Константинополь. Хроники IV Крестового похода

Князья и рыцари креста могли надеяться, что Иисус Христос воздаст им в заморских странах сторицей за их милостыню; иной барон, который, отправляясь в путь, наделял некоторыми доходами церковь своей провинции, получал взамен на Востоке герцогство или королевство.

Жоффруа де Виллардуэн славился мудростью своих советов и красноречием; он был одним из шести посланников, отправившихся просить у Венецианской республики корабли и помощь для святой экспедиции. Ему поручили говорить в церкви Святого Марка перед дожем и собравшимся народом; маршал умолял господ республики пожалеть Иерусалим, находившийся в рабстве у турок, и сопровождать французских крестоносцев в заморскую страну, чтобы отомстить за поругание Иисуса Христа; он говорил им, что ни один народ на море не обладает такой великой силой, как они; оратор добавлял, что могущественные бароны Франции, пославшие его и его спутников, велели им пасть к их ногам и не подниматься прежде, чем венецианские господа согласятся сжалиться над Святой землей за морем. В тот же миг шесть посланников преклонили колени, много плача, а дож и народ воскликнули в один голос: «Мы даруем это, мы даруем это». Это единодушное решение стало мгновенным плодом красноречия Виллардуэна; на следующий день все договоры были подписаны, а грамоты и патенты составлены. Жоффруа возвращался в Шампань с добрыми вестями; но радость его возвращения вскоре сменилась трауром. Маршал был одним из тех, кого особенно сильно поразила смерть сеньора Тибо, которому едва исполнилось двадцать два года и который двумя годами прежде принял крест среди празднеств турнира, а умер с сожалением о том, что не смог сразиться с врагами Иисуса Христа. Графиня Бланка, вдова Тибо, нашла в Виллардуэне доброго советника и твердого защитника в своих политических переговорах с Филиппом Августом. После смерти молодого предводителя крестового похода, когда герцог Бургундский и граф Бар-ле-Дюк отказались его заменить, именно Жоффруа побудил шампанских баронов предложить командование войском Бонифацию, маркизу Монферратскому.

Советы маршала принимались словно спасительные внушения; Жоффруа был связан дружбой или уважением с главными лицами королевства, а прямота его суждений, соединенная с полным знанием дел, давала ему большое влияние; он был человеком трудных переговоров, посланником для щекотливых увещеваний; так, его отправили к Людовику, графу Блуа, который, двигаясь со своим отрядом, избрал иной путь, чем через Венецию, чтобы идти за море. Маршалу удалось вернуть графа Блуа, и это была немалая услуга, оказанная им христианскому войску.

Жоффруа всем сердцем принял это великое предприятие; как же он удручен, когда рассказывает о раздорах, о прискорбных ссорах, вспыхнувших среди паломников в Венеции, Заре и Корфу! Особенно горько он жалуется на крестоносцев, которые хотели раздробить войско и желали ему зла. Поэтому, когда после самых несчастных споров христианский флот наконец покидает Корфу, чтобы плыть к Константинополю, невозможно не волноваться, видя живую радость и воодушевление маршала; именно тогда Жоффруа называет себя автором этой истории: «И хорошо свидетельствует Жоффруа, маршал Шампани, который продиктовал это произведение». Пораженный зрелищем стольких христианских кораблей, бегущих по обширной водной глади, он восклицает, что «никогда не видали столь прекрасного зрелища» и что «сердца людей очень радовались этому».

