Палач

Вечером в день смерти Греты я вернулся домой. Тяжело переживал эту трагедию, где‑то даже винил в случившемся себя. Я приучал себя перестраиваться от одной проблемы к другой. Никогда не любил топтаться на одном месте. Однажды утром я проснулся и больше никогда не вспоминал о «женщине с ксенофобией» – теперь для меня её больше не существовало.

Я был в отпуске уже вторую неделю и ежедневно проводил время с сыном Итаном. Эбби только что вернулась из магазина; я помогал разбирать пакеты, раскладывал продукты по полкам. Как обычно, жена принесла газету, которую я любил читать. Сначала я отложил её подальше: ребёнок интересовал меня больше, чем происшествия в городе. Итан с рождения стал для меня гораздо ближе жены. Сейчас ему четыре года, мальчик меняется ежедневно. Хочу дать сыну столько любви, сколько сможет вынести моё сердце. Я уже уселся на диван вместе с ним, читал смешную книжку, как вдруг меня прервала жена:

– Забыла сказать: сегодня должны приехать мои родители.

Я вздохнул… Встреча с ними всегда была для меня испытанием: меня каждый раз упрекали в маленькой зарплате, в том, что я не смогу полноценно обеспечивать семью, что ремонта в доме нет и вообще я не мужик! Я находился во всём этом ежедневном кошмаре исключительно из‑за сына. Не мог позволить себе, чтобы мой ребёнок рос в неполноценной семье.

– Саймон! Я с тобой говорю! – повышенным тоном вскрикнула Эбби.

– Да, Эбби. Я слышал и с первого раза…

– Будь добр хотя бы сделать вид, что ты рад!

– Как всегда.

Между мной и женой уже лет пять как пропала связь: на данном этапе мы жили вместе, чтобы поддерживать ячейку общества. Для моей карьеры было необходимо находиться в полноценной семье. Эбби была учителем младших классов, так что и для неё важно было поддерживать эту легенду. Не могу сказать, что я был несчастлив: я уже привык к такой жизни. Больше меня волновала моя миссия. Мне, как будущему психиатру, было понятно, что это обыкновенное привыкание и нежелание отпускать обыденные устои. Я был расстроен, что в очередной раз мне предстояло общение с неприятными людьми. Уложив Итана спать, я отправился обратно, чтобы прочесть газету.

***

В ночь с 24 на 25 июня 1990 года на улице Питман‑Плейс были обнаружены тела 37‑летнего Томаса Грейса и его супруги, 36‑летней Синтии Грейс, с множественными ножевыми ранениями. Тревогу подняла их соседка, пожаловавшись на посторонние звуки, доносившиеся из дома пострадавших. Женщина вызвала службу 911. На месте происшествия обнаружены следы борьбы. Пара воспитывала дочь, но в момент обнаружения жертв ребёнка не оказалось дома. Следствие бросило все силы на поиски убийцы молодой семьи.

Сообщается, что через два часа после приезда полиции на железнодорожных путях возле кладбища Грин‑Маунт была обнаружена четырёхлетняя дочь погибших – Эви Грейс. В связи с тем, что полиция не смогла найти родственников семьи, девочку поместили в Европейский приют для сирот.

Сотрудники приюта сообщают, что девочка ведёт себя крайне агрессивно, проявляя недоверие ко всем незнакомым людям. Мы будем следить за развитием событий.

***

Я не раз сталкивался с такими историями, но этот случай будто зацепил за живое. В груди что-то дрогнуло – словно передо мной лежал отрывок из судьбы собственного ребёнка. Обычно детей в подобных делах оставляли в живых: даже увидев преступника, они не смогли бы его описать. Похоже, этот случай и был тем самым редким исключением. Сердце сжалось от жалости к этому ребёнку.

Глава 2. «Синдром Фреголи»

«Убеждённость в преследовании определённым человеком, постоянно меняющим свою внешность».

Следующий случай произошёл в психиатрической больнице спустя четыре года – в 1994-ом. Мне было тридцать семь лет. Пациент, которого я наблюдал последние четыре месяца, поступил в клинику с довольно редким психическим расстройством. Синдром Фреголи – одна из разновидностей так называемых бредовых симптомов ложного узнавания. Эти симптомы вобрали в себя все признаки и особенности убеждённости больных в том, что людей из их окружения заменили на двойников. Этот вид психопатологических феноменов распространён не так часто в обществе, но влияет на людей не меньше любого другого расстройства.

