Мужик на выданье

Вадик дернулся, но глаз не открыл и ни слова не сказал.

– Не за ноги же его тащить… – растерянно сказала я, разведя в стороны крышками.

Безработный со стажем весил не менее девяноста кило – вдвоем мы бы, пожалуй, управились. От такой встряски Вадик, глядишь, и проснулся бы… Но мне совершенно не хотелось хватать эти ноги в коричневых носках. Что-то в них было неприятное – или мое подсознание настроилось на Анжелин лад?

– Это мысль… – внезапно притихнув, произнесла Анжела, и на ее челе действительно отобразилась напряженная работа мысли. – Ты иди, иди, я тут что-нибудь придумаю… Он будет!

Я вернулась к себе – и без пяти восемь в дверь опять позвонили.

На сей раз я была готова открыть без паники. И открыла. И паника овладела мной.

На пороге я увидела не Наташу-Лиду и даже не Анжелу, а широкую мужскую спину в грязном свитере.

– Посторонись! – раздался бодрый Анжелин голос. – За-но-си!

Не зря она столько лет работала на стройке!

Я вжалась в стенку прихожей, а мимо меня два здоровенных амбала понесли диван. На диване ногами вперед ехал спящий Вадик.

– Осторожно! Не уроните! – командовала Анжела, протискиваясь мимо меня и амбалов в комнату. – Вон туда, к стенке!

И они действительно поставили диван впритык к книжной полке во всю стену.

– Ты не волнуйся, мы его потом сразу же унесем! – утешила Анжела, кидая возле дивана шлепанцы Вадика. – Если ему не надоест валять дурака! Представляешь – так и дрыхнет! Так и дрыхнет! Артист! Я бы не выдержала! Он на повороте чуть на пол не съехал – так даже глаз не открыл!

– Ты с ума сошла… – обреченно пробормотала я. – Ни фига себе спящий красавец…

– Я хоть за диваном подмету, – утешила меня и себя Анжела. – Ребята, бутылки и валюта за мной! На выход!

И они вымелись, а я осталась.

До прихода Наташи-Лиды я успела только как следует встряхнуть Вадика за плечи, призывая кончать эту придурь и вставать на ноги.

Очевидно, Вадик решил выдержать характер до конца. Что было весьма странно при его характере. Если кому-то удастся набить нейлоновый чулок манной кашей, тот получит полное представление о Вадике и его характере!

В третий раз вякнул дверной звонок. Это уже была одноклассница – с маленьким букетиком и огромной спортивной сумкой.

Я приняла ее со всей любезностью, на какую только способна женщина после прибытия дивана, груженного телом.

Наташа-Лида из нашей беседы сделала тот вывод, что я сейчас живу одна. Она и ворвалась в комнату без особых церемоний.

Скотина Вадик дрых рожей к стенке. Весь его вид – спортивный костюм, плед на ногах, примятая его задом толстая газета, да еще эти омерзительные шлепанцы, – все свидетельствовало, что живет он здесь, вот что!

– Ты замужем? – без голоса спросила Наташа-Лида.

И я прокрутила ей нашу с Анжелой легенду про двоюродного брата, который так нуждается в женской ласке.

Ближе к финалу опять позвонили в дверь.

Я посмотрела в глазок – и увидела Анжелу. Тогда я приоткрыла дверь настолько, чтобы можно было шептаться.

– Брысь отсюда! – приказала я. – Клиент понемногу клюет!

– Он еще спит? – спросила Анжела, но таким голосом, что мне стало страшно. – Пусти меня, я должна его видеть!..

Она влетела в комнату, шлепнулась рядом с Вадиком на диван и, к великому моему удивлению, обняла его. Более того – она прижалась щекой к его груди! Один к одному – обложка дамского романа про неженатого миллионера и красавицу!

Потом она вскочила и, не говоря ни слова, исчезла.

– А это… это соседка… врач… значит… у него сердце слабое… присматривает… вот… – залепетала я. – Мы за него волнуемся, переживаем, вот…

Наташа-Лида смотрела на меня так, что оставалось лишь вздохнуть. Не всякая импровизация бывает удачной…

Тут завопил мой айфон. Именно завопил – коллеги, сумев отвлечь мое внимание, поставили жуткий рингтон, что-то вроде обезьяньих криков в джунглях.

– Выставь эту дуру немедленно! – приказала Анжела и отключилась.

Легко сказать – выставь…

Наташа-Лида достала из сумки целый ужин. Не банальный тортик, а пиццу в запрессовке, салаты в баночках, пакет с апельсинами и еще какие-то непонятные пакеты. Она пришла ко мне всерьез и надолго.

– Какой кошмар! – воскликнула я. – Мне нужно срочно бежать в одно место! Там решается… решается… очень важный вопрос!

И, ткнув пальцем в айфон, призвала его этим в безмолвные свидетели.

Наташа-Лида выразилась в том смысле, что охотно обождет меня, даже если я задержусь до утра. А если я приведу с собой компанию – то тем лучше!

И, забеспокоившись вдруг о моем ковре – прах побери, когда же я его в последний раз чистила? – она извлекла из сумки тапочки и переобулась.

Для таких случаев у нас с Анжелой уже была выработана система взаимопомощи.

У нас была общая стенка – между моей кухней и ее спальней. И как бы общая электророзетка с выходами на одну и другую сторону. Если произвести звук, направленный в эту розетку, то он прекрасно проходил насквозь. Особенно хорошо получалось со свистом.

Когда мне требовалась помощь, чтобы выпроводить ненужного гостя, я принималась горланить на кухне оперные арии прямо в розетку. Анжела же включала магнитофон – и иллюзия звучания в моей квартире была полнейшая. Надо признаться, что я вопила чаще, чем она врубала музыку.

И вот я поспешила на кухню, чтобы поставить на плиту чайник, и занималась этим делом полторы минуты – пока не исполнила всю целиком арию Герцога из оперы «Риголетто».

Анжела как сквозь землю провалилась.

Ладно, решила я, это нужно тебе, а не мне, и когда я в следующий раз услышу на своей кухне твой магнитофон, то выдержу точно такую же паузу!

Я вернулась, мы продолжили вечер воспоминаний, перебрали по косточкам всех общих знакомых, и я поняла, что эта женщина – вовсе не Наташа, и тем более не Лида.

Когда я мучительно пыталась вычислить ее методом исключения, в дверь одновременно зазвонили и забарабанили.

Со вздохом облегчения кинулась я отворять Анжеле – но первым ворвался мужчина в белом халате.

– Где? – спросил он меня.

– Там! – ответил женский голос из-за его спины.

И в комнату явились этот самый мужчина в белом халате, женщина в белом халате и два парня, тоже в белых халатах и с носилками, а вслед за ними – Анжела.

Очевидно, все, что следовало им объяснить, она объяснила на лестнице. Они молча перевалили Вадика с дивана на носилки и отбыли с ним по-спринтерски и несколько по-английски – не прощаясь. Впрочем, поздороваться они тоже забыли.

Я вылетела на лестницу следом.

– Потом, потом! – прокричала мне снизу Анжела.

Я вернулась – уже не к Наташе-Лиде, а вообще непонятно к кому.

Она как раз доставала из сумки халатик.

Только тогда я окончательно поняла, что ей негде ночевать.

Глава девятая

Невеста с сюрпризами

Анжела – примерно такая же любительница наводить порядок, как и я. И точно так же она равнодушна к домашнему уюту. Она не из тех женщин, что каждую неделю переставляют мебель. Все вещи заняли свои места раз и навсегда. В том числе и диван. Его поставили в гостиной три года назад и по мере необходимости тыкались под него пылесосом.

Когда разъяренная Анжела привела грузчиков из соседнего магазина и они перетащили ко мне диван вместе с Вадиком, возле стенки обнаружились многочисленные запыленные сокровища – старые журналы, флешки, носовые платки, почему-то кухонное полотенце. И упаковки от лекарств, которым там быть никак не полагалось.

Анжела иногда принимает снотворное, но хранит его в спальне, в ящике трельяжа, и не злоупотребляет им. Она сунулась в свою аптечку – и поняла, что Вадик выгреб оттуда все запасы, так что его крепкий сон мог незаметно перерасти в сон вечный. Тогда она заскочила ко мне, убедилась, что он еще жив, и побежала на подстанцию скорой помощи – мы живем напротив поликлиники, а она как раз за поликлиникой, так что звонить не имело смысла.

Как ни странно, жизнь Вадику спасла не только Анжела, но и его собственная феноменальная лень. На одной из нижних полок секции, вровень с его носом в лежачем положении, у Анжелы стоит справочная литература, в том числе и по медицине. Достаточно было пролистать несколько книг, чтобы выяснить смертельные дозы. Ведь в справочниках так отчаянно указываются максимально возможные! Вадик решил, что поход в спальню за снотворным и на кухню за стаканом воды исчерпали его двигательный лимит в сей бренной жизни. И когда его с промытым желудком привезли домой, Анжела устроила ему такой нагоняй, что не только на моей кухне – по всем этажам слышно было.

Естественно, теперь развод выступал уже не как наказание за бестактность, а как наказание за истерическую попытку самоубийства.

От всей этой идиотской истории мне было уже не по себе.

У меня была проблема почище замужества с Наполеоном.

Оказалось, что Наташа-Лида решила поселиться в моей квартире на неопределенный срок.

– Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня! – воскликнула она в надежде, что растрогает мое литературное сердце любимой цитатой из Булгакова. И жалостно попросилась переночевать. Поскольку случилось это через полчаса после попытки самоубийства, то я, временно утратив рассудок, не выперла ее на лестницу вместе с сумкой и тапочками, а допустила это безобразие.

Через три дня стало ясно, что я с этой чертовой Наташей-Лидой влипла. Она сидела у меня дома безвылазно, лишь названивая по телефону. По природной безалаберности я не отключила городской телефон; иногда по нему звонила престарелая тетушка из Владивостока и никто более.

Сообразив, что она смоется, а я получу кучу счетов за междугородные переговоры, я с утра позвонила на телефонную станцию и временно отключила себе это удовольствие. Вечером этого дня Наташа-Лида была похожа на мировую скорбь – что и обрадовало меня чрезвычайно.

После того как она не впустила в квартиру ребят, присланных Анжелой за Вадиковым диваном, Анжела вызвала меня к себе и строго спросила, когда и как я собираюсь избавляться от этого приобретения.

– Она оказалась тут только по твоей милости! – парировала я. – У меня уже крыша поехала от этих невест для Вадика!

– Судя по всему, она здесь скрывается от мужа, – сделала вывод Анжела. – Мы должны найти ее мужа – и пусть он ее отсюда забирает. Как ее фамилия?

– Фамилия? Я до сих пор не могу вспомнить, как ее имя! – возмутилась я.

Это было правдой – я изворачивалась, как змея на сковородке, обходясь без имени, а она совершенно не замечала моих выкрутасов.

Анжела задумалась.

– Всыплешь ей в чай снотворное и вскроешь сумку. Там наверняка есть какие-то документы.

– Снотворное? А желудок ей кто промывать будет – ты?

Анжеле таких трудов стоило уболтать врачей со «скорой», чтобы они не разгласили про самоубийство Вадика, и не только трудов, между нами говоря, что она сразу отказалась от этой идеи. Двое самоубийц в одной квартире за неделю – это, знаете ли, многовато.

Мы решили приготовить ей ванну с какой-нибудь замысловатой пенкой, от которой молодеешь на сорок лет, если пролежишь по уши в воде полтора часа. И этот трюк сошел!

Молодость – это самый лучший рекламный ход, который придумало человечество. Мне приходилось готовить к печати байки, в которых предлагалось помолодеть от кефира, электрокамина, акриловой ванны и сапог на натуральной овчине.

Оказалось, что зовут нашу невесту не Наташа и не Лида, а вовсе Света. И одноклассницами нас можно назвать весьма условно – она проучилась в моем классе полторы четверти. Однако она запомнила всех поименно, а я – нет.

Узнав фамилию Светы, Анжела позвонила одному приятелю, который, проработав двенадцать лет в милиции оперативником, нажив кучу хвороб, но не выбравшись при этом с женой и детьми из коммунальной квартиры, устроился по протекции Анжелы в некую фирму менеджером по безопасности. В течение года он купил приличную жилплощадь, да еще фирма оплатила ему курс лечения. Если бы его для принятия этого курса отправили со всей семьей на два месяца в Австралию – и то не истратили бы десятой части тех денег, которые он сэкономил фирме, вычислив и захватив с поличным вражеского шпиона. Так вот, этот приятель сохранил свои милицейские связи. И он совершенно бесплатно узнал домашний адрес нашей Светы с номером мобилки ее мужа впридачу.

Говорить с мужем пришлось мне.

– Добрый вечер! – сказала я. – Андрея Петровича?

– Андрей Петрович слушает, – ответили в трубке.

– Я по поводу вашей жены Светланы.

– Светлана мне больше не жена! – с достоинством отвечал муж. – И я не желаю иметь с ней ничего общего.

– Погодите, не вешайте трубку! – взмолилась я. – Похоже, что Светлана попала в беду! Дайте мне хотя бы телефон ее родителей!

– В беду? Очень рад! – сообщил Андрей Петрович, а в голосе была действительная и неподдельная радость. – Телефона родителей у меня нет. Я его выбросил. Так что ничем помочь не могу! Так ей и передайте!

– Она не знает, что я вам позвонила.

– Врать нехорошо, – назидательно сказал он. – Я отсюда вижу, как она сидит напротив и подсказывает! Скажите ей, что к прошлому возврата не будет! Ей нужен был этот развод? Вот пусть и живет, как знает! И не вмешивается больше в мою жизнь.

– Андрей Петрович! – решительно начала я. – Вы свою жену знаете лучше, чем кто-либо. Скажите, как мне быть, когда она пришла ко мне попить чаю, а живет здесь уже четвертый день? Я не могу ее выставить – она принимается рыдать! Я звоню вам от соседки. Если хотите, я дам трубку соседке, она подтвердит.

– А как она вообще к вам попала? – удивился он.

– По моей глупости. Мы в одном классе когда-то учились, – призналась я. – Ваш номер, вы уж простите, мы установили через полицию. Пока Светлана принимала ванну, я залезла к ней в сумку и посмотрела документы.

– Разве она оставила себе мою фамилию? Она же вышла замуж! Не далее как три недели назад!

Я онемела.

– Странный же у нее медовый месяц… – пробормотала я, после того как он минут пять вопил в трубку «але!» и пытался продуть ее.

– За какого-то крутого! – добавил Андрей Петрович. – Ездит на таком навороченном джипе, что его весь город знает! Он ее одел с головы до ног! Куда мне – я же простой врач! И никак не найду место в частной клинике!

Анжела слушала этот разговор, прижавшись щекой к моей щеке. Вдруг она зажала микрофон трубки.

– Спроси – он не стоматолог? – велела Анжела.

– Нет, он не стоматолог! – Я высвободила трубку. – Эти без денег не сидят! Андрей Петрович! Я не знаю, кто там кого одел или раздел, но на вашей бывшей жене – сэкондхендовский прикид! И то еще не самый лучший!

– А что это такое? – искренне удивился врач.

Пришлось объяснить.

Но, говоря, я чувствовала, что несу какую-то чушь. То есть про американскую барахолку все было правильно, и все же я каким-то образом врала изумленному Андрею Петровичу.

Анжела тем временем вдруг отлипла от моей щеки и погрузилась в сумрачную задумчивость. У нее иногда бывает физиономия как у киллера – когда она думает о налоговой инспекции, к примеру. Но сейчас повода вроде не было.

В конце концов мы со Светиным мужем пришли к тому, с чего начали. Каждый остался при своем. И мы положили трубки одновременно.

– Черт бы ее подрал! – завопила я, когда вопить об этом было уже поздно. – Анжелка! Чтоб я так жил, с кем я хочу, – тогда, на улице, она была одета по-человечески! Вот почему я решила, что это кандидатура!

– В этом траханном городе есть только один по-настоящему навороченный джип, – загробным голосом ответила Анжела. – «Роллс-ройс Куллинан»! И это джип Наполеона!

Глава десятая

Навороченный сюжет

У Анжелы иногда бывает что-то вроде мании величия. Если она покупает себе серьги с бриллиантами – то убеждает все окрестности, что вторых таких в природе нет. Если заводит любовника – то клянется, что он переплюнул всех прежних вместе взятых. Я знаю ее не первый год и слышала это еще о том, кто в моем восприятии был как бы точкой отсчета. После чего каждый последующий был вшестеро лучше предыдущего, так что получилось вроде устремленного ввысь настенного графика построения развитого социализма (когда я пришла в редакцию, шеф показал мне эту реликвию времен своей репортерской юности, а шефу уже за шестьдесят…) График венчался Наполеоном и его навороченным джипом – кстати, брала я интервью у умного человека, так он мне эту марку обхаивал минут пять, не меньше.

Поэтому я не придала большого значения ее открытию. Если в город пригнали один такой «Роллс-ройс Куллинан», то могут пригнать еще десять. А вот маскарад Наташи-Лиды-Светы, которую я уже просто не могла называть каким-то одним именем, меня заинтриговал.