Занятый исключительно великими делами, о которых рассказывает, Виллардуэн, идущий прямо к цели, как добрый крестоносец первых времен, вовсе не думает о географии земель, которые пересекает; в его рассказе не следует искать описаний берега или острова, воспоминаний, оставленных там древними веками. Так, Виллардуэн, проведя три недели на острове Корфу, ограничивается словами, что этот остров «был очень богат и изобилен»; маршал почти не останавливается ни на каких подробностях, кроме тех, что касаются похода, историком которого он является; поэтому во время морского пути он не забывает сообщить нам, хороши ли дни, благоприятны ли ветры. Когда флот покидает Корфу, его не заботит, какие земли остаются вдали на горизонте; ему безразлично, называются ли эти земли Левкадой, Кефалонией, Итакой или Закинфом; ему нужна счастливая и быстрая переправа, и потому он восклицает, что «день был прекрасен и ясен, а ветер мягок и приятен». И действительно, был май, когда франкские корабли шли к Константинополю; они имели попутный северо-западный ветер, который является весенним ветром в этих местах; именно этот северо-западный ветер дул в наши паруса, когда в июне 1830 года, несомые по тем же морям, мы искали берега Греции. Христианский флот оставил слева, на востоке, Наварин и Модон, которые мы посетили; Наварин, ныне окруженный свежими развалинами на пустынном берегу; Модон, восстановивший свои стены с французским гарнизоном; маленькие бесплодные островки Сапиенца, никогда не знавшие человеческих жилищ. Виллардуэн не называет ни Корона, ни Каламаты, а лишь мыс Малею, на который моряки не смотрят без страха.

Флот, миновав Чериго, Наполи-ди-Мальвазия, Идру, мыс Суний и Афинский залив, бросает якорь у Негропонта, чтобы держать там совет; затем, снова выйдя в море, он пересекает воды Хиоса, Лесбоса, Тенедоса, входит в Геллеспонт и высаживается в Абидосе; экспедиция останавливается там на восемь дней, чтобы дождаться маркиза Монферратского и графа Фландрского, которые отклонились к острову Имброс, чтобы там признали молодого принца Алексея. Из всех знаменитых мест, которые мы только что назвали, Негропонт, Имброс и Абидос — единственные, упомянутые маршалом. Мы, прошедшие всеми этими путями, бороздившие все эти воды, объехавшие все эти земли, как хотели бы мы найти в описаниях Виллардуэна образ того, что видели сами; но Виллардуэн занимался местностями не больше, чем все наши старые хронисты-паломники; его великим делом был Константинополь, как великим делом древних крестоносцев был Иерусалим, и доброму маршалу не пришлось укорять себя в том, что он смотрел направо и налево. Нам нет нужды добавлять, что на пути от Абидоса до Святого Стефана Виллардуэн также пренебрег местами: какое дело было ему до полей Трои с их гомеровскими реками, до Лампсака с его богатыми склонами, до Кизика и горы Диндим, которые не напомнили бы ему ни аргонавтов, ни богиню Кибелу? Для людей, гордившихся незнанием Гомера и презиравших светские искусства Греции, такие места могли представлять лишь весьма умеренный интерес.

При осаде Константинополя Виллардуэн состоял в отряде, которым командовали Матьё де Монморанси и Эд де Шамплит; нет сомнения, что доблестный маршал принял славное участие в осаде и завоевании императорского города, но этот верный рассказчик, с удовольствием заносивший в свои Мемуары блестящие подвиги каждого рыцаря, молчит о собственных поступках. Можно сказать, что Мемуары Виллардуэна — в меньшей степени его собственные мемуары, чем мемуары всех его товарищей по оружию; эта смиренная сдержанность, это забвение себя, которого не встречаешь у воинов древности, является одной из черт нашего христианского рыцарства.

После бегства узурпатора Алексея, когда Исаак вновь взошел на престол Византии, Виллардуэн был одним из четырех послов, отправившихся требовать от императора исполнения договоров; он говорил перед императором и призвал его ратифицировать различные соглашения, которые его сын-принц обязался выполнить; Исаак ратифицировал их присягой и золотыми буллами, и договоры, таким образом признанные, были вручены послам. Позднее, когда принц Алексей забыл свои обещания и договоры с франками, другое посольство, в котором также находился Виллардуэн, гордо потребовало от молодого императора выполнить условия, скрепленные клятвой. Известно, как неблагодарные отказы Алексея привели к войне и как старая Восточная империя стала французской империей.

