Палач

Итан сидел в самом углу – был напуган, но я быстро сумел успокоить сына.

– Он что‑то тебе сделал?

– Нет, пап. Я немного испугался, но знал, что ты придёшь.

– Ты мой маленький храбрый мальчик. Идём, я отвезу тебя домой. Как насчёт небольшой сделки, сынок?

– Ого, конечно, пап. А какой?

– Всё, что сегодня случилось, будет нашим с тобой маленьким секретом. Маме и никому другому знать об этом необязательно. Ведь ты помог мне сегодня обезвредить сбежавшего пациента. Теперь он не причинит никому вреда. А за это ты снова сможешь увидеться с Эви, тебе же понравилось с ней общаться?

– Только если мы будем общаться всегда. Можно?

– Конечно, можно!

Мой сын столкнулся с невероятным потрясением. Ему всего восемь лет – в голове это останется навсегда. В дальнейшем придётся попытаться переубедить Итана, что он действительно помогал мне поймать опасного пациента, ничего более умного я не придумал, ведь отвечал первое, что пришло в голову. В любом случае с сыном всё в порядке: Джейкоб не тронул мальчика, но ему только предстоит ответить за свой проступок!

Я привёз сына домой, мы договорились, что мама об этом не узнает. Утром Эбби вернулась от родителей, а я, как ни в чём не бывало, отправился на работу. Жена уже собиралась устроить скандал по поводу немытой посуды и коробок от заказанной пиццы, но я просто хлопнул дверью. Важнее сейчас вернуться в дом Уайтов – привести в сознание Джейкоба: препарат, который я вколол, закончит действовать примерно через час.

Добрался до дома я достаточно быстро. Джейкоб лежал в том же положении, в котором я его оставил. Я погрузил сонное тело в багажник внедорожника и отправился в лабораторию. Выгрузив ублюдка на месте, я загнал машину в гараж, так как сегодня проведу здесь очень много времени.

Джейкоб пришёл в себя, а вот я только начал разогреваться. Мистер Уайт очнулся в одной из камер для пациентов. Правда, сказать он им не являлся, но его тело поможет получить мне материал, необходимый для усовершенствования лекарства.

Я не один день ломал голову над тем, кого взять на тесты в качестве здорового испытуемого. Мне необходим образец одной из долей мозга для ещё одного этапа тестирования лекарства. Но подходящих кандидатур не нашлось, а брать человека с улицы уже для меня унизительно. Как удачно подвернулся обидчик моего сына – этот человек, как никто другой, заслуживал смерти, а его останки пойдут на усовершенствование моего лекарства.

– Да кто ты такой? Что сделал с Лиамом? Мало тебе Тедди? Теперь ещё и за меня взялся! – возмущался Джейкоб.

– Я врач и добросовестно выполнял свою работу, пока вы не стали мне мешать. Я уже объяснил твоему брату, что в смерти Тедди виноваты обстоятельства, в которых оказался мальчик, но я свою работу выполнил!

– Куда ты меня привёз? Что это за место? Что ты собираешься делать, псих?! – Джейкоб испугался, обернувшись по сторонам.

– Это место тебе уже не покинуть никогда. Здесь всё закончится, ведь ты не умел жить правильно.

– Не пугай меня, парень. Развяжи! Я уеду! Уеду из страны, ты меня больше не увидишь, обещаю! – Джейкоб перестал сквернословить, испугавшись за свою жизнь, и быстро сменил тон.

– Ты слишком много знаешь, – точа пилу, говорил я. – Братья уже ничего не смогут сделать, остался только ты. Но от тебя пользы будет побольше, чем от них.

– ТВОЮ МАТЬ! ОСТАНОВИСЬ! А‑А‑А!!!

Я сделал всё быстро. Пила работала шумно, да и крови было многовато в этот раз. Джейкоб скрипел от боли, пока я отпиливал от туловища ноги, руки и голову. Также изъял сердце и пару органов для изучения. Крови действительно было больше, чем обычно. Мне пришлось поместить некоторые части тела в ёмкости – они мне пригодятся позже, а вот мозг мне нужен прямо сейчас. Я добыл образцы, взяв по одному из каждой доли. Этот пациент был самым здоровым из всех, кто побывал на этом столе.

