Дневник

Дневник

Дмитрий Вавренюк

Данное произведение не является автобиографическим. Все персонажи и события вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями случайны.

Редактор Наталья Шевченко

Корректор Ольга Рыбина

Дизайнер обложки Вера Филатова

© Дмитрий Вавренюк, 2026

© Вера Филатова, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0071-2746-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

К сожалению, я смотрю на мир через потрескавшиеся линзы солнцезащитных очков. Их когда-то стильная роговая оправа перемотана чёрной изолентой. Иначе видеть я не могу.

Это повествование — наша последняя надежда доказать себе, что мы не окончательно спятили и потеряли связь с реальностью. Что, возможно, в этой вселенной существуют люди, способные разобраться в написанном и разделить вместе с нами пережитые эмоции.

Если таких безумцев всё же нет, остаётся одно — в конце концов оставить это бессмысленное царапанье по пожелтевшей от времени бумаге. Настал час признать, мои рукописи полны красно-фиолетовых… чернильных пятен, за которыми не разобрать написанного, да и почерк мой не отличается каллиграфией, — пережитые события могут найти отклик только в двух сердцах. И, пожалуй, это не так уж плохо. Как минимум сердец два.

Наступил момент сломать пополам наши школьные чернильные ручки и бросить во всепоглощающий огонь добрую сотню страниц хаотичных записей, надёжно спрятанных под пылью времени. Вот только не знаю, кому именно из нас двоих придётся совершить этот отчаянный поступок. Также не могу пока сказать, кому из нас доведётся заканчивать начатую ниже историю. Писать приступали мы оба, потом я много работал один.

Во избежание недоразумения нужно обязательно сказать, что сюжет, изложенный ниже, может в любой момент прерваться по не зависящим от нас… техническим причинам. Но в одном мы можем вас заверить: если этот роман всё же увидит свет, его допишу либо я сам, либо самый близкий мне человек. Но я продолжаю надеяться, что мы всё-таки, как в старые добрые времена, засядем за работу и завершим эту книгу вместе.

Глава 1

Родился я в восьмидесятых в небольшом западноукраинском городке рядом с польской границей. Скажу сразу, что моё второе рождение как человека и гражданина произошло позже и уже совсем в другой стране, но это событие заслуживает отдельного повествования. Дома мы говорили на русском языке, соответственно, и в школу меня отдали тоже в русскую. Находилась она далеко, но другого варианта не было — это была единственная русская школа в городе. На этом уникальность нашего учебного заведения заканчивалась: здесь работали обычные учителя, многим из которых не помешало бы как минимум пройти психиатрическое обследование. Именно такая мысль меня посещает, когда я вспоминаю свои школьные годы.

Учительница украинского языка была не злой, а иногда даже очень смешной. Она объясняла, что наше общество остро нуждается в рабочих руках. В связи с чем существует некая тайная государственная программа увеличения числа интеллектуально невыдающихся детей, способных пополнить ряды рабочего класса. Согласно этой программе, акушеры в советских роддомах специально бьют новорождённых по голове резиновыми молоточками. Детишкам, которым по счастливой случайности удалось избежать «удара судьбы», она пророчила высшее образование и светлое будущее. Лично меня, когда я не очень активно вёл себя на уроках, она сразу записывала в стройные ряды шахтёров (городок был шахтёрский). Свою гипотезу она повторяла практически на каждом занятии, хорошо хоть украинский у нас был всего два раза в неделю. Бывали уроки, на которых я неплохо работал, — в такие моменты она начинала искренне сомневаться, получил ли я в роддоме черепно-мозговую травму, или мне всё-таки посчастливилось избежать участи большинства.

А вот у преподавательницы русского и литературы никаких сомнений по моему поводу не было. Она была уверена, что русский язык — это не для меня, ведь я не способен даже просто текст грамотно переписать, не говоря уже о диктантах. Единственное, для чего я годился (не сомневаюсь, что именно так она и думала), так это для её издёвок и насмешек. При каждой возможности она зло подшучивала надо мной перед всем классом. И чем больше дети смеялись, тем розовее становились её щёчки на восковом лице. Тучное тело подёргивалось от смеха и удовольствия, в рыбьих глазах появлялся блеск удовлетворения.