Если бы Виллардуэн в своей героической и христианской скромности не хранил молчания обо всем, что касается лично его, мы могли бы с интересом следовать за ним, когда он поддерживал своим мечом императора Балдуина в различных военных походах; но напрасно ищем мы маршала в этих первых экспедициях французского императора; вновь мы встречаем его в 1204 году, когда он примиряет Балдуина и Бонифация, маркиза Монферратского. Это примирение, принесшее новой империи больше пользы, чем победы над врагом, составляет славу в жизни Виллардуэна. Бонифаций, которому император уступил Фессалоники и их владения, требовал вступить во владение своим княжеством и хотел отвратить императора от похода к Фессалоникам со своим войском. «Сир, — сказал он ему, — я прошу тебя, раз я могу завоевать свою землю без тебя, не входи туда; а если ты войдешь, мне не кажется, что ты сделаешь это ради моего блага». Маркиз добавлял, что если, вопреки его просьбе, император войдет в его земли, он отделится от него.

Балдуин остался глух к увещеваниям маркиза Монферратского. Тогда увидели, как Бонифаций и император обратили оружие друг против друга и дали латинянам скандальное зрелище жестокого раскола. В следующих Мемуарах будет видно, как по просьбе христианских баронов Виллардуэн сумел вернуть Бонифация, которым он был очень любим, и как благодаря его могущественному посредничеству два соперничающих князя заключили мир. Благородное поведение маршала Шампани, приведшее к этому важнейшему примирению, напоминает нам искусные усилия Нестора или Одиссея в «Илиаде», направленные на примирение Ахилла и Агамемнона. После мудрости Виллардуэна и влиятельного авторитета его речи в рассказе об этих переговорах нас поражает смелая уверенность, с которой бароны обращаются к главе империи, и легкая покорность государя. В те времена на заморской земле сеньоры и рыцари выбирали себе королей из товарищей по оружию; чувство нерушимого братства связывало воинов с коронованным князем; и когда речь шла о спасении войска, всякое величие отступало перед необходимостью увещеваний.

Военным событием, в котором Виллардуэн проявил больше всего храбрости и способностей, было отступление французов после гибельной битвы при Адрианополе, состоявшейся в четверг пасхальной недели 1205 года. Собрав все остатки разбитого войска, нужно было укрыть их от преследования болгарского короля; Родосто был пунктом, которого следовало достичь, чтобы уйти от опасности, а от Адрианополя до Родосто беглецам предстояло пройти двадцать пять лье. Лагерь сняли среди ночной тьмы…

…и еще до наступления дня несчастный отряд уже находился довольно далеко от врага; но враг пустился по его следам. Жоффруа прикрывал арьергард и сам направлял движение бедных беглецов; шли медленным шагом, чтобы не оставить на дороге, во власти врага, раненых, больных и всех, кто не мог бы выдержать быстрого бегства. Две ночи и один день проходят в утомлении и тревогах, и наконец перед их глазами появляются стены Родосто. Четыре года назад, когда в греческом каике мы следовали вдоль берегов Родосто, Селиврии и Ираклии, мы перечитывали Мемуары Виллардуэна, чтобы наложить воспоминания о героической старой Франции на все эти желтые, обрывистые и пустынные берега Фракии; мы думали об этом славном отступлении нашего средневекового Ксенофонта, о его дарованиях и мужественной самоотверженности, спасших тогда столь многих христиан от железа варваров.

Перед лицом врага, как и в совете князей, ничего важного не происходило без Жоффруа. В 1206 году, когда Генрих, регент империи, выступил против короля болгар, осаждавшего Дидимотику, маршал командовал авангардом; 400 франкских рыцарей собирались предложить битву армии из 40 000 всадников и большого числа пехотинцев. Виллардуэн, двигавшийся во главе христиан, должен был проявить мудрость и храбрость; но маршал ничего не сообщает нам об этом; он ограничивается словами, что «никогда люди не шли с большей опасностью искать битвы»; при приближении крестоносцев враг сжег свои осадные машины и оставил Дидимотику. Некоторое время спустя, в том же 1206 году, миссия, ставшая для маршала приятным отдыхом, призвала его на берега Геллеспонта в город Абидос, именуемый нашими франкскими рыцарями Авис; дочь маркиза Монферратского Агнесса, обрученная с императором Генрихом, была отправлена на галере в Абидос, и Жоффруа де Виллардуэн получил поручение «поехать за дамой, которая была очень добра и прекрасна». Вероятно, принимая благородную невесту своего государя на этом берегу, маршал не думал о поэтической любви Геро и Леандра. Абидос в ту эпоху еще был значительным городом; он разделил судьбу многих других городов Геллеспонта, и его разрушение было почти полным. Место города — треугольный участок земли, сохранивший от древнего Абидоса и средневекового Ависа лишь участок кирпичной стены, стоящий на берегу Нагарской якорной стоянки; на западной оконечности этой местности, у пролива, мы видели турецкую крепость, именуемую Нагара-Бурун, подобную замкам Дарданелл, расположенным в одной лье оттуда к югу.