Врачи за долгое время изучения смогли разработать классификацию расстройств, входящих в «бредовые симптомы ложного узнавания». Есть теория, что с помощью изучения закономерностей формирования этих симптомов можно выявить причины возникновения расстройств. Бредовые симптомы разделили на множество групп, но смогли изучить более детально лишь несколько. В одну из изученных групп вошёл и синдром Фреголи, не дающий покоя моему пациенту. Болезнь часто ставят на одну чашу весов вместе с синдромом Капгра (убеждённостью в том, что знакомые больного заменены на двойников). Но мы всё же рассматриваем пациента с противоположной болезнью. Синдром Фреголи впервые смогли описать в 1927 году. Он отличается от Капгра тем, что в этом случае больной находит в незнакомцах признаки, присущие знакомым ему людям. Назван он в честь итальянского комика Леопольдо Фреголи, известного своим умением перевоплощаться. Больные, страдающие этим недугом, убеждены, что их преследуют люди, способные менять свою внешность до неузнаваемости. Иногда в их фантазиях могут всплывать и предметы.

В моей практике был уже один случай, когда я повстречал такого человека. Тогда пациент был уверен, что каждый входящий в его палату, будь то женщина или мужчина, – его брат. В то время мы проводили безобидные эксперименты, чтобы лучше понять происходящее с ним. Одна из медсестёр привела в больницу своего семилетнего ребёнка. Пациент с «Фреголи» узнал и в нём своего сводного брата, которого видел в каждом встречном. Мы выяснили, что психологически он понимал, что перед ним находится не его брат, а внешне он видел различие между всеми людьми, только всё равно старался находить в них что‑то общее. Интересный был случай: этого пациента перевели в другую клинику, а у нас в арсенале остался прекрасный опыт. И вот проходит много лет, и в клинику поступает человек, о судьбе которого я уже не смогу забыть никогда.

В ходе долгих исследований выяснилось, что этому расстройству больше всего подвержены люди, получившие тяжёлые травмы головы, что и произошло с моим пациентом Адамом. Он попал в страшнейшую аварию, где погибли его жена и дочь. Адам Лассер вёл машину – семья возвращалась домой после детского праздника. Концерт собрал огромную толпу, но никому и в голову не приходило, что спустя всего десять минут после отъезда Лассеры бесследно исчезнут. Адам был преданным мужем и заботливым отцом – с дочерью его связывали особенно тёплые отношения, они почти не расставались. В то утро девочка вручила ему свой рисунок: на нём были изображены она сама и родители, крепко держащиеся за руки. Радостный Адам собирался повесить рисунок на холодильник – пополнить семейную коллекцию. Но этому не суждено было сбыться.

После аварии Адама госпитализировали в больницу, где он впал в кому почти на три месяца. Я узнал о случившемся, когда в нашу клинику поступил звонок от медиков, поддерживающих его жизнь. На тот момент в клинике из врачей был только я, а остальные – на больничных и в отпусках. Медсестра передала мне сведения о произошедшем. Я прибыл в больницу незамедлительно: от меня требовалось объяснить пациенту и врачам, почему после выхода из комы Адам видит перед своими глазами лишь одного человека. Зайдя в палату, я попросил всех удалиться, чтобы попытаться хотя бы успокоить его.

– Нет! Это снова ты! Ты убил их… убил…

Мужчина не переставал рыдать, глазами старался упереться в пол и не смотреть даже на мои ноги. Слишком лабилен. Испуг захлестнул разум: Адам не понимал, как оказался на больничной койке и почему перед ним мелькает один и тот же человек. Мне нужно выяснить, что случилось и кого он видит перед собой. Я уже понимал, с чем мне предстоит работать.

– Здравствуй… Я друг. Пришёл помочь. Ты помнишь, как оказался здесь? – я говорил медленно, чтобы пациент смог проглотить и переварить каждое сказанное мною слово.

– Я… не помню…

– Я уверен, что помнишь. Постарайся успокоиться и закрыть глаза. Сделай глубокий вдох и скажи мне своё имя.