Каждый её урок оказывался стрессом для меня и тренингом самоутверждения для стендап-комика-учительницы. Я заранее внутренне группировался, морально подготавливая себя к отражению любых её нападок. Ведь никогда не знаешь, что сегодня ей не понравится во мне: то ярко-оранжевый цвет моего свитера агрессивен для её глаз, то на голове у меня чёрт знает что.

— Причёска а-ля Иван-дурак! Постричься тебе не помешало бы.

Иногда, боясь расплакаться на глазах у всех, я отпрашивался в уборную, с отвращением смотрел на себя в мутное зеркало и всеми силами старался взять себя в руки и спрятаться за маской безразличия.

— Садись, шапка Мономаха! И где ты её нашёл? Посмотрите-ка на этот так называемый головной убор. Какой ужас!

Класс взрывался от безумного смеха.

— Шапка Мономаха, шапка Мономаха!

В такие моменты мне хотелось убежать куда-нибудь далеко-далеко. Горло сдавливала обида с примесью стыда. Мне казалось, она делает всё для того, чтобы я не выдержал и разрыдался на глазах у всего класса. Трудно сказать, чем бы закончилась эта история, если бы не поддержка моего нового товарища.

Я обязательно ещё вернусь к этому человеку, но чуть позже, а сейчас лишь скажу, что учились мы в одной школе и он был на год старше меня. Во многом благодаря его помощи ребята так и не увидели моих слёз.

Пока учительница веселила класс, используя меня как главного персонажа своих шоу, я думал только о том, как после уроков увижу товарища и расскажу ему, чем на этот раз она пыталась меня задеть. Я сидел и представлял возмущённое лицо друга, твёрдый взгляд его глаз цвета безоблачного неба, предугадывая, как он прокомментирует мой рассказ. Константин (так его звали) сказал, что я далеко не единственный человек в школе, к которому преподавательница применяет свою «авторскую методику» обучения. Этот факт придал мне сил. Со временем, не без помощи Кости, я научился парировать её остроты, вызывая бурную реакцию класса своими ответами.

К большому сожалению для меня, моей учительнице всё-таки удалось привить мне отвращение к урокам русского языка. Любое упоминание о диктанте вызывало, да и сейчас, если честно, вызывает у меня панику. Когда приходилось писать под диктовку, от страха я пропускал целые слова, сомневался в правописании практически каждой буквы, забывал ставить запятые, точки. А она смаковала каждую ошибку, выставляя мои ляпы напоказ и всё сильнее убеждая меня в том, что я просто не способен грамотно писать. Временами я сомневался в правильности написания собственной фамилии.

Мне так и не удалось избавиться от полученных «знаний». Даже сейчас, когда в моей руке оказывается ручка, меня зачастую одолевает страх: я допускаю непростительные ляпы, и кажется, что вот-вот раздастся забытый смех.

Математичка-истеричка, как называл её мой одноклассник Боря, была уже немолодой. Ей очень хотелось научить всех детей без исключения математике, но сделать это, когда у тебя в классе тридцать человек, — задача не из лёгких. Вот поэтому иногда от безысходности она могла запустить в нас мелом или ни с того ни с сего начать петь. «В лесу родилась ёлочка» была её любимой песней. Она часто разговаривала с доской. Дети побаивались её, ведь по совместительству она была ещё и старшим завучем.

Мне кажется, эту бедную женщину раздирала какая-то внутренняя боль. У неё не было детей, поговаривали о несчастной любви, пережитой в молодости. Но, несмотря на её временами эксцентричное поведение, мы всегда с уважением относились к ней, не позволяли себе грубить. Думаю, она была неплохим человеком.

Преподаватель труда имел привычку отправлять детей в магазин за молоком, на уроках физики мы часто говорили о насекомых, а вот учительница музыки открыла мне путь из провинциальной серости в удивительный мир музыки, познакомив меня с творчеством Вивальди и Чайковского.

