Леденцы босоногой графини

— А если нас взаправду выгонят, куда пойдём? — после того как мы немного успокоились, Миша задал резонный вопрос. О котором я и сама думала, да пока вообще никаких идей.

— Думаю, что сможем взять в аренду домик. Может, квартиру — всё зависит от нашей сделки. Если конфеты и леденцы дадут нам шанс, то и подумаем, как нам лучше поступить. Я даже навскидку штук пять‑семь вариантов рецептов придумала, а если как следует постараться, то да сё попробовать — то мы и с десяток видов конфет сделаем. Потому нам нужно будет найти постройку с какой‑то пригодной кухней, может, магазин. Посмотрим.

— Мне кажется, что конфеты ваши до вечера расхватают.

— А цена? У меня есть немного денег, только я не понимаю, забыла расценки. Ты вот про пироги говорил.

— Ну, пирог с мясом и с кружкой киселя или морса — три копейки. Вот такая плошка мёда, давеча Федот торговался с пасечником, встанет в семь копеек.

Он сложил ладони лодочкой и показал довольно маленький объём.

— Если мы спросим по одной копейке за леденец, то это нормально?

— Если бакалейщик накинет сверху, то выйдет около двух копеек. Думаю, что это подходящая цена. Но, может, и все три.

Миша рассуждает, как взрослый. Забавно наблюдать, как он загорелся бизнесом.

— Хорошо, эти конфеты самые простые. Будем делать замысловатые — то и цену поднимем. А откуда ты так хорошо разбираешься в делах?

— Так, на побегушках: то купи, в деревню сбегай, сё принеси, это продай.

Смеюсь и снова протягиваю ему руку.

— Другими словами, ты незаменимый человек в усадьбе. Курьер!

— Вроде того. Не знаю слова «курьер», что‑то с курами связано? — он так искренне признался и улыбнулся, что я снова рассмеялась.

— Нет, это как почтальон — человек, который доставляет товары.

— А‑а‑а‑а! Ну, выходит, что я при усадьбе курьер и был. Вон впереди‑то харчевня, уже есть хочется. И это, я сбегаю за пирогами и чайком, а вы от коней не отходите. Ушлых людей много тут ошивается.

— Обращайся ко мне на «ты», мы ведь родные.

— Хорошо, — и убежал в харчевню.

Я всё же спустилась с Фрейи, привязала её под деревом и решила умыться у колодца и хоть немного размять ноги. Час езды уже начал сказываться, особенно после вчерашней рабочей нагрузки.

Миша что‑то задерживается в харчевне. Уже думала зайти и узнать: может, денег надо или обидели его…

— От, она! Краля! Офелия, кикимора болотная, босоногая графиня! Из‑за тебя моего сынка давеча хлыстом какой‑то ухарь стеганул. Ну я тебе сейчас также порку устрою.

Я ошалело обернулась и увидела тучного мужика: красномордый, крепкий и долбанутый на всю отмороженную голову.

— Извините. Вы это мне? А не с дуба ли вы упали, любезный! Твой ушлёпок кричал мне вслед гадости, и я теперь понимаю, в кого он такой придурок уродился. Я хоть и босоногая, но графиня, а ты — мужик. Руку поднимешь — мало не покажется.

— Сучка, я этого так не оставлю, — не стесняясь свидетелей, взревел хам и сделал шаг навстречу. И да, в его толстой ручище плётка!

— Стоять! Я так понимаю, что ты какой‑то староста в деревне? Так вот, тот человек, что отхлестал твоего дурака‑сына, — новый управляющий. И он цветочек в сравнении с теми князьями, кто со следующей недели въезжает в поместье. Это меня вы, жадные уроды, обкрадывали и за человека не считали. А Петрович с вас семь шкур снимет. Я уезжаю в город, навсегда. А вы в этом году все долги отдадите, без штанов останетесь, потому что княгиня — мегера — найдёт опричников, и будут они вас бить каждый раз и уму‑разуму учить, пока не научитесь уважать и платить налог. Не цените хорошее — получайте… А теперь проваливай! Пёс смердящий! Урод, руку на одинокую, беззащитную женщину поднять… Тьфу. Стоять рядом противно!

Вот это я выдала базу этикета. Да так громко и ёмко, что несколько мужиков, что стояли у телег, заслушались и тут же подняли на смех разгорячённого старосту. Уж они прошлись по его мужскому самолюбию так, что у меня уши в трубочку свернулись.