Я решила провести допрос с пристрастием.

И первым делом отправилась в восемнадцать сорок пять в аптеку.

– Добрый день, – сказала я аптекарше, склоняясь над прилавком с доверительно-интимным видом. – Вы бы не могли помочь? Случилось нечто ужасное! Я, видите ли, из театра…

Театр действительно торчал за углом. Уж кто-кто, а я это знала доподлинно!

Аптекарша посмотрела на меня так, будто я – не оттуда, а из сумасшедшего дома. Но к этому я как раз была готова.

– Нам вот-вот начинать спектакль! – подпуская слезу в голос, сообщила я. – А наш ведущий артист, вы понимаете… Он в ужасном, просто ужасном состоянии!..

Аптекарша, ничего не понимая, молчала.

– Спектакль срывается! – воскликнула я. – Есть только одно средство – ради бога, выручите нас, нам нужно всего-навсего две таблетки тетурама!

Пользоваться тетурамом меня выучил Макарон. Это протрезвительное средство в пьяных руках может быть опасным, так что без рецепта его не продают. Но год назад я, забежав в театр перед спектаклем, чтобы забрать у Макарона фотографии, обнаружила его в том состоянии, какое тогда было модно называть «в дрова». И я пронеслась по трем аптекам, в двух получив решительный отказ и только в третьей догадавшись призвать к спасению спектакля. Это подействовало тогда – и должно было подействовать теперь. Я даже была готова на радость сплетникам назвать подлинное имя и фамилию Макарона. Кстати, довольно известные имя и фамилию.

Но мне и без этого продали патрончик с десятком таблеток.

Должно быть, аптекарша была страстной театралкой.

Я принесла его домой, ломая по дороге голову, когда же эту дрянь лучше глотать – до опьянения или после? Проглоченная, как положено, в пьяном виде она прочищала мозги, но кто поручится, что я, человек почти непьющий, после двух рюмок коньяка вспомню про тетурам? А если выпить таблетку заранее – не произведет ли она какого-нибудь неожиданного действия?

План мой был прост – подпоить Свету и узнать правду про маскарад. А в идеале – координаты ее нового мужа, чтобы хоть кто-то прибыл ко мне наконец и забрал ее.

Общение с Макароном кое-чему меня научило. Мы столько с ним ругались из-за его образов, что я уже и сама была готова выйти на сцену.

На сей раз получился театр не только одного актера, но и одного костюмера, режиссера, бутафора, помрежа и так далее.

Поразмыслив, я решила взять не коньяк, а крепкий ликер – его хоть пить не так противно. Когда я спросила мнения Анжелы, то она, давняя поклонница дорогих коньяков, высказалась в том смысле, что – а не слипнется ли от такой дряни задница, имея в виду повышенное содержание глицерина в напитке. Тут во мне поднялась волна протеста – уж если мне придется пить какую-то высокоградусную дрянь, так пусть хоть от нее не воняет клопами! Не только по части мужчин у нас были разные вкусы – и слава богу…

Я принесла две заковыристые бутылки накануне, отлила из одной двадцать пять граммов в аптечный пузырек, спрятала их в баре, пока Света спала, и на следующий же вечер заявилась домой мрачнее грозовой тучи и при запахе спиртного. Сполоснула ликером рот и выплюнула его я в подъезде, воровато озираясь. Там же засунула за батарею и пузырек.

Очевидно, во всех женщинах сидит мания величия, но в некоторых – с мазохистским оттенком. Анжела утверждала, что ее любовник – самый крутой, а Света – что мои неприятности, из-за которых я так надралась, пустое место рядом с ее потрясающими неприятностями! Я, не вдаваясь в подробности, возражала, а сама доставала из бара припасенные бутылки. Она возражала, вдаваясь в подробности, и, слушая ее, я действительно ужасалась.

Но на следующее утро, с тревогой изучая собственный пульс, я могла вспомнить лишь то, что было страшно. Мы подливали друг другу, и я постоянно хватала себя за руки, давя в зародыше свои попытки перебить Свету. Разумеется, она выпила раза в два побольше, чем я, но ведь и мне досталось немало, не могла же я выливать рюмку за рюмкой под стол!