А ещё в школе старшеклассники показали мне, как курить. Я сразу же поделился своими знаниями с соседом Сашкой Горбуновым, которого все знали как Горбатого. Когда о моём новом увлечении узнала мать, она, как ни странно, даже голоса не повысила, зато, выбрав из длинного списка несколько распространённых среди курильщиков заболеваний, вкратце, но очень красочно их описала. Мама впервые в жизни обратилась ко мне не как к ребёнку, а как ко взрослому парню:

— Дима, дай слово, что с этого момента и до своего восемнадцатилетия ты не возьмёшь в рот сигарету.

— Я даю тебе слово, ма.

— Поклянись.

— Клянусь.

От табака я отказался. Сашка тайно продолжал покуривать, и меня долго не покидало чувство вины перед ним.

Должен признаться, меня не посещает ностальгия по школьным временам. Скажу честно, школу я не любил. Я отчётливо помню момент, когда на уроке русского языка в шестом классе меня накрыло волной скуки, смешанной с отвращением. Я сидел и смотрел в окно на начинающие желтеть листья. Солнце приятно ласкало моё лицо, голубое небо казалось идеально чистым, особенно когда я сравнивал его с лежавшей на парте тетрадкой, в которой приходилось периодически что-то писать. Вместо того чтобы слушать её агрессивный голос, напоминающий скрипку в неумелых руках, очень хотелось пойти на улицу собирать каштаны. Я искренне не понимал, зачем стараться удовлетворять требования всех этих учителей, ненавидящих детей и свою работу.

— Нет, вы только поглядите на него, он сидит и небом любуется! — внезапно раздался истерический крик учительницы. — Ты на доску лучше смотри, мечтатель необразованный!

Да, подумал я, единственное, что у них отлично получается делать, так это с каждым днём вызывать во мне всё больше отторжения от учёбы своей диктаторской системой. Если бы я проводил дома за книгами время, которое трачу здесь, наверняка больше было бы толку для моего интеллектуального развития. Тем более я ведь уже научился считать, неплохо решаю всякие математические задачки, кое-как пишу, а главное, прекрасно читаю. Книг в нашей маленькой квартире мне наверняка хватит до конца школы, к тому же мама регулярно пополняет запасы новыми экземплярами.

Читать я начал относительно рано, поэтому мне всегда казалось, что именно книги, а не люди служили для меня основным источником знаний и развития.

С этого дня я использовал любую возможность не ходить на занятия. Дошло до того, что однажды я даже согласился пойти со своим другом Юрием за компанию в стоматологию, где ему должны были удалить зуб. Было видно, что он изрядно волнуется. Я тут же вспомнил, что и меня время от времени беспокоит зубная боль. Сказав себе, что из двух зол выбирают меньшее, я отправился убеждать классную руководительницу, что, хотя у меня и нет записки от родителей, мне срочно нужно к стоматологу.

Глава 2

Я всё-таки принял решение удалить зуб, который, как утверждал стоявший передо мной в лёгком замешательстве врач, ещё можно спасти. Немолодой хирург вяло сопротивлялся, отказываясь удовлетворять мою просьбу. Пришлось проявить настойчивость и рассказать, что с этим зубом я уже несколько раз обращался к стоматологу, мне дважды ставили пломбу, но боль почему-то продолжает беспокоить меня. Да и вообще, родители настаивают, чтобы зуб всё-таки удалили, — используя свой последний аргумент, соврал я.

— Я больше не хочу его лечить, хочу просто вырвать. Тем более что видно ведь абсолютно не будет, что его там нет, он ведь сзади находится.

Микроскопическая капля крови на белоснежном рукаве доктора на мгновение приковала мой взгляд. Я почувствовал, что начинаю сомневаться. Пытаясь подбодрить самого себя, подумал, что если я всё-таки удалю этот чёртов зуб, то и завтра, сославшись на плохое самочувствие, смогу пропустить занятия и остаться дома.

К сожалению, мои аргументы сработали.

— Ну хорошо, но будет больно, готов терпеть?

— Да, готов. Все молочные зубы я рвал сам! — с гордостью заявил я.

Через несколько минут я понял, что совершил огромную глупость. Вырвать молочный зуб — это просто комариный укус по сравнению с тем, что приходилось испытывать, сидя сейчас в стоматологическом кресле.