Метавшись по палате, пациент был вынужден ненадолго остановиться, чтобы сконцентрироваться на моём голосе.

– Адам…

– Хорошо… Станет легче. Не дыши слишком быстро, дай эмоциям улечься в разуме. Кого ты сейчас видишь перед собой? Нет! Не открывай глаза! Просто скажи…

– Я ничего не вижу, здесь темно. Что вы от меня хотите?

– Ещё минуту, Адам. Ты должен вспомнить…

Вдруг на несколько секунд мужчина замолчал, перестал часто дышать, немного успокоился. А ещё я был уверен, что в своей голове он восстановил картину случившейся аварии.

– Мы ехали домой. Кэти и Сьюзан спали на заднем сиденье. Там… там был дождь. Слишком темно… Меня обогнал сосед по дому, я машину сразу узнал! Он меня подрезал. Я потерял управление… потерял его, – схватившись за голову, Адам непрерывно рыдал.

– Не открывай глаза, не смотри на меня, слушай голос. Ты знаешь, где твои жена и дочь?

– Леон приходит каждый день и говорит, что они погибли. Почему он не признаётся, что убил их?! Я ему уже не верю. Помогите мне…

– Моё имя – Саймон Моррис. Если хочешь, я могу забрать тебя в свою клинику, где мы обо всём поговорим.

Адам согласился на моё предложение. Не стану скрывать, что для меня случай был просто уникальный. Меня спасло то, что я уже видел такое, и сейчас воспринимать происходящее было гораздо проще. Когда я приехал забирать его из больницы, врачи имели неосторожность зайти в палату втроём – ошибочное действие с их стороны. Только когда Адам услышал мой голос, который просил надеть повязку на глаза, он успокоился.

С первой встречи с моим новым пациентом я сразу понял, что смогу завоевать его доверие, только если парень будет «слеп». Мы перевезли Адама в клинику и поместили в палату. Адам выбрал себе комнату, наиболее подходящую для своего нового восприятия мира. Парень отмечал, что не нашёл там входов, через которые к нему смог бы пробраться преследователь. Для начала лечения необходимо установить положительные условия, а самое главное – в период обострения ни в коем случае не напоминать, что он несёт полный бред. Мы проводили много времени вместе: Адам сидел с чёрной повязкой на глазах, продолжая вести со мной диалог. Адам рассказывал, как сильно любил свою семью. После нескольких неудачных разговоров, которые приводили к припадкам, ему удалось осознать, что жена и дочь погибли по-настоящему. С моей стороны задача упрощалась. Основным препятствием к лечению болезни всегда является «отрицание»: я смог сразу работать с «принятием». Адам осознавал, что остался один, но, когда надевал повязку, мог говорить со своим доктором. Бесконечные преследования со стороны «убийцы» не давали ему покоя.

Прошло около двух недель нашей терапии, и я, наконец, смог вывести его на разговор о личности преследователя. Как проговаривал Адам ранее, им являлся сосед по дому – Леон Флетчер. Мы выяснили, что сосед намеренно столкнул машину Адама с дороги, так как был влюблён в его покойную жену. Сьюзан – так её звали – не один раз жаловалась Адаму на бесконечные приставания со стороны Леона. Однажды между ними произошла драка, и вроде всё прекратилось. Но на детском празднике снова произошёл конфликт. Адам утверждает: «Я был уверен, что Леон не поедет за нами!», но тот стал просто одержим Сьюзан. К сожалению, всё уже случилось, и изменить произошедшее просто нельзя. Мне нужно работать с тем, что есть, – другого не дано.

Я разозлился, когда мой «уже» коллега, доктор Нортон, на очередном собрании заметил, что пациент безнадёжен и требовал перевести его на тяжёлые седативные препараты, которые, грубо говоря, превратят человека в «овоща», что одновременно сделает его стандартным пациентом нашей клиники. Возмущению моему просто не было предела. Теперь я научился не показывать это на людях: у меня была собственная стратегия поведения.

Мне удалось выяснить, что у Адама были проблемы со зрением – это один из факторов, который повлиял на развитие болезни, наряду с получением сотрясения головного мозга. Он просто перестал распознавать лица, ещё и эмоционально был подавлен. Всё это смогло собрать в его голове страшнейшие пазлы, с которыми теперь приходится работать. Бывало, Адам впадал в припадок: случались судороги, приступы эпилепсии. Изучая подробнее синдром Фреголи, я понял, что такие симптомы могут и не оказаться признаками этой болезни. В голове моего пациента творились ужасные вещи – я должен ему помочь.

Я использовал много психотропных препаратов, чтобы хоть немного облегчить его страдания, и результат стал появляться. Выдержка из одного сеанса психотерапии:

– Адам, как себя чувствуешь? Ты видел сегодня Леона?

– Да, доктор Моррис. Сегодня он пытался вколоть мне какой‑то препарат. Леон хочет замести следы – убить и меня тоже.

– Ему удалось сделать тебе укол?

– Нет, я не позволил. Я ждал вас.

– Можешь попытаться рассказать мне, почему именно Леон стал причиной твоей госпитализации? Ты ведь понимаешь, что находишься в больнице?

– Да, мыслю я здраво, если вы об этом спрашиваете. Когда я смогу вернуться домой?

– Когда мы сможем вернуть тебе ясный взгляд на вещи.

– Я не понимаю, чем болен… Почему я не могу снять повязку? Вы ведь настоящий… Только не приводите Леона, боюсь, он хочет закончить со мной.

– Что, по‑твоему, он способен сделать с тобой?

– Леон хочет моей смерти, так же как и все остальные. Ему не удалось завершить дело. Каждый раз делает новую попытку, но всё срывается.

– А если я скажу тебе, что ты больше его не увидишь. Сможешь поверить мне?

– Как это возможно… Что мне сделать?

– Ты должен лишь мне довериться…

В то время я уже мог наведываться в клинику поздней ночью, чтобы говорить с ним. Мне было искренне жаль Адама. Мне повезло, что я смог устроить терапию так скоро: это не дало болезни поглотить мозг пациента целиком. Требовалось бесконечное общение, поддержка с моей стороны и, что самое главное, – понимание. Мне удалось расположить его к себе полностью: Адам доверял мне настолько, что был готов принять от меня любое лекарство, а мне был нужен новый подопытный. Я сделал необходимый отчёт о его состоянии и обратился с ним к коллегии врачей для согласования кандидатуры на проведение исследования. Подделав множество документов, что казалось просто невозможным, пациент №74 был «госпитализирован» в клинику другого штата. Теперь мне позволено вывезти его за пределы клиники.

Это стало для меня большим событием. Первый пациент, которого я перевёз в свою лабораторию, сыграл большую роль в моей карьере. Так началась великая работа… Много лет до этого момента я работал над «лекарством», которое могло бы помочь излечить любую существующую болезнь. Звучит, конечно, неоднозначно, но мне казалось, что «оно» содержит в себе все функции для выполнения поставленной задачи. То были лишь теории: мне необходимо испытать своё лекарство на человеке, подверженном тяжёлому психическому заболеванию. Я долго выбирал себе подходящего пациента и остановил свой выбор на Адаме.

Спустя несколько недель мне удалось привезти его в лабораторию. Я не снимал повязку: пациент должен общаться со мной, только слыша голос, иначе всё может пойти не по плану. Условия были приемлемыми. Когда меня не было рядом, Адам находился в палате, специально созданной под его предпочтения: парень не общался с людьми, будучи убеждённым, что Леон будет преследовать его на каждом углу.

В тот вечер я открыл коробку, где хранил ампулы с «лекарством». Долго крутил одну из них в руках: мне не давала покоя мысль о том, что никто даже не догадывается, что я создал! Я был в стопроцентной уверенности, что оно сработает, и подопытный в виде человека, по большому счёту, мне не так уж и требовался. Терзаясь в сомнениях, я понимал, что, с одной стороны, если теория подтвердится, я смогу покорить мир, с другой – человек, сидящий за стеной, избавится от недуга, который тревожит его голову. Это невероятные ощущения: я просто застыл, глядя на эту ампулу, но нужно было собраться с мыслями. Я постучал в дверь и попросил Адама надеть повязку на глаза. Пациент сел на кровать, выполнив мою просьбу.

– Чем сегодня займёмся, доктор Моррис?

– Я бы хотел предложить тебе своё лекарство, если, конечно, ты не против. Но для начала нам нужно поговорить.

– В последнее время я доверяю только вам. Вы избавили меня от Леона: я несколько дней его не вижу. Спасибо уже и на этом. Поэтому я приму любое предложение.

– Хорошо. Давай начнём. Скажи мне, тебя устраивает твоё текущее положение?

– Да, вполне. Меня никто не преследует, меня кормят, и я сплю в тепле – что ещё нужно?

– Перед тем как дать тебе лекарство, я хочу, чтобы ты поговорил с Леоном. Ты должен отпустить его. Не простить… Нет… Этому не может быть прощения. Скажи ему всё, что хочешь, – только в этом случае я смогу вылечить тебя.

– Это не так просто, доктор Моррис. Я много дней его не видел. Кто знает, как я поведу себя, снова увидев это лицо.

– К сожалению, это обязательное условие, Адам!

– Тогда дайте мне минуту.

Адам не был готов к тому, что я снова нарушу его спокойствие. Моя стратегия требовала безукоризненного подчинения со стороны больного. Только так я смогу удовлетворить свои потребности.

Лицо Адама даже через повязку казалось мне напуганным. В следующую секунду он должен снять её, чтобы встретиться со своим врагом лицом к лицу. Я зашёл за его спину, развязал тугой узел на затылке; через мгновение маска была снята. Адам понимал, что я стою за спиной, но нутром ощущал присутствие враждебного Леона. Я сделал пару шагов к двери, не поворачиваясь лицом: напряжение делало дыхание Адама импульсивным. Я обнажил самый сокровенный страх пациента. После того как дверь была закрыта на замок, и он понял, что из комнаты нет выхода, я обернулся. Адам упал со стула, прижимаясь всё ближе к стене.

– Не смей отворачиваться от меня! – твердил я.

– Прошу, не нужно таких испытаний. Мне очень тяжело. Отпустите меня домой, – горечь голоса разрывала горло Адама.

– Поговори со мной, Адам! Зачем медлить? Я перед тобой! Посмотри на меня! Сейчас же!

От испуга парень открыл глаза: его состояние было удручающим, но дороги обратно просто не могло быть – мне нужно продолжать…

– Ты меня узнаёшь?!

– ЛЕОН!!! Ты убил мою семью! Ты!

Вдруг пациент набросился: мне ничего не оставалось, как дать отпор. Я откинул его обратно к стене, где тот ударился головой. Адам начал щуриться, снова пытаясь понять, кто перед ним стоит.

– Посмотри туда, – я указал на угловую часть комнаты, – ты их видишь? Кого ты видишь, Адам?

Парень вдруг прищурился ещё сильнее и в двух куклах‑марионетках, которых я подготовил заранее, смог узнать своих погибших жену и дочь. Он начал непрерывно рыдать. Я понимал, что на этой стадии Адам уже видит не конкретного человека, а множество лиц, принадлежавших его близким. Теперь и обычные предметы могли наполнить его бурное воображение. Я уже несколько раз убедился в том, что этот человек болен. Мне должно быть жаль… но… мне не жаль. Не хотел относиться к нему как к человеку: для меня в ту минуту он был подопытной крысой, от реакции которой зависел результат долгой кропотливой работы.

Адам вдруг поднялся и направился прямиком к куклам, встал перед ними на колени и продолжал говорить. Я стоял ровно за его спиной: была вполне ожидаема скорая агрессивная реакция. В тот момент я смог добиться максимального ухудшения обстоятельств, чтобы спровоцировать насильственные действия. Адам набросился на меня, снова повалив на пол. В его теле появилась невероятная сила: одной лишь рукой он выломал ножку стула и стал меня ею душить. Я старался терпеть, сколько мог, но сил уже не оставалось. Тогда, вытащив из правого кармана шприц, я вколол ему в ногу успокоительное. Адам потерял сознание в мгновение. Я привязал его к кровати и начал ждать. Примерно через тридцать минут пациент очнулся.