Света рассказала мне какую-то жуткую историю, в которой были все аксессуары крутого кино – бешеные деньги, похищение, пытки, любовь и еще что-то. Если бы я накануне сдуру не включила телевизор и не просмотрела с середины сюжет, где все это имелось, то, может, и вспомнила бы рассказ Анжелы. Но два почти одинаковых навороченных сюжета, обильно приправленных крепким ликером, да еще припечатанных сверху двумя таблетками тетурама, после которых активно забарахлило сердце, переплелись в нечто нереальное.

Я была трезва и бодрствовала в семь часов утра!

Такое случалось очень редко.

Света, разумеется, спала.

В такое время суток было неприлично исполнять на кухне оперные арии, так что я тупо сидела в кресле, дожидаясь восьми часов. Тогда я уже могла позвонить Анжеле, не нарушая правил приличия.

Сидела я, сидела, а потом открыла глаза – и увидела, что будильник показывает одиннадцать.

Плюнув на неудачную попытку, я тихонько оделась, умылась, собралась и вымелась на работу. Будить Свету я не стала. Мне вполне хватило ее бодрствующей за эти почти четыре дня.

С работы я шесть раз позвонила Анжеле в фирму, но там она почему-то не появилась. Вечером же пришлось ни с того ни с сего тащиться на прогон спектакля, таращиться на Макарона в ботфортах и треуголке, брать интервью в номер у главрежа и ехать в редакцию – если я хочу, чтобы шеф нашел это интервью у себя на столе утром, я должна оставить его там вечером. Мое утро начинается тогда, когда приличные люди задумываются о том, где бы пообедать.

Дома я оказалась леший знает когда. Света что-то такое пискнула насчет иссякших припасов, на что я ей объяснила, где в нашем доме круглосуточный магазин. Кошачий паек у меня всегда припасен на месяц вперед, сама я поужинала с артистами после прогона, а человек, поселившийся в моей квартире, невзирая на сопротивление, может и сам позаботиться о своем желудке.

Глядя на Свету, старательно изображающую физиономией молчаливое и безмерное страдание, я еще раз попыталась вспомнить ее жуткую историю – и с тем же успехом. Две бутылки ликера извела понапрасну – и получила, скорее всего, кучу впечатляющего вранья… Как умеют врать женщины, я знаю не понаслышке.

Потом мы улеглись спать – мы с котом на тахте, а Света – в кресле-кровати.

А потом позвонили в дверь.

Не сообразив посмотреть на часы, я побрела в коридор и посмотрела в глазок. Я ждала Анжелу – но на лестничной площадке стоял Вадик в дорогом спортивном костюме. Анжела честно исполняла моральный долг перед свекровью!

– Привет, ее здесь нет, я сплю, – как можно более заспанно сказала я ему, открывая дверь.

– А ты не знаешь, где она? – спросил несостоявшийся самоубийца.

– А она тебе не звонила?

– Не-е, никто не звонил, а я сейчас проснулся – ее нет. Я посмотрел в холодильнике – нет…

– Анжелки – в холодильнике?!

От таких заявочек и проснуться недолго.

– Да нет же… – промямлил свекровин сыночек. – Я думал, она принесла продукты, не стала меня будить и ушла… Мы же с ней, это… не разговариваем…

– Значит, ты обратил внимание на ее отсутствие, только когда захотел жрать? – ледяным голосом уточнила я. – И ты еще удивляешься, что она с тобой развелась?

– Она со мной развелась? – тупо повторил Вадик. – А почему я об этом не знаю?..

– Где лежит твой паспорт, ты знаешь?

– Ну?

– Пойди и посмотри на штамп!

– Я думал, она передумала… – пробормотал этот удивительный супруг, все еще стоя на моем пороге.

– А почему это она должна вдруг передумать? – пропитав каждое слово змеиным ядом, осведомилась я.

– Ну, потому что я… это…

Вадик, несомненно, имел в виду попытку самоубийства.

– Это еще больше подстегнуло ее, понял?

Он, разумеется, не понял. А я не знаю, как объяснить такой вот размазне действие мужской истерики на женскую психологию!

В общем, оказались мы там, где и все человечество, желающее посреди ночи непременно решить важные моральные проблемы, – на кухне. За чаем.

Анжела правильно определила свою роль в жизни Вадика – система жизнеобеспечения. Даже идиот, будучи лишен такой системы, сразу поймет, насколько она ему нужна и дорога. Вадик же не был идиотом – а всего лишь растяпой, бездельником, дармоедом и размазней.