Это был первый и последний раз, когда я сознательно причинил ущерб своему здоровью. Впоследствии мне пришлось дорого заплатить за то, чтобы исправить свою ошибку.

Юрий был первым настоящим другом на моём жизненном пути. Жили мы в одном доме, вместе гуляли во дворе, вместе пошли в садик, в одну группу, а затем и в школу, правда, там мы оказались в разных классах. Мальчишки во дворе нас не очень любили, а если говорить честно — просто не хотели с нами дружить. Юра с малых лет не позволял никому себя унижать. В то время его правая рука практически не работала — родовая травма. И ему часто доводилось слышать издевательские шутки и оскорбления в свой адрес. В такие моменты я видел, как он сдерживает слёзы, стараясь не заплакать. Затем к нему приходила ярость, которую он уже не пытался контролировать, отвечая на травлю кулаком. Когда ему нужна была помощь, я дрался вместе с ним. Бывало, нам хорошенько доставалось.

Несмотря на проблему с рукой, Юрий был рослым и физически сильным мальчиком. Ребята во дворе, а потом и в школе быстро поняли, что его не стоит задирать. Он никогда не жаловался на свою жизнь, но я всё же чувствовал, как он страдает. Мне очень хотелось ему хоть чем-то помочь.

Став старше, я всё пытался понять истинную причину, побудившую меня тогда отправиться с ним в стоматологию и сознательно причинить вред собственному здоровью. Было ли это простым желанием сбежать с уроков? Элементарной мальчишеской глупостью? Сейчас я знаю точно, что это была никакая не глупость. Мной руководила наивная попытка ребёнка разделить внутреннюю боль своего друга. И кажется, в тот день мне это удалось сделать.

Мы возвращались домой — каждый оставил по зубу в стоматологии. Говорить было больно, улыбаться тоже, но, несмотря на болезненные ощущения, нам с трудом удавалось сдерживать смех.

— Ты боялся, Юр?

— Нет.

— Странно. — Я попытался сделать серьёзное лицо. — Пока ты был в кабинете у врача, а я смирно ждал свою очередь, кто-то то и дело громко стонал и плакал. Это случайно не ты был?

— Что?! Да конечно! Ты о себе лучше расскажи: страшно было?

— Наверняка меньше, чем тебе, ты ведь первый пошёл. — Я попытался улыбнуться. — Скажу честно, был момент, когда я думал, что этот садист мне челюсть вырвет: было больно и немного страшно. Но ты ведь выдержал, и я вот тоже.

Нам обоим не хотелось возвращаться домой, и, выбрав дорогу подлиннее, мы медленно побрели через парк. Это был один из тех редких дней, которому суждено было глубоко врезаться в мою память.

Стояла прекрасная солнечная погода, которая не часто случается в октябре, но парк был практически пуст. Люди, в отличие от нас, в это время были заняты делом — в школе или на работе. Мы шли по аллее, устланной разноцветной листвой, встречая редких прохожих, удивлённо поглядывающих на нас. То тут то там раздавался треск: это дворники жгли листву — в огне стреляли каштаны. Клубы дыма медленно поднимались над деревьями в разных точках парка. Запах жжёной листвы вперемешку с ароматом жареных каштанов приятно щекотал нам ноздри.

Мы ещё издалека заприметили пятачок с огромной кучей листьев и, не сговариваясь, понеслись к ней. Юрий добежал первым, отшвырнул свой портфель и закричал:

— На раз-два-три?!

— Да, давай!

Сбросив на ходу рюкзак, я взял друга за руку.

Раз, два, три!

Подпрыгнув, мы практически одновременно бухнулись навзничь в гору листьев. Мир замер, словно земное притяжение больше не действовало на нас. Мои лёгкие будто наполнились волшебным газом, чудилось, что мы медленно поднимаемся в небо — и вот уже парим среди облаков. Я лежал, молча уставившись вверх; казалось, стоит мне только пошевелиться, как всё волшебство пропадёт. Внезапно раздавшийся смех вернул меня на землю. Я приподнялся. На меня смотрели блестящие глаза друга, алые губы растянулись в широкой улыбке, в уголках которой ещё оставались следы запёкшейся крови. Он аккуратно вытер рот тыльной стороной ладони, затем поправил съехавшую на глаза шапку и мягким толчком заставил меня снова лечь. Громкий хохот вырвался из моей груди. Я ответил брошенной в него охапкой листьев.

