Дно

А утром пришли двое. Молодые. Крепкие. В кожаных куртках. С холодными глазами. Они не стучали. Просто открыли дверь — я не запер — и вошли. Один — с золотым зубом — посмотрел на меня. Усмехнулся. Сказал: «Саня, да?» Я кивнул. Он продолжил: «Мы от него. Ты понял, от кого. Он сказал — передать. К жене и дочке не приближаться. Забей. Забудь. Иначе — могила». Второй — стоял у двери. Молчал. Смотрел. Смотрел на меня. Как на мебель. Как на вещь. Как на ничто. Я выслушал. Не ответил ни слова. Не потому что боялся. Просто — нечего было сказать. Они постояли. Потом ушли. Дверь закрылась. Я остался. Один. В пустой квартире. С пустотой внутри.

С того дня я начал пить. Сначала по чуть-чуть, чтобы заглушить боль. Потом всё больше. На работе стал прогуливать, приходил с перегаром, делал всё тяп-ляп. Мастер терпел, сколько мог. Он был хороший мужик. Старый. Мудрый. Он подходил ко мне. Говорил: «Саня, ты чего? Ты же мастер. Ты же лучший. Что с тобой?» Я молчал. Смотрел в сторону. Не мог объяснить. Не мог сказать. Не мог — потому что стыдно. Потому что — предал. Потому что — не уберёг. Потом мастер устал. Вызвал меня. В кабинет. Сказал: «Всё, Саня. Извини. Больше не могу. Ты пойми. Люди смотрят. Я не могу держать тебя. Иди. Может, отдохнёшь. Может, найдёшь себя». Я кивнул. Взял трудовую книжку. Пошёл к выходу. У двери обернулся. Сказал: «Спасибо, Пал Семёныч. Прости». Он махнул рукой. Отвернулся. Я вышел. И больше его не видел. Никогда.

Дома начал распродавать вещи — сначала телевизор, потом мебель, потом всё, что можно было продать. Деньги уходили на водку. Потом появились «добрые люди» — развели меня на квартиру. Пришли двое. В костюмах. С папками. С бумагами. Сказали: «Александр, мы от фирмы. Хотим купить твою квартиру. Хорошие деньги. Наличные. Сегодня». Я был пьян. Не понимал. Согласился. Подписал какие-то бумаги. Сам не помню какие. Они ушли. Утром я проснулся. В квартире — чужой человек. С ключами. Сказал: «Теперь это моя квартира. Вот документы». Я посмотрел. Всё было правильно. Всё было подписано. Всё было законно. Я вышел на улицу. С пакетом вещей. С пустотой внутри.

Теперь моё лицо — это страница прожитых лет. Каждая морщина — не просто след времени, а отпечаток опыта. Я давно не плотник, не муж, не отец. Я — ноль.

Но я не злой. Я добрый. И справедливый. Могу поделиться последним куском хлеба с таким же, как я. Могу уступить место у теплотрассы старику. Могу молча выслушать чужую боль, потому что свою я давно научился носить один. Я не боец. Не умею давать сдачи. Я просто стараюсь не делать зла и жить по совести.

В глубине моих потухших глаз всё ещё живёт тот самый Саня — работящий, добрый, справедливый, который любил чинить вещи и обнимать дочку. Я не озлобился. Я просто растворился в серой мгле.

Но даже на дне я хочу остаться человеком. И это, наверное, единственное, что у меня никто не смог отнять.

Глава 9. Болезнь

Дом уже стал родным. Жили спокойно, без прежних тревог. Саня обставил его своей работой — стол, лавки, полки, кровати, всё вышло из-под его рук. Миша спал наверху — на огромной кровати. Остальные оборудовали себе спальные места внизу.

Миша всегда вставал раньше всех — с самого рассвета возился на кухне, варил каши, кипятил чай, старался накормить всех досыта.

Но в то утро кухня молчала. Ни запаха еды, ни голоса Миши.