Через пару дней я забрал Итана и повёз его на встречу с Эви. Девочка жила в больнице уже пятый месяц, успела обустроиться, обклеила стены своими рисунками, которые лично мне казались довольно странными. Она попросила меня купить ей игрушку для сна: почему‑то на подушках Эви спать не могла. Кроме того, она продолжала одаривать меня своими необычными мыслями, которые скрывались где‑то очень глубоко в разуме. Когда я вернулся в больницу Итан тут же побежал встречать свою новую подружку. Дети попросили меня поиграть вместе с ними. Сын был доволен, потому что в школе у него, мягко сказать, не самые приятные сверстники. Итан не предрасположен к общению – такой же одиночка, как и я, и мне приходится мириться с тем, что в дальнейшем в обществе ему будет крайне тяжело.

Я был удивлён, что тогда в больнице Итан стал говорить с Эви: ведь с детьми сын обычно даже не здоровается. Нельзя упускать такую возможность – ведь девочка может помочь моему сыну стать «нормальным ребёнком». С раннего детства Итана я стал замечать за ним замкнутость. Нет, это никакая не болезнь – просто такая черта характера, и передалась она именно от меня. Наследственность – ничего не скажешь, вещь сложная. Мне нужно уцепиться хотя бы за тоненькую нить, ведущую к его нормальному состоянию. Этой нитью стала Эви.

Мы провели с детьми ещё один незабываемый вечер. В этот раз нам было тяжело расставаться, ведь утром Итан должен идти в школу, а Эви – снова продолжить курс терапии. Я оставил их ненадолго, чтобы дети смогли поиграть без присмотра взрослого: ведь для них это основное время для проявления себя. И действительно, кое‑что прояснилось. Я оставил небольшую щель в двери и сел возле неё, чтобы понять, что может беспокоить двух необычных детей в таком юном возрасте.

Итан рассказал Эви о своём одиночестве – о том, что только ей может открыть самые сокровенные тайны. Сын не прекращал говорить о нас, о беспокойстве за своих родителей: ведь отношения между мной и Эбби отрицательно влияли на ребёнка. А Эви, в свою очередь, выслушав Итана, рассказала о том, что уверена в своей причастности к смерти родителей. Разговор уже стал выходить за рамки, и я решил зайти в комнату, чтобы его прервать.

– Эй, ребята, пора расходиться.

Итан вздохнул, но ему было приятно провести время в такой компании. Я отвёз сына домой, уложил спать, но решил ненадолго вернуться в больницу, чтобы уделить время девочке.

– Ты не спишь, детка? – осторожно открыв дверь, спросил я.

– Нет. Спасибо, что позволил мне пообщаться с Итаном. Нам было весело. А когда он снова придёт?

– Думаю, скоро. Мы можем вместе сходить в зоопарк или куда‑нибудь ещё. Куда захочешь?

– Это ведь не шутка?! Спасибо, Саймон! – Эви выпрыгнула из постели, чтобы обнять меня.

Я чувствовал маленькие ручки на шее: это детское тепло придавало мне сил. Мне приятно, что я смог угодить сразу обоим детям, ведь они такие разные.

– Ты ведь расскажешь мне, что тебя так тревожит? – тихо спросил я, стараясь не спугнуть ребёнка.

Эви убрала руки, посмотрела на меня пронзительным взглядом, в котором чувствовалась бесконечная тревога. Она ответила:

– Утром я всё тебе расскажу…

Вернувшись домой, я долго ворочался в постели – никак не мог уснуть. Итан спал глубоко и, наверное, впервые спокойно: ведь у него появился друг, с которым он может проводить много времени, а главное – который может его услышать. Я не мог дождаться утра. В пять часов уже проснулся и, собравшись, направился в больницу. Всё утро я провёл в кабинете, разбираясь с накопившимися делами – они мешали двигаться дальше. Ближе к полудню я отправился на групповые занятия, чтобы забрать Эви на терапию. Девочка обрадовалась, увидев меня: схватив меня за руку, она вприпрыжку побежала рядом.

Мы переместились в комнату. Я должен был услышать её версию истории, произошедшей с приёмными родителями. Перейдя ближе к основной теме, волнующей меня, Эви поменялась в лице: она знала, что должна рассказать мне о случившемся, и это помогло бы ей поскорее вернуться к нормальной жизни.

– Я должен спросить тебя, Эви… Ты знаешь, о чём…

– Саймон, мне не очень хочется говорить о родителях…

– Придётся, милая. Ты ведь не всегда сможешь здесь находиться. Очень скоро я подыщу тебе новую семью, в которой тебя будут любить, ты сможешь найти новых друзей, снова пойти в школу. Но для этого я должен убедить некоторых людей, что ты абсолютно здорова. Ты ведь меня понимаешь?

– Я… Кажется, это сделала я…

– Что ты сделала, Эви? – аккуратно переспросил я.

– Мои родители, они ругались… Постоянно ругались. Я пряталась под кроватью, закрывала уши руками, но всё равно всё слышала. Папа… Он… Он ругался на маму и бил её всегда, а потом приходил в мою комнату и…

Девочка заплакала, я тут же её обнял, чтобы остановить поток слёз. Как же мне жаль, но нужно выяснить всё до конца.

– Папа и тебя бил тоже?

– Да… Он кричал… Всегда кричал. Я ничего такого не делала, чтобы его разозлить. Папа всегда был зол. А мама только продолжала подстрекать… Мне это надоело… Они ведь не были моими настоящими родителями… Какое право они имели так со мной поступать?!

– Эви… Что значит – не были настоящими родителями?

– Они говорили об этом постоянно: что не нужно было меня забирать, что лучше бы у них были свои дети. Но я ведь… Я ведь не виновата…

– Конечно, ты ни при чём. Тише, милая… Скажи мне, что произошло дальше?

– Мама и папа продолжали кричать друг на друга. Мама схватила нож и замахнулась на папу, но нож упал на пол, а они всё кричали… Я подняла нож…

– Что ты сделала, Эви?..

– Я не виновата, Саймон… Они меня вынудили…

Девочка впала в истерику, я обнял её так крепко, чтобы она почувствовала, что в мире есть и добрые люди, способные любить своих детей. Ребёнок попал в плохие руки.

– Эви, – я взял её маленькое личико в свои ладони, – я обещаю, что тебе больше никогда не придётся так поступать. Они были плохими людьми, таких на твоём пути больше не встретится.

– Хорошо…

Немного успокоившись, Эви объяснила мне, что не уверена, сама ли убила своих приёмных родителей. Ей постоянно снится этот день, где она собственноручно всаживает нож в тела своих родителей, но наяву это или нет, до конца пока не ясно. Что я могу сказать по поводу этой ситуации? Случай крайне странный, и девочка тоже. Я хочу верить ребёнку, но пока у меня не получается. Она крайне убедительна в своей версии, но также убедительно она может и лгать!

Эви провела в клинике ещё несколько месяцев – в сумме получился почти год терапии. Я привёл её сознание в нормальное состояние, не видя признаков агрессии, панических атак, истерик и прочего: ведь при приёме сюда многое из этого сопровождало бедняжку. Сейчас же всё иначе. Девочка радуется жизни, улыбается, контактирует с другими детьми. И настало время выписывать её. Это даётся мне крайне нелегко, ведь я привязался к ней, как к родной дочери. За этот год с помощью Эви мне удалось вывести Итана из тягостного состояния и наладить с ним отношения. К сожалению, настало время прощаться…

Я подписал кучу документов, подтверждающих вменяемость Эви Грейс, согласовал её состояние со многими комитетами. Но одно от всех я всё же скрыл. Девочка действительно убила своих приёмных родителей – Билла и Линду Андерсон – в 94‑м! Ни в одном из документов этого я не указал: ведь если рассказать правду, она попадёт в места, которые погубят её жизнь, а мне бы так этого не хотелось. Мы договорились с Эви никому и никогда не рассказывать об этой страшной правде. Но если хоть один из нас проболтается, связь между нами будет потеряна навсегда. Мы дали друг другу слово.

В день выписки Эви из больницы к нам приехала целая делегация. Из всей толпы журналистов и зевак выделялись двое, стоявшие в стороне, – Джон и Роза Перес. Я знал, кто эти люди, но вот Эви ещё только предстояло узнать. Мужчина и женщина шли навстречу девочке, чтобы объявить о том, что удочеряют её. Мне никогда не забыть этот взгляд. Эви обернулась, вытирая слёзы: ей не хотелось покидать место, которое уже давно стало настоящим домом и в котором её любили сильнее, чем кого‑либо ещё.

Я прослезился впервые за тридцать девять лет. Мне не хотелось отдавать ребёнка чужим людям, но все документы были уже подписаны. Эви вырвалась из толпы, осознав, что покидает клинику, и бросилась ко мне.

– Саймон, я туда не хочу! Прошу, оставь меня здесь! – колотившийся голос мешал ребёнку внятно произносить слова.

– Поверь, так будет лучше. Мы ещё увидимся… – моё сердце разрывалось от сказанных мною слов.

Оглянувшись назад, Эви бросила томный взгляд в сторону новоиспечённых родителей. Другого выбора не было, поэтому осознание произошедшего быстро настигло белокурую девчонку.

– Не забывай о том, что пообещал мне.

– Я сдержу своё слово. Прощай, милая!

Девочка поцеловала меня и побежала обратно к родителям. В любом случае я её не оставлю: она для меня важна – как дочь. Эта история достойна продолжения, а главное – Эви должна обрести семью.

Скрепя туфлями по асфальту, я затушил сигарету. Сегодня ветрено, по‑осеннему холодно. Сердце так стучит, что я задыхаюсь. Я запахнул пальто: ещё чувствуется запах гари на губах. По щеке покатилась слеза… Не хочу расставаться…

Глава 5. «Ипохондрия»

«Непроизвольное придумывание болезней».

98‑й. Уже три года прошло с того дня, как я в последний раз видел Эви. Тоска переполняет душу. Я не прекращаю постоянно звонить семье Перес, но чувствую, что им порядком надоело такое внимание. Мне запретили видеться с девочкой, даже по телефону не дают поговорить, а ведь я обещал, что мы сможем общаться. Такое чувство, что меня лишили родной дочери. За такое короткое время я успел полюбить этого ребёнка, а теперь даже поговорить с ней не могу. Боюсь, Эви уже меня забыла или, напротив, обиделась… Ведь я обещал. После очередного звонка в дом Перес мне было сказано, что девочка абсолютно здорова и в наблюдении психотерапевта больше не нуждается. К сожалению, они правы: по договору, если в течение трёх последующих лет состояние ребёнка соответствовало норме, моё вмешательство больше не требуется. Так я потерял её…

Мои бесконечные переживания по поводу состояния Эви отвлёк случай, произошедший в одной из больниц, где я оказался по воле случая. Я договорился о встрече с моим хорошим товарищем Гленом Уолбергом. Он – главный врач больницы и по совместительству терапевт. Как и всегда, с утра к нему выстроилась очередь на целый коридор. Я же ожидал, пока приём закончится, чтобы поговорить о выписке одного из моих пациентов. Я устроился неподалёку от всей толпы. В очереди сидели разные люди, но моё внимание привлекла девушка, которая не переставала говорить с другими. Я заметил, что она порядком надоела многим: ведь говорила исключительно о своих заболеваниях. Пока народу было много, я решил отойти к стойке администрации и уточнить имя шумной посетительницы. Мишель Ривера. Сорок один год. Наблюдается у хирурга, невролога, онколога, дерматолога и прочих. Она – постоянный пациент многих больниц. Теперь мне стало интересно послушать, что же она хочет донести до людей.

Вот один из разговоров с пациентом в очереди:

– А вы бывали у этого врача? Я в первый раз к нему. Прошла много кабинетов и больниц тоже – это уже пятая. Никто не может правильно поставить диагноз, убеждают меня, что я не больна, но я постоянно чувствую боли в животе, и дышать мне тяжело. Мои коллеги посоветовали пойти к доктору Уолбергу: он помогал их знакомым. Думаю, что именно он определит, что со мной не так.

– Вы выглядите вполне здоровой, – отвечала женщина в очереди, – мне кажется, в отличие от других, вам помощь не нужна.

Мишель одарила собеседницу взглядом злобной мстительной старухи. Лучше бы ей отсесть подальше. Девушка крайне огорчена тем, что её правда непонятна окружающим. Недолго думая, она стала донимать ещё одного больного. В разговоре Мишель упомянула о своей матери, которая тщательно следила за её здоровьем всегда, но умерла несколько месяцев назад.

Я решил подождать, пока она попадёт на приём к моему коллеге, и зайти в кабинет во время осмотра. Прошло, наверное, полчаса, прежде чем это произошло. Через несколько минут после того, как она вошла в кабинет, я постучал в дверь, кивнул Глену, дав понять, что должен присутствовать на осмотре.

– Простите, а вы кто? – угрожающе высказалась Мишель.

– Доктор Моррис. Понаблюдаю за вашим осмотром.

– Так вы врач? Какой специализации?

– Гастроэнтеролог.

– Это просто замечательно, ведь я как раз жалуюсь на боли в желудке.

Глен пока не понимал, почему я решил посетить кабинет вместе с пациенткой, а уж тем более – почему не сказал, что я психиатр. Но после полного обследования Мишель стал посматривать на меня.

– Пока подождите в коридоре, я позову вас через пять минут, – он обратился к девушке, захлопнул за ней дверь, и развернулся ко мне: – С ней всё в порядке, и ты это тоже видишь. Мисс Ривера обошла всех врачей района, и, судя по карточке, никто ничего не обнаружил.

– Убеди эту девушку, что вся диагностика указывает на здоровое состояние организма. Если она отреагирует негативно, я сам возьмусь за лечение.

– Что ты увидел, Саймон?

– Типичный случай ипохондрии. Если бы ты не показал мне карточку со всеми обращениями в лечебные учреждения, возможно, я бы ещё подумал. Случай довольно запущенный. Я слышал разговор с одним из больных: она говорила, что мама заботилась о её здоровье. А это один из факторов, влияющих на развитие в человеке беспокойств, присущих ипохондрии, – чрезмерное внимание к здоровью ребёнка со стороны родителей. Мать умерла недавно, теперь девушка сама решила заняться своим здоровьем или же просто не привыкла, что никто за ней не ухаживает.

Глен согласился с моим предположением. Он вернул девушку в кабинет, чтобы попытаться переубедить её в отсутствии заболеваний. Как я и говорил, девушка отреагировала крайне негативно на высказывание и немедленно удалилась из кабинета. Мы договорились, что я лично разберусь с этой ситуацией.

Ипохондрическое расстройство довольно часто распространено среди больных, обращающихся за помощью в медицинские учреждения общего профиля. Оно представляет собой излишнее внимание к собственному здоровью, непрекращающиеся мысли о том, что заболевание может быть неизлечимо или даже смертельно. Абсолютно любые телесные ощущения человека становятся для него катастрофическими: больной считает, что покалывания в животе могут вызвать рак желудка, а боль в паху – это признаки наличия венерического заболевания. В истории медицины насчитывалось немало подобных примеров, но в 90 процентах случаев пациент оказывался абсолютно здоров. К сожалению, больные убеждены в наличии заболевания, и переубедить их в обратном становится просто нереально. Как показала практика, люди, страдающие ипохондрией, практически никогда не обращаются за помощью к психотерапевтам. При этом они состоят на учёте у многих врачей другого профиля. Иногда они могут «переобуваться в воздухе»: в начале убеждают врача в том, что «я болен пневмонией», а спустя несколько приёмов – что «нет, это инфекция». Обычно пациент настаивает на своей правоте и не хочет слышать мнение, которое никоим образом не совпадает с его версией.

Конкретно у Мишель я увидел навязчивую ипохондрию – одну из разновидностей, которая обычно связана с богатой фантазией. Также немаловажную роль в её развитии играют окружающие. Предположу, что именно мать внушила дочери, что постоянное слежение за своим здоровьем не может проходить без наличия какого‑либо заболевания. Вот девушка и решила, что просто не может быть здорова.

Через пару дней доктор Уолберг позвонил Мишель и сообщил, что ей необходимо пройти полное обследование. К большому удивлению, та согласилась. Её поместили в стационар, где взяли все возможные анализы. Через несколько дней нахождения в стационаре я навестил мисс Ривера. Мы поговорили: она – абсолютно адекватный человек, но мысли о болезнях не дают человеку нормально жить. И всё же я оказался прав: мать Мишель бесконечно, начиная с самого её детства, не вытаскивала дочь из больниц. Мать вела тетрадь с ежедневным перечнем препаратов для Мишель – и эта рутина не прекращалась ни на день. Лишь смерть матери прервала эту странную игру с собственным телом.

Я хотел помочь, огородить её от странных мыслей, привести голову в нормальное состояние. В одиночку девушка бы не справилась, да и не особо она хотела перестраивать и пересматривать свою жизнь. Я поговорил с коллегами по работе Мишель: те били тревогу, так как девушка нескончаемо доводила коллектив до скандалов. Иногда безобидный вопрос, вообще не по теме заболеваний, сводился к личному оскорблению в сторону Мишель. Она принимала каждое слово на свой счёт, знала лучше всех о каждом симптоме, который мог возникнуть у кого‑нибудь из коллег. Руководство уже давно подумывало о том, чтобы уволить её. А я всё продолжал наблюдать.

Девушка была одинока, жила скромно, при этом неплохо зарабатывая. Но какая жизнь будет в удовольствие, если тебе не с кем её разделить?! Пока у Мишель была мать, всё казалось не таким меланхоличным, но теперь…

История этой пациентки, наверное, станет самой короткой в моём рассказе. Я не проводил никаких исследований, не назначал лечения и так далее. Мне просто хотелось помочь человеку, который в этом нуждался. Пока Мишель лежала в больнице под капельницей, я отправился в лабораторию, чтобы взять ампулу с лекарством. Не думал, не рассуждал. Пройдя мимо персонала и войдя в палату, я втихую ввёл лекарство в капельницу, пока Мишель мирно спала, затем быстро удалился.

Через несколько дней мне позвонил Глен, сказал, что девушка больше ни на что не жалуется. Я сделал изумлённый вид. Какое‑то время я ещё наблюдал за ней, проводил по несколько часов у её дома, подслушивал разговоры с друзьями – и никаких признаков нездорового поведения больше не наблюдалось. С лёгким сердцем и улыбкой на лице я распрощался с мисс Ривера и больше никогда о ней не вспоминал.

Я стремился сделать хоть что‑то хорошее – это было моим единственным желанием. Прежде я лишь избавлялся от пациентов, вдобавок лишил жизни двух братьев – и ни капли не раскаивался. Требовалось немного пополнить карму, чтобы вернуть себе ощущение внутренней опоры.

Мои будни продолжали протекать в привычном русле. Я выписывал многих пациентов, избавляя их от тяжёлых тревожных заболеваний. Отношения с Эбби даже стали потихоньку налаживаться, ведь я уже не торчал на работе сутками. Я всё чаще проводил время с Итаном. В связи с отсутствием Эви сын понемногу снова становился тем замкнутым одиночкой, каким был раньше. Ему двенадцать – переходный возраст не за горами. Нельзя упустить момент, когда он станет мужчиной, и я обязан быть рядом, чтобы во всём его поддержать.

Помню тот ужасный день… 25 июня 98‑го. Поздний вечер. В дверь постучали.

– Мистер Моррис? Детектив Харрис, Департамент полиции штата Мэриленд. Могу задать пару вопросов?

– Да, конечно… – Я был крайне озадачен.

– Сегодня в 5:30 поступил вызов из района Мишн‑Хилл по Тремонт‑стрит о стрельбе в доме семьи Перес. Вы знакомы с ними?

– Я… мы… познакомились три года назад. Они удочерили мою пациентку. Что произошло, детектив? Что с ребёнком???

– По прибытии в дом мы обнаружили тела Джона и Розы Перес. Их приёмная дочь обнаружена на полу с пистолетом в руках. Мы уверены, что выстрелы произвела девочка. Вы были её лечащим врачом?

– Да… Боже… Подождите немного, я соберусь с мыслями… Я наблюдал этого ребёнка около года и подобрал ей подходящих родителей. Господи… Где она сейчас?

– Под особым наблюдением. Руководство посоветовало обратиться к вам. Возможно, она нездорова. Я не очень компетентен в этом вопросе. Вам лучше проехать со мной.

– Хорошо.

То, о чём говорит детектив, ужасно. Как мне теперь вести себя? Что говорить?! Пот сочился сквозь накрахмаленную белую рубашку. Ведь это я подписал документы о выписке и признал девочку абсолютно вменяемой. Мысли опережали действия, а чувства и вовсе захватили сознание. По прибытии на место я не мог определиться, что делать дальше. Мне задали кучу вопросов о том, как проходило лечение ребёнка, что она рассказывала мне о случае с Андерсонами, произошедшем в 1994 году, была ли у неё вообще предрасположенность к насилию в те времена. Но я убеждал всех и каждого, что девочка не могла так поступить. Мне пришлось врать, что всё произошедшее – чудовищное стечение обстоятельств и случайность. Спустя два часа допросов мне, наконец, разрешили увидеться с ней.