Глава 3

С раннего детства я не слышал от матери ни единого хорошего слова о моём отце: если она и говорила о нём вообще, то исключительно ругала. Она даже не пыталась скрывать от меня свою ненависть к нему. Во многом благодаря маме у меня сложилось мнение, что нет хуже человека на этой планете, чем мой папа. До сих пор не могу понять, как мать, будучи детским психологом, могла так себя вести с собственным сыном.

Думаю, что злость, смешанная с обидой, ослепляла её — она не видела, что чем больше выставляет передо мной отца в негативном свете, рассказывая, какой это ужасный тип, тем сильнее становится моя нелюбовь к самому себе. К подростковому возрасту я успел скопить достаточно аргументов, чтобы возненавидеть ту часть себя, которая ассоциировалась у меня с моим папенькой. Не помню точно, когда именно это началось, но я стал стыдиться всего, что хоть как-то связывало меня с ним. Я очень боялся, что могу, как говорила мама, стать таким же никчёмным человеком, как он. Иногда страх был настолько велик, что я не мог уснуть, ворочаясь до глубокой ночи, всё думая, как избежать отцовской судьбы и вырасти достойным человеком.

Чем старше я становился, тем чаще слышал от людей, которые знали моего папу, что я очень похож на него. В такие моменты я готов был сквозь землю провалиться: сердце начинало бешено колотиться, казалось, что вот-вот я услышу что-то чудовищное о нём. Я еле сдерживал себя, чтобы не прервать разговор выученными, как мантра, словами: хоть это и мой отец, но я не такой, как он, — я не такой! Но, как ни странно, никто, кроме матери, никогда ничего плохого не сказал мне о нём. Я сделал незамысловатый вывод, что люди просто не хотят меня расстраивать; от этих мыслей мне становилось ещё хуже. Я тщательно скрывал от окружающих свой страх, и, похоже, у меня это неплохо получалось, ведь в семье никто даже не пытался заговорить со мной о терзавших меня переживаниях. Мне казалось, вокруг нет никого, кто мог бы меня понять; о человеке, которому я мог бы доверить свой секрет и поделиться своими страхами, приходилось только мечтать.

Мои родители развелись, когда я был совсем маленький — бабушка говорила, я только-только начинал ходить. После развода отец уехал обратно в Москву и больше не возвращался. Поэтому, когда я думал о папе, я представлял его мальчиком лет двенадцати-тринадцати, с огромной копной кудрявых волос, большими глазами и открытым улыбающимся лицом. Таким я его видел на чёрно-белой фотографии, висевшей на стене детской в бабушкиной квартире. Надо отметить, что благодаря этой фотографии я имел хоть какое-то представление о том, как выглядит или, скорее, как выглядел мой папа.

До сих пор не знаю, что послужило причиной развода родителей. У меня, конечно, есть предположения, но теперь это уже не имеет никакого значения. К сожалению, у меня так и не получилось наладить нормальные отношения с отцом — забегая вперёд, скажу, что я всё-таки встретил его; был даже период, когда мы достаточно много времени проводили вместе, но это почему-то не помогло нам сродниться. Каждый раз, общаясь с ним, у меня создавалось впечатление, что кто-то простым хирургическим методом взял и удалил у меня какой-то важный орган, отвечающий за наше родство.

Чем больше мы проводили времени вместе, тем чаще я задумывался о том, что это несправедливо — любить мать и не испытывать даже намёка на это чувство к своему пусть непутёвому, но всё же родному отцу.

Думаю, моя неспособность полюбить его повлияла в конечном итоге и на моё отношение к матери. Так, сам того не осознавая, я всё больше отдалялся от неё, намеренно избегая частых встреч, пытаясь таким вот странным образом сбалансировать сложную систему семейных отношений и хоть как-то защитить периодически возникающее у меня внутреннее перемирие.