В 1207 году Жоффруа был среди баронов, сопровождавших императора Генриха в небольшой экспедиции против греков к Кивитоту, называемому в Мемуарах Шивело. В нашей «Переписке с Востока»7[7]можно найти некоторые подробности о Кивитоте, крепости, расположенной на азиатском берегу Пропонтиды, в глубине залива Мудания, недалеко к западу от Асканийского озера; Кивитот, имя которого является искажением латинского слова civitas (город), существует и сегодня под турецким названием Гио или Гемлек. В течение того же 1207 года Жоффруа со своим отрядом сел на одну из четырнадцати галер, предназначенных для сражения с флотом Феодора Ласкариса, угрожавшим франкским владениям в Геллеспонте и Пропонтиде; греческий флот не дождался боя; христиане преследовали его два дня и две ночи и отбросили на сорок миль дальше Абидоса.

Именно в 1207 году Жоффруа получил от маркиза Монферратского город Мосинополь и все его владения; достоинство маршала Романии, которым Балдуин I уже наделил его, давало Виллардуэну высокое положение среди баронов; владение несколькими крепостями в Македонии достойно вознаградило заслуги маршала. Приобретая территориальную власть, Виллардуэн тем лучше мог служить христианскому делу, и история должна считать его среди тех, кто больше всего сделал для Французской империи на Востоке.

На 1207 году заканчиваются Мемуары Виллардуэна; смерть маркиза Монферратского — последнее событие, рассказанное маршалом; он был вассалом и другом Бонифация; он оплакивает его утрату с горькой болью, и можно подумать, что он внезапно перестал писать после того, как рассказал о несчастном конце того, кто был одной из самых твердых опор империи и одним из наиболее любимых им товарищей по оружию. Не существует ничего, что могло бы помочь нам точно определить время смерти Жоффруа; ученые согласились отнести ее к 1213 году. Жоффруа умер не на поле битвы; он окончил в постели жизнь, целиком наполненную славными деяниями; ему было тогда около пятидесяти восьми лет. На этом Востоке, столь богатом великими античными гробницами, Средние века оставили немало славных французских могил; среди этих могил старых мучеников героизма именно могилу Виллардуэна я особенно хотел бы найти; но я не бывал в Мосинополе, да и время и варвары, вероятно, стерли последний след могилы маршала. Ни одна хроника, ни одно свидетельство не говорят нам о последних днях Виллардуэна; без сомнения, с приближением конца, среди чужой и враждебной страны, маршал Шампани думал о земле, которую покинул, о дочерях в монастырях Фруасси и Труа, о своем замке на берегах Оба, о землях Лонгвиля и Шассере.

Читатель, который следовал за нами в этом очерке, поймет удовольствие, испытанное нами, когда мы услышали похвалу нашему маршалу из уст хрониста XIII века; автор «Хроники Романии»8[8]говорит о Жоффруа де Виллардуэне как о наиболее выдающемся человеке в совете христианских баронов и самом мудром в войске; он дает понять, что без Жоффруа де Виллардуэна смерть молодого Тибо, графа Шампани, заставила бы отказаться от замысла крестового похода, результатом которого стали завоевание Византии и основание французской империи на Востоке; рассказав о смерти графа Шампани и о впечатлении, которое она произвела на паломников нового крестового похода, «Хроника Романии» выражается так: «Среди крестоносцев находился искусный рыцарь, благородный и мудрый более всех других; его звали мессир Жоффруа де Виллардуэн; он был великим маршалом Шампани, а кроме того — великим канцлером и первым советником покойного графа Шампани; он был одним из самых деятельных советников этого похода, и когда узнал о смерти графа, взял на себя все заботы о переправе за море; как мудрый человек, он рассудил, что было бы большим несчастьем, если бы из-за смерти одного человека не состоялся поход, который должен был стать спасением христиан; он понял, что было бы злом отказаться от этого замысла. Он взял с собой двух рыцарей из своего совета, покинул Шампань и направился во Фландрию; там он нашел графа Балдуина чрезвычайно опечаленным смертью графа Шампани. Разделив его скорбь, он благоразумно принялся его утешать; он столь хорошо владел даром речи и умел столь искусно внушать свои советы, что ему удалось вновь устроить экспедицию». Мы с готовностью привели этот отрывок из «Хроники Романии», потому что он заключает в себе одновременно весьма интересный исторический факт и дань уважения Жоффруа де Виллардуэну.

