Дно

Начали с целины. Земля — тяжёлая. Слежавшаяся. Не пухлая — плотная, как глина. Лопата входила с трудом. На полштыка. Не глубже. Саня копал первым. Молча. Ровно. Медленно. Он умел. Он знал, как надо. Как ставить ногу. Как брать ком. Как откидывать. Он копал — и не останавливался. Потому что знал: если остановишься — не встанешь.

Николай копал рядом. С ним — АА. Потом — Миша. Они менялись. Каждый час. Чтобы — не умереть. Чтобы — не сорвать спину. Чтобы — не свалиться. Руки — в мозолях. Кровавых. Мокрых. Ладони — горели. Как огонь. Пальцы — не гнулись. К вечеру — не могли держать кружку. Не могли — ложку. Не могли — ничего. Просто — сидели. Смотрели в землю. И — дышали. Тяжело. Глубоко. Как звери. Как кони. Как люди, которые — выжили. Ещё один день. Ещё один. Ещё один.

К концу первой недели было засажено восемь соток. Оставались зелень, бобовые, кабачки. И бесконечная прополка — сорняки лезли со страшной силой. Миша ходил между грядок. Как садовник. Как мать. Как человек, который любит то, что делает. Он смотрел на ростки. Гладил их. Разговаривал с ними. Тихо. Ласково. Как с детьми. Как с котятами. Как с тем, кого — никогда не было. Но — будет. Обязательно. Будет.

— Надо ещё съездить в город, — сказал АА однажды вечером. — Купить кое-что.

— Что? — спросил Саня.

— Семена огурцов и помидоров. Плюс удобрения — если найдём. Плюс шланг для полива — длинный, чтобы от реки до поля дотянулся. И ещё — сетку от птиц. Иначе вороны всё склюют.

— Рыба ещё есть. Надо продать.

В город поехали на УАЗе — АА и Миша. Взяли с собой рыбу — вяленую, копчёную, солёную — три бочки, итого сто пятьдесят килограммов. Продали на рынке за шестьсот пятьдесят рублей, оптом, тому же мужику в фартуке.

Купили семена огурцов и помидоров, картошки, муки, соли и прочего, что заканчивалось, несколько шлангов стометровых, соединители для шлангов, сетку от птиц, несколько мешков удобрений, ПВХ трубы.

Вернулись к вечеру. Николай и Саня уже закончили с зеленью — посадили укроп, петрушку, салат, редис. Оставались кабачки, тыква, горох, фасоль. Их посадили на следующий день.

К концу мая поле было засажено полностью. Пятнадцать соток — картофель, морковь, свёкла, капуста, огурцы, помидоры, зелень, бобовые, кабачки, тыква. Всё — ровными рядами, с бороздами, с лунками.

Потом была прополка. Каждое утро. Каждый вечер. Сорняки лезли. Лезли. Лезли. Их не было конца. Они были везде. Между грядок. В бороздах. В лунках. Они душили ростки. Забирали свет. Забирали воду. Забирали жизнь. Миша ходил. С тяпкой. С мотыгой. С руками. Он выдирал их. Рвал. Выкорчёвывал. С корнем. Чтобы — не вернулись. Чтобы — не выросли. Чтобы — не убили то, что он посадил. Он делал это каждый день. Утром. В обед. Вечером. Он не мог остановиться. Потому что знал: если остановишься — проиграешь. Если остановишься — умрёшь.

— Теперь главное — полив, — сказал АА. — Если лето будет сухое — всё сгорит. Надо сделать водопровод от реки.

— Водопровод? — переспросил Саня.

— Да. Помнишь чертёж? Самотёком. От реки до поля. Нужен уклон, трубы. Трубы мы купили. Осталось выкопать траншею и уложить.

— Это работа на неделю, — вставил Николай.

— На две, — поправил АА. — Но без полива нам не выжить.

Траншеи копали вручную: одну — от реки до поля, вторую — от реки до дома. Через кусты, через корни, через камни. Лопатами, кирками, ломами. Земля была твёрдая, как камень. Лето стояло сухое, жаркое. Пыль — столбом, пот — градом, руки — в кровь, спина — в узел. Но копали. Каждый день, с утра до ночи. Медленно и упрямо. Как кроты, как черви. Как люди, которые решили не сдаваться, которые дойдут до конца — до воды, до жизни.

Трубы укладывали в траншею, соединяли, проверяли. Уровень — бутылка с водой, уклон — на глаз. Саня ходил с уровнем, смотрел, поправлял, добивался, чтобы текло само, без насоса.

Фильтр сделали в яме, у реки. Большая бочка без дна, а в ней слоями: сначала крупные камни, потом гравий, потом крупный песок, потом уголь — древесный, из берёзы, Саня жёг его сам. Потом мелкий песок и ткань, чтобы не забивалось, чтобы чистилось, чтобы работало долго.

Воду пустили в конце недели. Первая струя — тонкая, слабая, но чистая и прозрачная. Она шла по трубам медленно и упрямо: из реки в поле, к росткам, к корням, к тому, что посадили и что ждало. Миша стоял, смотрел на воду, на струю, на чудо, а потом заплакал. Тихо, чтобы никто не видел, чтобы не смеялись. Но заплакал, потому что получилось. Потому что сделали сами, своими руками. Без трактора, без лошади, без денег. Только руки, только воля, только мы.

Потом был водопровод в дом. Дополнительно сделали водонапорную башню: деревянная вышка, деревянный просмолённый бак наверху. Воду закачивали ручным насосом из реки, а из бака она шла самотёком в дом по трубам — двадцать метров по берегу, по склону, через кусты и камни. Те же руки, те же мозоли, та же усталость. Но другая цель: не поле, а дом. Чтобы вода в доме, чтобы кран, чтобы умыться и помыться, чтобы напиться, чтобы не носить вёдрами, не таскать, не горбатиться. Чтобы как у людей, как у всех, как надо.

Кран вывели на кухню, над раковиной. Раковину Саня сделал сам, из дерева. В первый день вода пошла в дом — тонкая струйка из крана в раковину. Миша стоял и смотрел на воду, на кран, на чудо. Потом открыл, закрыл, снова открыл — чтобы убедиться, чтобы поверить, чтобы знать. Работает. Не сон, не бред, не мечта. Работает. Настоящая. Своя. Живая.