Глава 4

Все как по команде вылетели из класса. Я даже не пытался понять, о чём она говорит, стоял и делал вид, что со всем соглашаюсь, слушая, как музыку, приятный голос своей классной руководительницы. Время от времени кивал головой, опустив глаза на деревянный пол и думая, кто мог выбрать этот жуткий тёмно-коричневый цвет.

— Дима! Ты слышишь меня?!

— Простите, я задумался.

— Ещё раз тебя спрашиваю: почему тебя не было вчера на уроке русского языка?

— Я думал, вам передали. Мне было плохо — наверное, отравился в школьной столовой. Матери я, конечно, сказал, что ушёл раньше, — не дожидаясь следующего вопроса и не отрывая глаз от грязного пола, солгал я.

— Значит, так: конец года не за горами, поэтому ты уж постарайся больше не травиться! Иди.

— Спасибо, Валентина Валентиновна.

— За что? — Одна из её бровей вопросительно поднялась вверх, она пристально посмотрела на меня. — Язвишь?!

— Нет. За сегодняшний урок спасибо. Я много нового открыл для себя, теперь я знаю, что означает фраза «я тебе устрою Варфоломеевскую ночь». — Я слегка улыбнулся. — Правда, было очень интересно.

— Вот и расскажешь на следующем уроке, что послужило во Франции началом религиозных войн. Иди уже, такое ощущение, что мы с тобой одни остались в школе.

Плечом толкнув огромную деревянную дверь, я вышел на улицу, залитую солнцем, с завистью посмотрел на мальчика, куда-то мчавшегося по проезжей части на ярко-красном велосипеде.

На лавке недалеко от входа, опустив голову, одиноко сидел Юра. Обрадовавшись, я подбежал к нему:

— Ты что здесь делаешь? У тебя ведь на один урок меньше сегодня.

Он словно не замечал меня, продолжал рассматривать свою обувь. Я взял его за плечо и слегка встряхнул:

— Юр!

Он нехотя поднял голову — на меня смотрели красные от слёз глаза. Я никогда ещё не видел его таким. Он ничего не говорил, просто смотрел. Вдруг, словно от какого-то внутреннего давления, у него вспыхнули щёки и из глаз двумя тонкими ручейками потекли слёзы. Я стоял и не понимал, что мне делать.

— Юр, пойдём домой, не надо здесь сидеть. — Я взял его за локоть и помог подняться.

Мы неспешно шли, не говоря ни слова друг другу. Время от времени я украдкой поглядывал на него. Не зная причины его горя, я еле сдерживал себя, чтобы тоже не расплакаться. Внезапно мне стало невыносимо грустно, хотелось громко закричать, слёзы подступили к горлу, а он по-прежнему молчал.

Это был последний раз, когда мы вместе возвращались из школы домой. На подходе к дому мы увидели Юрину маму. Несмотря на тёплый весенний день, на ней был вязаный белоснежный свитер с высоким горлом, длинный плащ цвета кофе с молоком и огромные, на пол-лица, солнцезащитные очки. Она неспешно шла нам навстречу, слегка подхрамывая.

— Нас машина уже час как ждёт, ты где бродишь?

Юра резко остановился, повернувшись спиной к матери. Пряча от меня свои глаза, он заговорил чужим голосом:

— Вчера родители… — он замялся. — Опять поругались. Мать уходит от отца. Мы переезжаем, будем жить теперь в бабушкиной квартире.

С тех пор мы с ним иногда перекидывались словами, случайно встречаясь на переменах. Вскоре после переезда у него появились новые друзья и о нём заговорила вся школа. Поводов было немало: то его не совсем трезвого стошнило в кабинете у директора, то он, объевшись с друзьями каких-то таблеток, оказался в реанимации, то подрался — вернее, избил обозвавшего его инвалидом старшеклассника. А ещё спустя какое-то время о нём заговорили и в городе: его стали обходить стороной не только ровесники, но и ребята гораздо старше. Но несмотря на то, что мы очень редко общались, мы продолжали хранить тёплые чувства друг к другу, считая себя настоящими друзьями.