Все проснулись, переглянулись — и не увидели его. Встали, вышли на улицу, обвели глазами двор, реку, лес. Нигде. И только тогда, с тяжёлым предчувствием, поднялись на второй этаж.

Саня увидел первым: Миша ворочался в постели и что-то бормотал, маму звал. Его щёки горели, глаза безумно блестели.

Николай присел рядом, потрогал лоб, осмотрел, послушал хриплое дыхание.

— Видел я такое в деревне. Мужик один так же слег. Через три дня помер. Похоже на воспаление лёгких.

Повисла тишина.

— Что делать? — в панике спросил Саня.

АА долго молчал. Смотрел куда-то в сторону, будто искал ответ не в комнате, а где-то глубже. Затем выдохнул:

— Нужны антибиотики.

— Да где их сейчас взять? — уже в истерике прокричал Саня.

— В городе. В аптеке.

— А как мы туда доберёмся сейчас?

— Пешком, — отрезал АА.

Все переглянулись. Двадцать пять километров туда, столько же обратно.

— Я пойду, — сурово ответил Николай.

— Один? — спросил Саня.

— Вдвоём, — вмешался АА. — Мало ли что. Саня, пойдёшь с ним.

Собрались быстро. Взяли деньги, что было. Перед выходом АА остановил их.

— Аптека на Советской.

— Поняли.

Они вышли в темноту.

Шли быстро, почти бегом. Через четыре часа уже бежали по просёлочной дороге, через двадцать минут на трассе поймали попутку, доехали до города.

К аптеке на Советской подбежали уже после обеда.

— Что надо?

— Антибиотики. Для больного. Воспаление лёгких.

— Рецепт есть?

— Нет.

— Без рецепта не могу.

Николай шагнул вперёд.

— Слушай. Там человек помирает. Молодой. Двадцать лет. Без тебя помрёт.

Женщина долго смотрела на него. Потом вздохнула, ушла и вернулась через десять минут.

— Пенициллин. Два флакона. Шприцы. Жаропонижающее. Это всё, что могу. С вас тридцать рублей.

Домой добирались тяжелее — попутки не останавливались. Шли пешком всю дорогу. Николай нёс коробку у груди, как ребёнка. Саня шёл впереди, вслушиваясь в лес.

К дому подошли уже к ночи. Издалека увидели дым из трубы — значит, Миша ещё держится. АА встретил их на крыльце. Лицо серое, глаза усталые.

— Принесли?

— Принесли.

АА посмотрел на флаконы.

— Теперь — как колоть. Руки дрожат.

— Давай я, — вызвался Николай. — В деревне всякое бывало. И скотине колол, и людям приходилось.

Он взял шприц, набрал лекарство — точно, спокойно, как будто делал это каждый день. Приподнял Мише руку, нашёл вену, ввёл иглу. Миша даже не вздрогнул.

— Первый укол сделан. Ещё два — через шесть часов и через двенадцать.

— Дежурим по очереди, — сказал АА. — По два часа. Сбивать жар, давать пить, менять компрессы. Я первый.

Ночь была длинной. Миша метался, бредил. Саня сидел рядом, вытирал ему лоб, менял компрессы. Николай подкладывал дров, чтобы в доме было тепло. АА готовил отвар из мёда и считал часы до следующего укола.

К утру жар спал. Миша открыл глаза — мутные, но свои.

— Пить, — прошептал он.

Саня дал ему воды. Миша сделал глоток, другой, потом посмотрел на всех — на Саню, на Николая, на АА, — и слабо улыбнулся.

— Вы чего… не спите?

— Спим, — соврал Саня. — Все спим. Ты просто бредишь.

Миша закрыл глаза и снова провалился в сон. Но теперь — в спокойный.

АА вышел на крыльцо. За ним — Николай.

— Выкарабкается?

— Должен. Если не будет осложнений.

Они стояли молча. Река шумела, лес стоял тёмный, утренний.

Через неделю Миша встал. Худой, бледный, но живой. Первое, что сделал, — пошёл на кухню и сварил бульон. Сказал, что не может больше лежать.

— Ты бы отдохнул, — сказал Саня.

— Я отдыхал. Целую неделю. Хватит.

А вечером сели за стол. Миша сварил суп, испёк хлеб. АА поднял кружку.

— За то, чтобы больше никто не болел.

Миша смотрел на них — и понимал: вот она, семья. Не та, где бьют и молчат. А та, что спасёт, поддержит, заступится. Та, какой у него никогда не было.

Глава 10. Первая продажа

Июнь выдался жарким. Трава поднялась по пояс, вода стала тёплой, как парное молоко. Колесо работало ровно, пилорама гудела с утра до вечера, доски сохли. А в погребе, в бочках, копилась рыба.

Николай ловил каждый день. С рассвета до темноты. Лещ, окунь, плотва. Часть шла на еду, часть — в засол. Миша солил по всем правилам, которым его учили в училище: крупная соль, гнёт, прохладное место. Рыба получалась плотная, ароматная, не пересоленная. Коптили в самодельной коптильне. Вялили на солнце, под марлей, чтобы мухи не садились.

К началу июня у них накопилось: три бочки солёной рыбы, два ящика копчёной, шесть огромных связок вяленой. Плюс немного копчёной медвежатины, которую Миша приготовил отдельно — для продажи. Всё это лежало в погребе, ждало своего часа.

— Пора, — сказал АА однажды утром. — Надо ехать в город. Продавать.

— В город? — переспросил Миша. — Как? Пешком?

— Пешком не унесём. Надо машину.

— У нас нет машины.

— Значит, купим.

— Нужна машина. Старая, ржавая, но на ходу. УАЗик. Он пройдёт по лесу, по грязи, по любой дороге. Такой можно купить за копейки.

— За какие копейки? — спросил Николай. — У нас нет денег.

— Продадим рыбу, видеомагнитофон, циркулярную пилу — будут деньги. На машину хватит.

Саня слушал, молчал. Потом сказал:

— А права? Документы?

— Права — это формальность, — ответил АА. — На просёлочной дороге гаишников нет. А если и есть — договоримся, либо рыбой, либо деньгами с продажи.

Собрались в дорогу. Решили так: АА и Миша идут в город с рыбой. Николай и Саня остаются — рыбачить, пилить, строить. Взяли два рюкзака и две сумки. В рюкзаки уложили вяленую рыбу — она легче, не течёт. В сумки — копчёную, в ящиках, переложенную тряпками. Солёную в бочках оставили — тяжело нести. Ещё видеомагнитофон и циркулярную пилу.

Вышли рано утром, ещё до рассвета. Шли долго. Наконец вышли на дорогу, через двадцать минут поймали автобус. К пятнадцати часам приехали в город.

Рынок был на выезде из города, у дороги. Большой, шумный, полный людей. Но товара было совсем мало, 1991 год. Прилавки стояли полупустые — где-то мясо, где-то крупы, где-то консервы. Всё серое, скудное, будто и не рынок вовсе, а склад, из которого вывезли всё лучшее. Люди толкались, спорили, занимали очередь. А те, у кого были деньги, ходили с сумками, набитыми дефицитом — как будто готовились к войне. АА и Миша остановились у входа, осмотрелись.

Вход в рынок — железные ворота, ржавые, с облупившейся краской.

Рынок был не просто местом, где продавали и покупали. Он был целым миром — густым, шумным, жадным, живым. Со своими законами, которые не писались на бумаге. С бесконечными рядами, с грязными проходами, с ящиками и коробками вместо прилавков. С тысячами голосов, которые сливались в один гул.

В то время всё было по талонам. Мясо, масло, сахар, крупы, мука, мыло — по бумажкам. Но талоны — не деньги. Талон — это бумажка. Право. А товара нет. Полки в магазинах пустые. Голые. Как после войны. И люди шли на рынок. С деньгами. С последними. Или с тем, что можно обменять. По бартеру. Ты мне — талон, я тебе — мясо. Ты мне — водку, я тебе — сахар. Так и выживали. Так и жили. В очереди за хлебом. В очереди за мясом. В очереди за всем.

И болтали. Все со всеми. Делились. Кто чем. Новостями. Слухами. Сплетнями. Смехом. Слезами. Последним куском хлеба. Последней сигаретой. Последней надеждой. Рынок — он для этого тоже был. Не только за товаром. За словом. За живым. За тем, что дома не скажешь. За тем, что только здесь поймут.

Рынок просыпался в пять утра — когда первые продавцы, заспанные, в телогрейках и резиновых сапогах, начинали раскладывать товар. Это были колхозники. С флягами, с мешками, с ящиками. Они приезжали затемно, чтобы занять место. Машина была у них — убитая, но своя. «Москвич» или «Жигули», ушатанные, видавшие и дрова, и сено, и грунтовки. Привозили мясо, молоко, творог, сметану, яйца, картошку, капусту, морковь. Раскладывали на газетах, на клеёнках, на кусках брезента. Кричали: «Молоко! Молоко! Парное! Свежее!» — хотя молоко было не парное и не свежее. Но кто проверял? Потом подтягивались остальные — кооператоры в джинсах, челноки с баулами, перекупщики. И рынок оживал.

Кооператоры и челноки — новые люди. Молодые, наглые, в джинсах и кроссовках. Первые — кто делал своё: варили, шили, пекли. У них всё было на месте, всё по закону. Всё с бумагами. Вторые — те, кто возил чужое. Мотались за границу. С баулами, с чемоданами, с сумками. Всегда злые и уставшие, но с деньгами. Торговали всем: от жвачки и сигарет до видеомагнитофонов и импортных курток. Вели себя громко, уверенно, с шутками и прибаутками. Чтобы клиент вернулся. Они знали: рынок — это не просто место для торговли. Рынок — это про связи. И доверие.

И постоянно где-то в стороне стояли перекупщики. Те, кто брал оптом и продавал в розницу. Всё знали. Всё умели. Ко всем подлезали — с шуткой, с подходом, с улыбкой. Кто что привёз. Кто сколько просит. Кто сколько даёт. Без них рынок не работал.

Цыгане — отдельный мир. Они стояли в стороне. С детьми. С узлами. Торговали коврами, золотом. И вытягивали деньги — через гадание, через обман, через жалость. Они не смешивались. Не сливались. Были сами по себе. К ним не лезли. Связываться не хотели.

Милиция ходила по рядам. Медленно, лениво. В форме, с дубинками. Смотрели, иногда останавливались. С кем-то вполголоса переговаривались. И шли дальше. Они делали вид, что здесь есть порядок. Что здесь есть закон. Но порядок был другой. И закон был другой. Закон — это те, кто приходил после. Без формы. С глазами, от которых хотелось спрятаться. Милиция — только ширма. Тень. Фон. А настоящие хозяева — те, кто решал. Не администрация в домике у входа. Не они распределяли места. Не они брали плату.

А потом рынок закрывался. Медленно. Тихо. Устало. Последние покупатели уходили к автобусам. Продавцы собирали товар. Складывали ящики. Считали выручку. Переговаривались. Смеялись. Прощались до завтра. Ворота скрипели. Замок щёлкал. И рынок затихал. До утра. До следующего дня. До новой жизни.

— Куда? — спросил Миша.

— Туда, — АА показал на ряд, где торговали рыбой. — Найдём оптовика. Одному сдадим всё — быстрее и проще.

Они прошли вдоль ряда. Рыбные прилавки — один за другим. Копчёная, солёная, вяленая. Цены — от трёх до шести рублей за килограмм. АА остановился у одного прилавка. Мужик лет пятидесяти, в фартуке, с руками, как кувалды.

— Здорово, — бросил АА. — Рыбу принимаешь?

Мужик оглядел их с ног до головы. Потом посмотрел на рюкзаки.

— Что есть?

— Копчёная, вяленая. Своя. Речная. Лещ, окунь, плотва. Плюс медвежатина копчёная.

— Медвежатина? — мужик прищурился. — Покажи.