А тот замер. Видать, не в курсе про княгиню. Ну вот пусть теперь задумается.

Мишаня выбежал, крикнул, что ждал свежие пироги — только из печи — и одну большую кружку с напитком нам на двоих. И мы, гордо подняв голову, прошли на лавочку у того дерева, где наши лошади привязаны.

— У‑у. Мерзкий мужик, староста деревенский. Его сыночка вчера новый управляющий стеганул. Он вас… тебя обидел? — прошептал братец, кивнув в сторону красномордого.

— Да, обидел, но я ему дала отпор. Видишь, как его заклинило. Напугала новыми хозяевами: они нас не уважали, вот теперь княгиня из них дурь выбьет. А нам с тобой это лишний аргумент в пользу переезда в город.

Уже не обращая внимания на старосту, откусываю очень вкусный пирог: капуста и мелко рубленная курятина. Тесто пышное, корочка ровно такая, какая должна быть. И напиток вкусный. Молча уплетаем свой завтрак, а этот хам так и стоит. Видать, хочет спросить, но после нашей стычки замялся.

Какой‑то городской мужчина на бричке и в кителе, наверное, почтальон. Не выдержал и подошёл к нам.

— Барышня, простите, что прерываю ваш завтрак, но очень уж некрасивая ситуация. Вы почему одна? Вот таких на дороге‑то много. Если желаете, можем вместе до города.

Мы с Мишей переглянулись и кивнули.

— Да, только сейчас доедим. Мы с братом в город по делам, а одни, потому что наш батюшка помер, родных нет, слуг решили не дёргать. Видать, зря.

— Вот именно. Такая красивая девица и одна. Осторожнее надо быть. Я тогда тоже в таверну наведаюсь, а вы обождите.

— Хорошо, дяденька, вы идите. Мы за вашей бричкой присмотрим, идите, — Миша, наконец, прожевал пирог и тоже вставил свою копейку в разговор.

Стоило почтальону уйти, староста решился:

— Это что ж получается: новые хозяева над нами? А как теперь? — довольно громко и грубо, но в голосе яркое недоумение появилось.

— А меня не волнует, как. Мне надоело вас терпеть. Поезжайте, радуйте своих: делу уже не поможешь. Я отказную еду подписывать. И надеюсь, что вашу физиономию больше не увижу! И надеюсь, что княгиня и её деспотичный управдом обломает вам рога. Прощайте и не мешайте нам с Мишей завтракать!

— Ай! — в сердцах махнул рукой и, поднимая пыль, потащился к своей бричке. Что‑то матерное крикнул своему конюху. Вскарабкался, уселся, заставив повозку просесть, и умчался в сторону деревни.

Вот правда, зачем терпеть такое хамло? Офелия против таких людей — божий одуванчик. Поди, много раз рыдала в подушку от хамского отношения. А теперь всё изменится.

С аппетитом доели божественно вкусный завтрак. Миша унёс посуду в харчевню, мы неспешно умылись, посетили «заведение» для путников и через несколько минут тронулись в путь, теперь в сопровождении почтовой брички. Она поднимает пыль, потому пришлось немного ускориться, ехать первыми по разным краям дороги.

Да, на самом деле, мне почему‑то совсем не страшно.

Глава 11. Петрович

Сразу по приезде в поместье Даниил Петрович кратко представился, сам выбрал подходящую для себя комнату на втором этаже. Просторная, вполне сносно обставленная, но недопустимо пыльная, как и весь дом.

Осмотрелся, поморщился, приказал подготовить постель и хоть немного протереть пыль, хоть бы ради приличия. Евдокия окатила суровым взглядом незваного командира, но требование выполнила.

А потом завертелось‑закрутилось, как калейдоскоп. Знай он, что эта должность с хорошим доходом окажется такой заковыристой, отказался бы. Но княгиня Дюжева умеет быть убедительной. Дала задаток, сыграла на порядочности. А теперь эта самая порядочность боком выходит.

И девчонку жалко, и работу выполнять надо. Опись делать особо и не пришлось: дом в упадке, конюшня накануне сгорела. И главная ценность поместья — юная Офелия‑Лия Андреевна. Девица романтического склада, к жизни совершенно неприспособленная, дурочка и, скорее всего, забитая и запуганная, а посему с радостью сядет, хвост прижмёт и согласится на должность «девочки для битья» при своенравной Пелагее Дюжевой.

Ан нет.

Романтической дури в девочке ноль!

Разумная, деловитая, слегка своенравная, языкастая и рукодельница такая, что любая кухарка позавидует. И это не считая смелости, с какой она кинулась спасать свою любимую лошадь.

Про красоту и вовсе лучше не вспоминать: уж как этот «конюх» залётный пожирал глазами прелести Офелии.

Будь она постарше, хоть бы годков на пяток, он, не задумываясь, сам приударил бы за ней. Но она почти ребёнок.

Вчерашние леденцы окончательно выбили почву из‑под крепких ног Даниила Петровича. Не такого уж большого любителя сладостей, но как она умудрилась за день из мусора, из конского корма создать нечто такое, от чего на душе соловьи поют?

Неразрешимая дилемма заставляет сердце конфликтовать с разумом. Никогда бы не подумал, что мелкая пигалица сможет вот так захватить его воображение полностью.

Ночь проворочался, а под утро крепко уснул и проспал неприлично долго: уже рассвело, и внизу Маруся уронила ведро, устроив резкую побудку управляющему и коту.

Пришлось вставать. И первая мысль: «Надо бы как‑то ласковее подход найти, да слова правильные».

Преисполненный решимости найти подход к Лии, Даниил спустился с полотенцем на плече. На улице, у ручья, громко фыркая, умылся, обтёрся. И заметил, что дальняя коновязь, к которой вечером была привязана Фрейя, пустая.

Нехорошее предчувствие впилось, а потом проползло под кожу и неприятным покалыванием заставило тело почувствовать давно забытое напряжение, словно перед боем.

Почти бегом вернулся в дом, пытаясь сохранить приличие, — да куда там:

— Лия! Офелия! — крикнул в темноту сначала первого этажа, потом второго.

— Да они с Мишкой уехали. Вы ж сами их выгоняли. Ну вот, утречком до рассвета и сбежали, — из кухни вышла заспанная Маруся и, зевнув, подтвердила худшие опасения.

— То есть как сбежали? — язык, словно отстающий, только‑только догнал и переспросил то, что разум уже и так понял.

— Да молча. Миша шепнул Федоту вчера, что коней заберут, и попрощался. Мальчонка и документы свои собрал. На работу, видать, наниматься. Она кухарка‑то знатная оказалась. Кто бы мог подумать, что у нашей босоножки такие руки золотые: приспичило — и смогла.

Задумчиво проговорила и вернулась на кухню греть завтрак.

Постояв в дверном проёме, слегка остыв от потрясения, кулаком несколько раз стукнув в ладонь, решился.

Княгиня Дюжева клялась, что у неё есть точные сведения: со дня на день нотариус вскроет завещание, и имение будет её, а безродную девочку выселят или пристроят.

Но в словах новой хозяйки показалось слишком много сослагательных наклонений, и, чтобы самому удостовериться в законности действий княгини, решил обыскать дом сразу, как приехал, и пока Офелия лежала в беспамятстве. Никаких бумаг не нашлось, даже намёка на документы.

— Что‑то в этом деле есть эдакое. Кабинет и спальня графа пустые, как сусеки бедняков. В библиотеке, кроме книг, тоже документов нет. Даже имени нотариуса нигде не указано. Что‑то тут нечисто.

Поднялся в ту единственную комнату, какую ещё не обыскал, — спальню самой Офелии.

В комнате Лии довольно чисто. Видно, что она собиралась наспех и ничего не взяла. Да тут и брать нечего. Платья все старые. В таких и по дому‑то ходить стыдно.

Кстати, о платье. Одно из них лежит на заправленной постели — то самое, в котором она вчера старательно варила приворотные леденцы и также старательно изводила его своими колкими фразами.

Не устоял, взял в руку платьице и поднёс к лицу. Едва заметный запах женского тела, мыла, жасмина и дыма. Возбуждение жаром пробежало по телу.

Вздрогнул и стряхнул с себя наваждение.

Ух, проняло!

Осмотрелся: в шкафу ничего нет. Ещё раз перепроверил полки комода — пусто. Никаких отеческих писем и наставлений, какие обычно пишут отцы детям, предчувствуя скорый уход в мир иной.

Собрался было выйти, но заметил небольшой портрет на маленьком столике в углу — фотографический портрет графа Цветкова.

«Любимой дочери».

Перевернул — и вот оно…

Под картонку засунута записка; судя по затёртости, много раз прочитанная. Переступил через порядочность, развернул, прочитал один раз. Потом второй — и охнул.

— Матерь Божья! Её выдают замуж? Вот оно, условие наследства…

Сорвался с места, как гончий пёс, пробежал в свою спальню, кое‑как натянул на себя мятую, но чистую рубаху, камзол, документы и личные вещи. Есть вероятность, что ему тоже не светит возвращение в это поместье. Кажется, сейчас вообще все планы рухнут.

— Фе‑до‑о‑о‑от! Эй! Я в город, догонять Офелию Андреевну. Ты за старшего. Если полиция приедет из‑за поджога, сам всё расскажешь, как оно дело было.

— Так, а завтрак‑то! Кашу? — крикнула вслед Маруся.

Но Петрович уже умчался на улицу седлать своего коня. Только пока не осознавая одного очень важного момента: «Зачем?».

Вот примчится он, может быть, и найдёт её в большом городе, а что толку? Она ещё вчера дала понять, как к нему относится.

Нет никаких причин, кроме потребности видеть её, слышать смех и пробовать её очередную кулинарную выдумку…

А главное — знать, что она в порядке, жива, здорова и в безопасности. Вот с последним могут возникнуть проблемы.

— Найду, а там посмотрим…

Глава 12. Ах, вот какие условия…

После стычки с деревенским старостой появилось неприятное чувство беззащитности. Мы с Мишей — два дитятки: наивные, слабые, другими словами, лёгкая добыча для таких вот красномордых уродов и их сынков. Сердце бьётся чаще, и надо прилагать усилие, чтобы не заставить лошадку ускориться. Офелия обычно так и поступала: в любой непонятной ситуации — на коня и в поля, чтобы ветер просушил слёзы.

Она — да, а я привыкла продумывать ситуации, просчитывать варианты и разрабатывать планы: А, Б, В…

Вдох‑выдох. От почтальона мы немного отстали, и, как ни странно, как раз тихая езда позволила, наконец, сосредоточиться на важном: из поместья сбежали, а куда?

Наивно полагать, что леденцы сделают нашу жизнь легче или успешнее. Да, у меня есть внушительная сумма. Как понимаю, в этих скрутках с купюрами очень много копеек. Плюс золотой, но у нас даже смены одежды нет.

В принципе, после выяснения всех нюансов у советника можно рискнуть и вернуться, продолжить работу с леденцами. А потом, уже определившись со всеми делами, вернуться в город на постоянное место жительства. Нам и недели хватит, чтобы сделать несколько сортов продукции, а сейчас, если повезёт, продать то, что есть, и закупить то, что жизненно необходимо. Может быть, присмотреться к жилью…

Мои размышления прервал Миша:

— Смотри, вон за деревьями крыши показались — приехали. Лучше сразу на торговую площадь податься. Я там раза четыре бывал.

— Ты у нас вожак, веди.

Городок не столичный, типичный районный центр. Население — от силы тысяч десять. Но в центре — мощёные улицы. Дома солидные, даже в три этажа есть. Но стиль: кому как в голову придёт, тот так и строит.

Минут десять по улицам — вот и площадь. Довольно просторная, и храмовый комплекс солидный, и дома, а дальше — улица с торговыми рядами.

— Мы к какому‑то конкретному идём бакалейщику или к первому попавшемуся? — решаюсь уточнить.

— А начнём с первого. Если не выкупит, пойдём к следующему.

Улыбаюсь: у Миши нет блоков, он чётко верит, что наши леденцы восхитительные и их обязаны с руками оторвать.

Коней пришлось привязать рядом с каким‑то «офисным» зданием и пройти вперёд пешком. Какое счастье, что на нас никто не пялится! Мы, простые горожане, мало чем отличаемся от остальных.

— Вот сюда, заходим.

Первая же дверь со стеклянными вставками и декоративной резьбой привлекла внимание Мишани. Игривый перезвон колокольчика заставил продавца оторваться от чтения газеты. Он оглядел нас и, решив, что мы «посмотреть», снова уткнулся в местечковые светские хроники.

Мы и осмотрелись.

В магазине много всего и сразу: крупы, соль, фасоль, бобы, горох, мука, мёд, спички, керосин, даже какая‑то посуда. Солонина, масло, травы для чая, чаи заморские. И цены действительно в копейках.

А самое удивительное — очень мало привычных сладостей. Отдельно, как великая драгоценность, на полке установлена белая сахарная «голова». И, как указано, доставлена из‑за границы, посему непоподъёмно дорогая — около трёх рублей за штуку. Примерно полтора килограмма сахара, если навскидку. Странно, что здесь никто не варит солодовый сахар.

А ещё странно: нет никакого алкоголя. Может, сухой закон? Вот это уже отличные новости.

Набралась смелости и обратилась к хозяину:

— Прошу прощения, вы товар на продажу берёте?

— Смотря что. Травы и чаи не берём. И так много.

Я его заинтересовала только внешним видом. Пришлось развернуть нашу стеклянную банку с янтарными конфетами и поставить на стол.

Чувствую себя золотодобытчиком на Диком Западе: принесла самородок в лавку оценщика, а он не может понять, что я такое предлагаю.

— Это что? — ему пришлось встать и отложить газету.

— Леденцы. Как вот тот ваш сахар и как вот эти молочные конфетки по три копейки за штуку. А это — леденцы. Они, кстати, ещё и от кашля помогают. Полностью натуральный продукт. Очень сладкий. Для удобства…

Я вдруг начала расхваливать свой товар, а Миша сделал ход конём: осторожно открыл банку, достал драгоценность и протянул хозяину лавки.

Мы замерли в ожидании чуда или провала.

Мужчина также осторожно двумя пальцами принял леденец, внимательно осмотрел и, не заметив ничего ужасного — типа грязи, волосинок или муравьёв, — положил конфету на язык и, причмокивая, начал рассасывать.

Несколько секунд длилась дегустация, и, наконец, он улыбнулся.

— Полторы копейки штука — наша цена, — тут же выпалил Миша, боясь, что я предложу за копейку. — Деньги сразу.

— Беру всё! Сейчас расчёт сделаем. Банка вам нужна?

Мы кивнули: банка нам нужна, и ещё много чего нужно: спички, приправы, сушёные ягоды, мёд. Нам нужно всё, чтобы развернуться.

Не веря в такой лёгкий успех, мы помогли пересчитать все конфеты. Их оказалось восемьдесят девять.

Бакалейщик красиво выложил наши леденцы на тарелку и накрыл стеклянной колбой. Выплатил нам чуть больше, округлив до рубля и сорока копеек.

— А вы сами делаете эту божественную вкусноту?

— Да. Меня зовут Лия Антонова. Конфеты мои, делаем сами с братом. Раз есть спрос, то мы рецепт усложним. Дело не такое быстрое, но есть куда развернуться.

Он наклонился вперёд и прошептал:

— Я буду покупать у вас всё! О цене ещё поговорим: надо понять, как приживутся эти конфеты. Но я уверен, что они пойдут на ура.

Мы ещё немного поговорили, но в лавку вошли покупатели, и бакалейщику пришлось нас отпустить.

Окрылённые успехом, стоим у витрины и наблюдаем, как наш новый компаньон нахваливает конфеты. И пяти минут не прошло, как из лавки вышли первые покупатели, и у них изо рта торчат наши палочки «Чупсиков». А лица выражают высокую степень блаженства.

— Это успех! Мы ещё вернёмся в лавку, нам продукты нужны. Но не сейчас. У меня есть фамилия стряпчего, у него были какие‑то отношения с отцом. Думаю, что этот человек сможет нам пояснить всё, что касается наследства и вообще нашего будущего.

— Ах, вон оно что! Я в таких делах не знаток. Наверное, ты права. Вон извозчик: они тут каждый дом знают. Спроси по имени или адресу.

Улыбаюсь: какой же Мишка разумный, снова дал дельный совет. Он мой ангел‑хранитель. Плохо, если Офелия этого не ценила. Но что уж теперь об этом думать. Нам нужно срочно определиться с планами на ближайшее будущее. А без старшего советника Звягина этого сделать невозможно. Я ничегошеньки не понимаю в местных законах.

Извозчик только обрадовался заказу, и он бы нас развёл, как лопушков: пригласив в таратайку и прокатив с ветерком вокруг площади. Да сам и спалился: кинул взгляд на самое большое здание на площади. Мы и так поняли, что там три административных здания: «Дом судебного производства», коллегии всякие — и земельная, и юридическая, и нотариальная контора, — а рядом здание банка.

— Спасибо, мил человек, за помощь! — крикнул Миша и потянул меня за руку сначала к нашим коням: перевязать бы их надо ближе к месту. Там и тень от раскидистых каштанов.

— Страшновато мне, но правду узнать надо, — признаюсь в собственной слабости. Прячу опустевшую банку в седельную сумку, поправляю причёску, платье, глядя в тёмное большое окно первого этажа «офисного центра». И Миша повторяет за мной. Мы переглянулись и поспешили искать старшего советника Звягина К. М.

Наудачу или, наоборот, но он оказался на месте. Секретарь сразу доложил о нашем визите. Я уж подумала, что к такому человеку надо заранее записываться: сейчас мне отворот‑поворот дадут. Но нет.

После недолгих переговоров двери распахнулись, и к нам вышел невысокий мужчина средних лет. Вполне адекватной внешности: никакой надменности, никакого пафоса. Увидев меня, он так улыбнулся, словно я — незакрытая банка сметаны, а он — страшно голодный кот.

— Сударыня! Вы решились! И к чему же было так долго страдать? Всё равно получается так, как я вам предсказывал. И вот мы снова встретились, и вы готовы обсуждать условия. И я смею надеяться, что вы осознанно согласитесь на них.

— Простите, я, к сожалению, попала пару дней назад в ужасную ситуацию: упала с лошади и потеряла память, посему приехала к вам за разъяснениями.

— Так это ещё лучше, — в запале эйфории он не заметил, как ляпнул неуместную фразу. Когда это было лучше: падать с лошади, тонуть в болоте или особенно терять память?

Но он крепко схватил меня за руку и почти силой завёл в кабинет. Миша — за мной.

— Валерий, быстро привези сюда, сам знаешь кого. Одна нога тут, другая там — срочно, пока управа не закрылась! — Звягин со мной говорит приторным говором, а на своего секретаря так рявкнул, что мы с Мишей вздрогнули.

Дверь захлопнулась. Нам предложили сесть на два кресла у стола. Старший секретарь сцепил пальцы замком и так на нас посмотрел, словно мы его дети‑троечники, которые вдруг четверть окончили на одни пятёрки.

Сидим, молчим.

Звягин явно не хочет раскрывать карты раньше времени, потому я делаю первый ход: захожу с мелких наводящих вопросов.

— Так на что я решилась?

— Я бы подождал. Всего несколько минут, Наталия Андреевна, всего несколько минут…

— У нас есть какой‑то родственник? Княгиня, как её… Дюжина, Дюжева? — он молчит, а я перебираю версии, пытаюсь разговорить хитрого советника, иначе сейчас психану, и закрытая дверь не удержит.

— Послушайте, ваш отец обо всём распорядился. Перед смертью договорился о вашем браке с очень предприимчивым, надёжным человеком. Да, он немолод, у него есть взрослый сын, но этот господин позаботится о вас наилучшим образом. Проявите благоразумие и получите вот этот пакет всех ваших документов: и на любимых коней, и на мачтовый лес, и на поля, и на три деревни, лесопилку, про акции и вовсе молчу. Зачем отдавать Дюжевой то, что вы можете забрать и жить счастливо, совершенно ни о чём не заботясь…

— Это я настолько богатая? И почему отцу было просто не отдать нам с Мишей все эти документы без всяких условий?

— Вы бастард, незаконнорождённая, и без крепкого мужа‑дворянина по закону я не могу оформить бумаги на вас. Кроме того, ваш нежный возраст не позволит мне этого сделать. Но в завещании мы сделали лазейку: замужество спасёт вас от нищеты. И с этим человеком ваши дети будут рождёнными в законе. Вы мгновенно решите все свои проблемы. Но решиться нужно прямо сейчас, моя дорогая. Завтра в полдень я вскрою завещание вашего отца, и если вы не вступите в брак до этого момента…

— Интересно, почему я не соглашалась сразу на этот лёгкий шаг? — ошарашенная новым поворотом событий, шепчу себе под нос риторический вопрос.