– Жалкий ублюдок! Я тебя не боюсь! Тебе меня не сломить…

Адам вдруг обрёл смелость: наконец‑то его страх перед врагом ушёл. Мне пора было заканчивать театр для одного зрителя и приступить к плану. Парень продолжал оскорблять меня – говорил то, чего раньше не произнёс бы. Я дал ему возможность впустить в себя эти эмоции. Схватив его за горло, я достал ампулу с лекарством. Вижу, как руки дрожат: почему это происходит со мной, ведь я всё продумал? Что‑то внутри меня хотело остановиться. Я собрался с духом, сделал глубокий вдох и вколол ему за ухом препарат: так лекарство быстрее доберётся до мозговых клеток. Я отпустил Адама. Агрессия вдруг пропала: тот опустил свою голову вниз и замолчал. Я продолжал ждать реакции. Адам сдвинул брови и чётко посмотрел на меня.

– Вы – Саймон? Я ведь прав?

Я сохранял молчание, осматривая его с головы до пят. Неужели получилось?! Мои следующие слова не должны были напугать пациента: мне необходимо придерживаться своего расчёта.

– Адам… Ты знаешь, где сейчас находишься?

– Доктор Моррис, со мной всё хорошо. Вы привезли меня сюда, чтобы помочь излечиться.

– Кого ты видишь в том углу?

– Куклы, – хрипло добавил он.

– Час назад ты утверждал, что видишь свою семью…

– Нет… К сожалению, они погибли. Это я запомнил.

– Где сейчас Леон?

– Когда я лежал в палате перед тем, как вы меня посетили, мне говорили, что Леон не выжил после аварии. Тогда я впервые увидел его перед собой, но не поверил собственным глазам.

– Да! Вижу, мыслишь ты здраво.

– У вас получилось, ведь так?

– Думаю, что получилось…

Я оставил Адама в палате. Мой план сработал. В такие мгновения люди обычно не верят в то, что сотворили, но я был уверен в результате ещё с самого начала. Теперь оставалось лишь понять, что мне делать со всей этой информацией дальше. Надо бы подумать…

Прошло пару месяцев, прежде чем моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я только что отметил свой тридцать восьмой день рождения. Всё ещё продолжал держать Адама в лаборатории, потому что пока не понимал, что с ним делать. Утром мне поступил звонок с неизвестного номера.

– Доктор Моррис?

– Да.

– Вас беспокоят из Европейского приюта для сирот. Нам сказали, вы сможете помочь.

– А в чём дело?

– У нас, скажем так, проблемный ребёнок. Простите, это не телефонный разговор. Вы можете приехать?

– Уже выезжаю.

Эбби снова разозлилась из‑за моей очередной поездки неизвестно куда. А я думал лишь о том, что такого важного могло произойти, что понадобилась моя помощь. Я становился популярным и востребованным и всё никак не мог привыкнуть к такому вниманию людей.

Я прибыл на место довольно скоро. Меня встретила директор приюта – Элеонора Рубенс. Поднимаясь по лестнице, я слушал, как меня вводят в курс дела.

– Рада, что вы смогли приехать. Понимаете, всё дело в одной девочке. Она второй раз попала в наш приют. Четыре года назад осталась сиротой – её родителей жестоко убили. Сразу после инцидента ребёнка привезли сюда. Спустя пару месяцев мы нашли ей новую семью, и до вчерашнего дня о ребёнке никто не вспоминал. Девочка прожила в семье Андерсонов ещё четыре года, а вчера нам сообщили о жестокой расправе над ними.

Вдруг я начал вспоминать, где же слышал подобную историю. Тогда перед глазами всплыла статья из газеты, которую я прочитал несколько лет назад. Как же её звали… Элеонора продолжала говорить.

– Простите, но мы просто в растерянности. Девочка ведёт себя странно. Мне до сих пор не по себе от того, что её настоящие и приёмные родители погибли в один день с разницей в четыре года. Ребёнка снова обнаружили на том же месте, где и в прошлый раз.

– На железнодорожных путях?

– Вы уже в курсе?

– Нет, просто хорошая память на значимые события. Расскажите, что в поведении девочки вас настораживает?

– Давайте вы сами с ней поговорите. Мне дурно рядом с ней.

Элеонора была преклонного возраста: волосы уложены в огромный пучок, туго перевязанный лентой. Очки с широкоугольными окулярами тесно сидели на старом неряшливом лице. Женщина эпатировала своим поведением: жесты руками говорили о полном неуважении к вновь прибывшему ребёнку.