АА развязал рюкзак, достал кусок копчёной медвежатины. Мужик взял, понюхал, откусил.

— Хороша, — похвалил он. — Где взял?

— Сам добыл, — ответил АА. — В лесу.

Мужик посмотрел на него внимательно. Потом кивнул.

— Давай всё. Рыбу по три с полтиной за кило. Медвежатину — по двенадцать. Оптом.

АА прикинул в уме. Сорок килограммов рыбы — это сто сорок рублей. Плюс медвежатина — ещё тридцать шесть. Итого сто семьдесят шесть рублей.

— По четыре за рыбу, — возразил АА. — И по пятнадцать за медвежатину.

Мужик усмехнулся.

— Торгуешься?

— Торгуюсь.

— Ладно. Четыре за рыбу, четырнадцать за мясо. Идёт?

— Идёт.

Взвесили, пересчитали. Получилось: рыбы — тридцать восемь килограммов, мяса — три. Мужик отсчитал.

— Хороший товар, — проговорил он. — Ещё будет — приноси. Всегда возьму.

АА кивнул. Они отошли от прилавка, и Миша выдохнул.

— Много, — протянул он. — Я никогда столько не держал в руках.

— Это только начало, — ответил АА. — Теперь — машина.

Машину искали на том же рынке. В дальнем углу нашли УАЗ. УАЗ-469, серый, с брезентовым верхом, 1970 года. Хозяин — мужик в кепке, с сигаретой в зубах. АА осмотрел машину: кузов крепкий, рама без трещин, мосты сухие. Пыль, грязь, но видно — ходовая.

— Продаёшь? — спросил АА.

— Ну… Могу, — отозвался мужик.

— Сколько?

— Две тысячи, — ответил тот.

— Полторы. И документы.

Мужик засмеялся.

— Документы? Техпаспорт есть. На учёте не стоит.

— Тогда тысяча двести.

— Тысяча восемьсот. И бензин в баке — твой.

АА задумался. Потом сказал:

— У меня есть видеомагнитофон. Русский, «Электроника ВМ-12». Рабочий. И циркулярка. Хорошая, электрическая. Возьмёшь в зачёт?

Мужик прищурился.

— Покажи.

АА достал из сумки видеомагнитофон — тяжёлый, в потёртом корпусе. Мужик взял его, осмотрел, повертел.

— Рабочий?

— Рабочий. Кассеты крутит, пишет, читает.

— Тысячу дам.

— Полторы.

— Тысяча триста. Идёт?

— Идёт.

Убрал видеомагнитофон под прилавок.

Потом АА достал циркулярную пилу. Рабочую, с диском, с кабелем. Мужик взял её, осмотрел, включил — пила зажужжала.

— Хороша, — похвалил он. — Двести дам.

— Двести пятьдесят.

— Двести двадцать. Идёт?

— Идёт.

Мужик убрал и пилу.

АА посчитал. Прикинул. На УАЗ за тысячу восемьсот должно было хватить. Оставалось чуток — на бензин.

— Вот остаток, давай ключи.

Мужик кивнул. Отдал ключи, техпаспорт — старый, потрёпанный, без отметок. АА осмотрел его, кивнул. Сунул в карман.

— Поехали, — сказал он Мише. — Заправимся и домой.

Заправка была на выезде из города. АА залил бак — тридцать литров. Миша сидел рядом, смотрел в окно, как город остаётся позади.

— Я думал, мы никогда не вернёмся, — проговорил он тихо. — А теперь — вон. Едем. На своей машине.

— На своей, — кивнул АА. — И это только начало.

К дому подъехали уже к вечеру. Николай и Саня услышали шум мотора, выбежали навстречу.

— Купили! — закричал Миша, выпрыгивая из машины. — Купили!

Николай обошёл УАЗ, потрогал, посмотрел. Саня заглянул под капот.

— Работает? — спросил Николай.

— Работает, — ответил АА. — И по лесу пройдёт, и по грязи. Теперь мы не пешком.

— Сколько отдали? — поинтересовался Саня.

— Много. Плюс бензин. Всю выручку с продажи, плюс циркулярка и видеомагнитофон в зачёт.

Николай хлопнул себя по коленям.

Вечером сели ужинать. Миша приготовил праздничный ужин: жареная рыба, тушёная медвежатина, каша, свежий хлеб. На стол поставили спирт, разведённый водой.

— За машину, — поднял кружку Саня.

— За рынок, — добавил Николай.

— За то, чтобы всё получилось, — вставил Миша.

АА поднял свою.

— За то, чтобы мы не просто выжили, а жили, — сказал он. — По-настоящему. Своим делом. Своими руками.

Выпили. Миша зажмурился — крепко-крепко, до ярких искр под веками. А когда открыл глаза, воспоминания нахлынули и закружили голову.

Глава 11. Миша (Повар)

Мне двадцать.

Я вырос в мире, где пахло машинным маслом, жареной картошкой и страхом. Отец — заводчанин, руки в мозолях, душа из чугуна. Он свято верил, что из меня надо вылепить «мужика». Настоящего. Такого, что коня на скаку остановит и водку залпом. А я уродился другим — не таким, как он. Более тонкой организации.

Мама и бабушка меня обожали, души не чаяли. Баловали, жалели, прятали от отца, как могли. Но перечить ему не смели. Когда он начинал «учить меня жизни», они молча уходили на кухню, закрывали за собой дверь — и оттуда доносилось только тихое всхлипывание. В доме царил один закон — закон кулака. Отца боялись сильнее, чем любили меня. А я боялся больше всех. Я впитал этот страх раньше, чем научился говорить.

Помню, как в шесть лет я разбил чашку. Случайно. Просто чашку — синюю, с цветочком, мамину любимую. Я стоял и смотрел, как осколки разлетаются по полу, и знал: сейчас будет. Отец вошёл, посмотрел на осколки, на меня. Молча. Потом снял ремень. Я не кричал — уже знал, что кричать нельзя, что крик только злит. Я просто стоял и считал: раз, два, три, четыре, пять. Потом он ушёл, а я остался на полу, среди осколков. Пришла мама, обняла, заплакала. Я не плакал — уже научился. Не плакать, не кричать, не показывать. Потому что слабость наказуема.

В школе я был тихим, незаметным. Сидел на последней парте, смотрел в окно, мечтал. О чём? О разном: как вырасту, как уеду, как буду жить сам — без него, без страха, без ремня. Я не дрался, не лез, не спорил. Меня не любили, но и не трогали. Потому что тихий, потому что никакой, потому что неинтересно.

После восьмого класса я сбежал от этой безысходности — подался в ПТУ, учиться на повара. Жил в общежитии, комната на четверых: кровати железные, матрасы с комками, одеяла серые, подушки с чужим запахом. Но это было моё. Моя свобода. Моя жизнь. Я вставал рано, шёл на учёбу, учился. Потом была практика: столовая, плита, кастрюли, ножи, разделка. Я любил это. Любил резать овощи, любил варить бульон, любил, когда получается — вкусно и красиво. Я хотел стать поваром. Хорошим, настоящим. Чтобы как в ресторане, чтобы люди ели и хвалили, и приходили ещё.

Учёба шла хорошо: первый семестр — почти отлично, второй — хорошо, третий — хуже. Потому что гопники. В общежитии, в ПТУ, везде. Они приходили вечером в комнату, стояли, смотрели, смеялись. Забирали деньги, еду, вещи. Иногда били — просто так, чтобы знал, чтобы помнил, чтобы не высовывался. Я не высовывался. Я терпел и думал, что пройдёт. Но не проходило: они приходили снова и снова.

Училище я не закончил — не хватило сил, да и характера пробиваться в мире, где правили бал гопники и жёсткий рынок. Я ушёл: просто не пришёл на занятия раз, другой, третий. Меня отчислили. Я не расстроился — устал. Устал бояться, устал терпеть, устал быть никем. Снял комнату на окраине у старухи, работал где придётся: грузчиком, мойщиком, кем-то. Жил, иногда пил — не сильно, так, чтобы забыться, чтобы не думать, чтобы не помнить.

А тут как раз подоспела повестка. Армия. Для меня это слово звучало как приговор. Я был наслышан про дедовщину, про то, как ломают хребты молодым пацанам. Это был 1990 год — армия тогда была адом. Настоящим. Я знал ребят, которые вернулись. Или не вернулись. Одного привезли в цинке. Другой вернулся, но сломанный — внутри, навсегда. Он не мог спать, не мог есть, не мог жить. Сидел, смотрел в стену и молчал. Иногда плакал — тихо, по ночам. Я видел его и понимал: там убьют. Или сломают. Или сделают таким же, как он. Я не хотел так. Не хотел никак.

Для отца это стало последней каплей. «Не мужик ты, — выплюнул он однажды с презрением, глядя на трясущегося меня. — Слабак. Мокрое место». Эти слова ранили больнее любого удара. Больнее ремня. Больнее всего. Потому что это была правда. Он был прав: я не мужик, я слабак, я мокрое место. Я знал это всегда. Но слышать от него, вслух, было невыносимо.

Я сбежал. Собрал рюкзак, пока родителей не было дома, и ушёл в никуда. Мотался по вокзалам, перебивался случайными шабашками: разгружал фуры, мыл полы в ларьках, чистил котлы. Зимой спал в теплотрассах, летом — на вокзалах. Вокзал — отдельный мир: там тепло, там люди, там можно сидеть всю ночь, и никто не прогонит. Иногда приходила милиция, иногда прогоняла. Но не всегда. Я сидел, смотрел на людей, на поезда, на жизнь, которая проходила мимо, без меня.

Днём искал работу — любую, хоть какую. Разгружал вагоны на товарной станции: мешки, ящики, тяжёлые. Спина болела, руки отваливались, но платили. Немного, но платили. На еду хватало, на ночлег — не всегда. Иногда ночевал на улице: в парке, на скамейке, под газетой. Осенью холодно, зимой очень холодно. Я думал, что не доживу. Но дожил. Не знаю как. Просто дожил.

Домой возвращаться я боялся — не столько военкомата, сколько глаз отца, в которых навсегда поселилось разочарование. Лучше уж смерть на улице, чем этот ледяной презрительный взгляд.

Так я и оказался на самом дне. Улица приняла меня в свои объятия, не спрашивая, мужик я или нет. Она просто забрала у меня тепло, оставив лишь инстинкты. Теперь я никто. Во мне давно уже не осталось ничего от того наивного мальчика, которого любила мама. Но где-то в самой глубине души — там, куда не добрались ни холод, ни голод, ни людское равнодушие, — всё ещё теплится огонёк. Маленький, слабый, но живой. Я не стал волком, не научился кусаться в ответ. Всё, что было во мне тонкого, ранимого, человеческого, осталось. Просто спряталось. Глубоко. Чтобы выжить.

Глава 12. Поле и огород

Конец мая. Солнце припекало, земля прогрелась, трава стояла стеной. Самое время сажать.

АА собрал всех у дома, разложил на столе бумаги — план участка, нарисованный на куске ватмана. Рядом — коробка с семенами, которую они привезли из СНТ ещё зимой. Пакетики, пачки, кулёчки. Морковь, свёкла, капуста, огурцы, помидоры, лук, чеснок, редис, салат, укроп, петрушка, кабачки, тыква, горох, фасоль. Плюс картофель — не семенами, а клубнями, которые нашли в погребе одного из дачных домов.

— Десять-пятнадцать соток надо сажать как минимум, — произнёс АА.

— А чем пахать? — спросил Саня. — Лошади нет. Трактора нет.

— Лопатами, — ответил АА. — И мотыгами. У нас есть инструмент из СНТ. Плюс я сделаю плуг — деревянный, с железным лемехом. Его можно тянуть вручную, вдвоём. Медленно, но можно.