В XI книге «Истории крестовых походов», заканчивая рассказ об экспедиции против Византии, г-н Мишо охарактеризовал повествование маршала Шампани таким образом, что я вынужден его процитировать; он также обрисовал облик двух других хронистов, рассказывавших те же события, — грека Никиты и Гюнтера, монаха ордена Сито; любопытно сопоставить эти три фигуры, каждая из которых выражает особый характер. «Грек Никита, — говорит г-н Мишо, — предается долгим стенаниям о судьбе побежденных; он горько оплакивает утрату памятников, статуй и богатств, поддерживавших роскошь его соотечественников. Его рассказы, наполненные преувеличениями и гиперболами, повсюду усеянные отрывками из Писания и светских авторов, почти всегда удаляются от благородной простоты истории и показывают лишь тщеславное щегольство ученостью. Никита в избытке своего тщеславия колеблется произнести имя франков и думает наказать их, умалчивая об их подвигах; когда он описывает бедствия империи, он только плачет и стонет; но, стеная, он все еще хочет нравиться и кажется более занятым своей книгой, чем родиной.

» Маршал Шампани не претендует на ученость и, кажется, гордится своим невежеством. Говорили, что он не умел писать; сам он признает, что продиктовал свою историю; его повествование, лишенное всякого духа изыскания, но живое и одушевленное, повсюду напоминает язык и благородную откровенность доблестного рыцаря. Виллардуэн особенно искусен в том, чтобы заставлять героев говорить, и любит восхвалять храбрость своих товарищей; если он никогда не называет греческих воинов, то потому, что не знает их и не хочет знать. Маршал Шампани не растрогивается бедствиями войны и находит слова лишь для изображения подвигов героизма; только восторг победы способен исторгнуть у него слезы. Когда латиняне терпят великие поражения, он не умеет плакать; он умолкает, и видно, что он оставляет книгу лишь для того, чтобы идти сражаться.

» Есть еще одна современная история, характер которой также может помочь нам судить о веке, в котором жил ее автор, и о событиях, которые он рассказывает. Гюнтер, монах ордена Сито, писавший под диктовку Мартина Лица, пространно говорит о проповеди крестового похода и о добродетелях своего аббата, ставшего во главе крестоносцев Базельской епархии. Когда Венецианская республика увлекает крестоносцев к осаде Зары, он вспоминает приказания папы и умолкает. Мольбы и несчастья сына Исаака, завоевание Восточной империи его не трогают. Всегда поглощенный Святой землей, он не понимает, как христианские рыцари могут иметь иную мысль и давать иное обещание, кроме освобождения гробницы Иисуса Христа. Придавая мало цены светским победам, он ненадолго задерживается на описании осады Константинополя, а когда город взят, среди множества завоевателей великой империи видит лишь аббата своего монастыря, нагруженного благочестивой добычей Греции.

» Читая три современные истории Константинопольской экспедиции, видишь, что первая принадлежит греку, воспитанному при дворе Византии; вторая — французскому рыцарю; третья — монаху. Если первые два историка своей манерой письма и выражаемыми чувствами дают нам верное представление о греческой нации и героях Запада, то последний может также объяснить нам мнения и характер большинства тех крестоносцев, которые беспрестанно говорили о том, чтобы покинуть войско, вышедшее из Венеции, которых угрозы римского двора наполняли страхом и которых горячая набожность, гораздо более, чем любовь к завоеваниям, вела на Восток».

