомнил какую-то штуку. Но она у него внутри сидит! Нужно только уметь задавать вопросы!

Володя так это сказал, что перед моим внутренним взором нарисовался раскаленный утюг, приставленный к Вадиковым пяткам.

– Литые диски на колесах были? – вдруг спросил он.

– Да!

– А широкая резина?

– Да!

– И она из крыльев торчала?

– Да!

Мне все стало ясно. Сейчас Володя опишет свой джип, а Вадик, не смыслящий ни черта в автомобильных прибамбасах, во всем с ним восторженно согласится. Ой, и что же это получится?!

Допрос, хоть и без утюга, продолжался.

– Порожки из труб были?

– Да!

– Вадюша! – взмолилась я удивительно фальшивым голоском. – Ну как ты мог видеть из окна эти наварные порожки?..

Вадик хмуро покосился на меня. Чтоб я сдохла – его физиономия безмолвно рявкнула: «Женщина, не вмешивайся в мужские разговоры!»

– Кенгурятник спереди был? – спросил Володя.

– Кенгурятник? – Вадик впервые за весь допрос соблаговолил задуматься.

– Решетка такая из труб для защиты евонной рожи, – объяснил Володя. – На нее еще фары навешиваются.