Многие ученые полагали, что Виллардуэн не умел писать, основываясь на том, что маршал говорит нам, будто продиктовал свое произведение; но это доказательство ничего не доказывает. Разве неизвестно, что сеньор Средних веков редко писал сам, но обычно диктовал клирикам? Разве Жуанвиль не говорит, что продиктовал свои рассказы? Неужели думают, что все старинные Мемуары, относящиеся к истории Франции, были написаны собственноручно высокими лицами, чьи имена они носят? Почти все старые исторические страницы, дошедшие до нас, должны были пройти через перо секретарей. Наряду с этим рассуждением мы можем привести факты, доказывающие, что Виллардуэн умел писать; Дюканж говорит о подлинном его акте, хранившемся в аббатстве Нотр-Дам в Труа, которым Виллардуэн «дарует половину десятины Вез церкви Нотр-Дам де Фуасси, а другую половину — церкви Нотр-Дам в Труа, с условием, что его дочь Аликс и его сестра Эммелина будут пользоваться названной половиной до конца жизни, а другая его дочь Дамерон и его сестра Эй — другой половиной, также пожизненно, после чего все должно перейти в полную собственность названных церквей». Этот акт датирован 1207 годом. Еще одним документом в пользу нашего мнения является письмо, написанное Жоффруа графине Бланке, которая спрашивала его о числе фьефов, зависевших от графства Шампань; ничто не указывает, что это письмо не было написано самим Виллардуэном. В заморских странах, где битвы следовали за битвами, как дни за днями, рыцарь беспрестанно держал руку на рукояти меча, и ему недоставало покоя, чтобы пером изложить длинную историю; если бы Виллардуэн вернулся во Францию, быть может, среди досуга он сам написал бы рассказ о великих делах, которые видел; но там, в Византии или Мосинополе, лицом к Феодору Ласкарису или болгарину Иоаннице, доблестный маршал не мог отложить меч, и едва ли в промежутках между сражениями у него оставалось время диктовать какому-нибудь шампанскому писцу.

Мы хотели бы сказать несколько слов о старом языке, на котором написаны Мемуары Виллардуэна; эпохи изображают себя в языке; «стиль — это человек», сказано; «стиль иногда — это народ», добавим мы. Мы не знаем ничего, что лучше представляло бы французскую нацию XIII века, чем язык Виллардуэна. Прочтите рассказ маршала: военные нравы, политические нравы, семейные нравы — все там находится, и их характер передан благородной простотой выражения. Виллардуэн краток в своих повествованиях; он употребляет мало слов, чтобы сказать много вещей; потому что XIII век был веком действия, а эпохи, которые много делают, мало говорят. Как люблю я этот старый язык, воскрешающий для нас целое общество, подобно барельефу или картине, на которой был бы изображен целый век с его главными фигурами, с его чувствами, заботами и еще живыми делами! Не следует из плохо понятого усердия касаться пером слов этого старого языка под предлогом сделать его понятнее для массы читателей; изменить слово Виллардуэна, чтобы омолодить его, значило бы почти изменить первоначальный смысл слова, значило бы увечить историю, ибо слова здесь имеют свой облик, а этот облик нельзя заменить новыми словами; с тем же успехом можно было бы ударить молотом по старой фигуре барельефа и придать ей новую форму под предлогом сделать ее яснее и понятнее для взглядов любителей. Мы знаем, что большинство читателей не может понимать язык Виллардуэна; поэтому мы поместили под старым текстом перевод Дюканжа, но любители старого языка найдут первоначальный текст религиозно сохраненным. Сравнивая версию Дюканжа с первоначальным рассказом, мы сожалели, что переводчик пренебрег наивной простотой Виллардуэна, пикантным оборотом его фраз, живописной краткостью его выражений, всем тем, что придает его языку столько очарования и столь привлекательный облик; Дюканж ограничился тем, что дал читателям смысл Виллардуэна, и только. Мы наугад берем из Мемуаров маршала пример в подтверждение сказанного; Жоффруа рассказывает, что по возвращении из Венеции в Труа ему пришлось оплакивать смерть молодого графа Тибо: