Леденцы босоногой графини

У платья есть карманы. Позже придумаю, как спрятать. Подвеску сразу на шею. Кольца — на пальцы. Правда, пришлось надеть на большие, как моя младшая невестка носит, но зато всё при мне.

Тумба, ожидаемо, оказалась баром: кроме графина с настойкой, ничего интересного.

В столе кто‑то основательно пошарил. Всё пусто, даже клочка бумаги нет.

Сажусь в кресло и начинаю нервно постукивать пальцами по деревянной поверхности: хоть бы одна зацепка. Ни сейфа, ни тайника в кабинете нет. Плохо, что у меня и собственного документа на руках нет. Ещё объявят крепостной: ничего же не знаю об этом замысловатом обществе.

Наклоняюсь под столешницу — и тоже пусто. А вот сама столешница оказалась с секретом. Дорогое лакированное покрытие из тёмного дерева просто лежит поверх старого стола.

Если присмотреться, то видно, как сильно полки и ножки отличаются от крышки.

— Так! Отличный сыщик из меня получается. Может, это тоже память Офелии.

Убираю со стола письменные принадлежности, приподнимаю новый верх — и вуаля!

— Ух! Хоть что‑то.

Письмо и документ, похожий на моё старое свидетельство о рождении, — первым делом его и открываю. И это именно то, что я искала: личная карточка гражданки Российской империи.

Антонова Наталия Андреевна.

Отец: Андрей Владимирович Цветков.

Мать: Антонова Агриппина Степановна.

В браке на момент рождения младенца не состоят.

— М‑да, вопросов гораздо больше, чем ответов. Значит, Наталия‑Офелия Андреевна всё же бастард. Офелия — это домашнее имя, а Наталия дано при крещении. Завещания нет, документов на коней нет. Вариантов для спасения тоже нет. Даже не удивительно.

Я расстроилась: в письме оказался отчёт о какой‑то работе некоего К. М. Звягина, старшего советника юридической коллегии. По сути, даже не отчёт, а заверение, что всё исполнено в срок и согласно договорённостям.

Это единственный и последний хвостик запутанного клубка. Если найти этого советника, то, возможно, он пояснит, как обстоят дела на самом деле.

Свою карточку и письмо забираю, письменные принадлежности возвращаю на свои места. Нутром чую: больше ценностей в этом кабинете нет.

Разве только кодекс законов забрать. Полистаю на досуге для окончательного прояснения ситуации.

Сейчас задача — спрятать ценности, а чуть позже найти благовидный предлог проехать в город, чтобы Петрович ничего не заподозрил, и найти господина Звягина К. М.

Закрываю дверь в кабинет, прячу книги в своей комнате, собираю охапку белья на стирку и спешу вниз.

Так, стоп. Обед!

— Маруся, а напомни мне, где у нас разные крупы и другие запасы, овощи? Обед‑то делать, не пустые же щи хлебать.

— А вот там, с чёрного входа‑то, сенки холодные, там и храним. Вот ключи на гвоздочке висят, — протяжно, распевно ответила и снова за работу.

Вздыхаю, беру ключи и иду на ревизию продовольственного запаса. Что‑то появилось нехорошее предчувствие. Быстро нашла, что искала, и поняла, что предчувствие не подвело: запасы скудные, а хуже всего, что сюда кто‑то затащил мокрые мешки с овсом или зерном; в темноте не разобрать — прорастает кое‑где.

Немного гороха, ещё меньше пшена, муки, но эти хотя бы сухие. Вот тебе и повод ехать в город: продовольствия нет.

Испорченное зерно курицам подсушить да отдать?

Вытаскиваю один мешок на улицу, чтобы рассмотреть, и понимаю, что это остатки с посевной: видать, под дождь на поле попали, привезли назад и забыли.

Хозяйственность — не самый сильный конёк наших работников.

— А вот всегда хотела попробовать кое‑чего из солода сделать. А тут и ждать не надо: вон проросло само…

— Уж не самогонку ли гнать собралась, красна девица? У нас за такое зло без разрешения губернатора можно и три недели тюрьмы схлопотать! — с каким ехидством Даниил Петрович произнёс свою очередную отповедь! Прям спит и видит, как бы меня подловить и в тюрьму засунуть.

— Всё бы вам, добрый молодец, нос не в свои дела совать да гадости говорить. Не измеряйте меня своим аршином. Если вы только о крепких напитках думать изволите, то мы, девушки, думаем только о сладостях! И вообще, берите пример с Марка Тимофеевича: он ради моего комфорта даже колбу зажевал, а вы только подначивать.

— Прохиндей он напыщенный! Сам, поди, Изумруда вашего украл, да за документами приехал, а вы и рады щёку подставлять! Тьфу…

Не выдерживаю и прыскаю заливистым, звонким смехом.

— А не ревнуете ли вы, Даниил Петрович? Мы с вами вроде как по разные стороны баррикад — враги. Вам ли не лучше от того, что я спутаюсь с каким‑то прохиндеем, сгину, да и решится ваша проблемка? А вот, кстати, если на то пошло, с чего это вы меня желаете именно сжить из дома? Почему не прийти с документами, не провести опись и законно не выставить меня на улицу? Молчите? Вот именно. И кто после этого прохиндей? Время покажет. А пока помогите мне этот мешок отнести к ручью, ближе к бане: там под навесом устрою себе летнюю кухню.

Надо было видеть, как он побагровел, побледнел. Понял, что я не такая мямля, какой меня кто‑то расписывал, а тоже кое‑что в этой жизни понимаю. Наши взгляды встретились: у него на лице желваки ходуном, а у меня — довольная улыбка.

Три ноль в мою пользу!

Глава 8. Бизнес

К делам я приступила как типичный СДВГ‑шник. Начала всё сразу и параллельно. Причём довольно быстро как‑то всё получается. Вот что значит молодость! Я и будучи Валентиной не такая уж прям старая, но приятную разницу заметила. И это вчера у меня столько приключений случилось, а я снова в строю и горы сворачиваю.

Минут через двадцать уже и бельё в бане медленно кипятится, а я на большой доске огромным тесаком рублю проросший солод. Курицы сбежались, создали шумный переполох, оглушили — пришлось бросить им лакомство. Но когда увидели нож — как ветром сдуло. Видать, это не простой тесак, а тот, что буйные петушиные головы сносит.

— Правильно, бегите, без вас спокойнее.

Решила пойти чуть более простым путём: я же для себя делаю, потому обойдёмся без долгой ферментации и многократного прогрева. Как в китайских видео для медитации: если получится сладость, то и хорошо, а не получится — скормлю курицам да Фрейе. Делов‑то.

Сейчас себя и ощущаю такой романтичной деревенской девушкой из прекрасных завораживающих видео: всё вокруг красиво, я ещё красивее, ручей журчит, птички поют, и я рублю и рублю тесаком.

А на самом деле мне нужно время для принятия важного решения. Может, и прав Петрович, и придётся таскать каштаны из огня, а точнее сказать, наводить лоск в доме, чтобы потом из него вылететь пулей под оглушительный хохот деревенских, новых хозяев и всех остальных…

Со злости уже не рублю, а кромсаю несчастный солод — зато пар выпущу. Ух, его во мне накопилось…

— Миша, принеси‑ка мне из кухни большой котёл, тот, что на полу у печи стоит, — ну такой чугунок с ручками. И большую миску, а потом за щавелем беги.

— Сейчас! — крикнул помощник и убежал в дом.

— Надо же, с первого слова понял, и дважды просить не надо!

Через минут двадцать усердного отмывания закопчённых стенок большого чугунка у меня появилась отличная тара для вымачивания подготовленного солода. Добавила чистой воды; вдвоём с Мишей поставили чугунок на тёплую печь в бане, и я теперь занялась стиркой и полосканием белья.

— Лия Андреевна, а что этот новый к вам прицепился? Вот сейчас там за домом, у столярки, Федота расспрашивает, что вы да как. А вы и впрямь совсем другая. Про кикимору — это не сказки?

Поднимаю голову от белья: слишком уж пространный вопрос получился у мальчонки.

— А о чём Петрович спрашивает Федота?

Миша посмотрел в сторону, откуда доносится шум мужской работы топором, потом вверх — видимо, пытается дословно припомнить. Молодец, хороший шпион.

— Почему у вас в руках всё горит, а дом в запустении? Точно ли вы — это вы, не подменили ли вас, чтобы новых хозяев запутать? Какие у вас отношения со старым графом были?

— Вот поганец, всё собирает, ищет слабые места, чтобы меня отсюда выселить. И что Федот ответил?

Мишка ухмыльнулся.

— Да с Федота спрос‑то велик, а ответ как куриная какашка: наступить и не заметить.

И снова смех. Мне этот пацан нравится всё больше и больше. Он такой искренний, но не наивный и не глупый. У меня такой средний сынок, Алёшенька…

Не вовремя вспомнились такие же времена на даче, когда я одной рукой варенье варю, второй банки с огурцами закручиваю. Мальчишки прибегут: «Мам, чем помочь?», а я им: «Не мешайте, вот и помощь!».

Смахиваю горькую слезинку. Надо было каждого обнять и поцеловать, да вот так с ними‑то дела и делать.

— Ладно, бог с ним, с Петровичем. Понимаешь, я в болоте, видать, вони‑то нанюхалась и отравилась: многое забыла. Это пройдёт, но нужно время, чтобы память‑то вернулась. Ты мне скажи про нашу жизнь в поместье до пожара.

— Да чего рассказывать, обычно жили: вы с книжками, или там что‑то вышивать, или на Фрейе за поля в луга. Тётка семечки щёлкают день напролёт; когда жрать захотят — обед варят на всех. С вами не шибко‑то и считались: все ждали, когда настоящие хозяева пожалуют. Тётка какая‑то есть княжеского чина, но, помилуйте, не знаю — вреднее чёрта.

— А к отцу кто‑то приезжал? Может, родственники или деловой кто‑то?

— Да, часто приезжали. И стряпчий был. Я им закуску в кабинет подавал, о вас говорили, но я не понял ничего — мало слышал. Может, вот этот‑то и припёрся из‑за тех разговоров.

— Понятно!

На самом деле ничего не понятно. Но теперь уже появилась абсолютная уверенность, что в город ехать нужно, и срочно. Прополоскала бельё, отжала, как смогла тощими ручонками, и развесила на верёвках. Ветерок быстрее просушит.

Одно дело сделано.

— Теперь обед, а потом снова в бане работу работать и сахар варить будем.

— Сахар? А это что?

— Сладкий, как мёд, кристаллики такие. Не пробовал?

— Мёд пробовал. А ещё граф Андрей Владимирович как‑то голову привозил — лакомство. Жутко дорогое. Мне разок дали кусочек. Ой, а мы прям такое будем делать?

Начал Мишка мечтательно, вспомнил ту эйфорию от сладкого вкуса и расплылся в улыбке.

— Надеюсь, что получится. Ты щавель нарвал? Тогда ещё хоть бы три яйца найди, отварим, в щи покрошим.

— Ага! — крикнул и умчался.

Не очень доверяю расторопности Маруси. Уже скоро обед, надо бы заняться щами да проверить, что там мужчины сделать успели. Петрович хоть и управляющий, а я люблю всё контролировать: у меня щи получит тот, кто усердно потрудился.

У мужчин работа кипит: на скотном дворе четыре бревна вкопать успели. Осталось периметр да навес. Если Фрейя жерёбая, то ей нужно более основательное стойло, а малышу — ясли.

У Маруси работа не кипит, но продвигается. Решила не дёргать её: сама щи сделаю, а она пусть моет и чистит, что ей по силам.

Через минут тридцать — некое подобие щей со щавелем на сале; вместо картошки — просо. Яйца отварили, покрошили; с остатками сметаны сойдёт.

— Мишань, зови мужчин обедать! — крикнула в открытую дверь, и снова воспоминания накрыли из недавнего прошлого: вот только дети приезжали забор править да стайки подновить, и я также их звала к столу.

С каждым часом тоска накрывает. Кажется, мне уже плевать на события, происходящие в этом мире или времени. Что сейчас с моими мальчиками творится? Поди, узнали, что меня волной смыло.

Стою и всхлипываю.

— Лия Андревна! А что случилось? — Федот заметил слёзы, искренне поинтересовался, а сам смотрит мимо меня на стол, где стоят тарелки, до краёв наполненные щами.

— Щи пересолила! Проходите, дел ещё много, а вы как не дома.

Проворчала и вышла: надо умыться и успокоиться.

Слышу, как в доме мужики Мишаню пытают, мол, чего это она. А он что‑то шепчет в ответ. Надеюсь, к совести призывает. Да мне уже поровну всё.

У меня началось отрицание реальности.

Вернулась, молча села за стол и начала есть. Между прочим, знатные щи получились.

— Вы потрясающе справляетесь с кулинарией! Вроде простые щи, а насколько вкусны — невозможно оторваться, — неожиданно выдал Даниил и внимательно посмотрел на меня, словно приценился.

Кажется, я прочитала его мысли и тут же выдала:

— Ну так, приедут новые хозяева — буду проситься кухаркой. Натура я артистическая: вот из ничего щи сварганила!

— Зря вы так, Лия Андреевна, — виновато простонал Петрович, но есть не перестал.

— Это вы зря, но понимаю: человек вы подневольный, что прикажут, то и делаете. Поэтому лучше молчите. И на самом деле мне вообще уже всё равно… Уеду в город, раз вы настаиваете. С чего мне упираться и идти против всего мира? Можете праздновать победу. Документов на коней нет, завещания нет, дарственной нет, и я действительно родилась вне брака. Довольны?

— Зря вы так… Недоволен я этими обстоятельствами.

— Слушайте, ешьте молча, и без вас тошно на душе. Не стоит пытаться выгородить себя в этой ситуации и пытаться быть хорошим. Белое пальто вам не к лицу…

Обед продолжился в абсолютном молчании.

Всю вторую половину дня я провела в бане. Там рядом с чаном для воды есть прогар, видать, для кипячения чайника. Я на него установила большой чугунок — не самая удобная посудина, но другой нет.

В таз через тонкую ткань, напоминающую марлёвку, довольно долго цедила солодовый крахмал. Не совсем верно всё делаю, да это и не так важно: мне просто нужно заняться хоть чем‑то. Завтра руки будут ныть, но я уеду в город и отдохну от трудов праведных. Откладывать эту поездку нельзя.

Наконец началось неспешное вываривание воды из солода. Пришлось и Мишу подключать к этому делу: следить да немного помешивать. А сама прошлась по дому, нашла стекло, отмыла в тёплой воде. Будет у меня два варианта: или простые формы на стекле формировать, остужать и ножом отщёлкивать. Либо как чупа‑чупсы накручивать на палочку. Для палочек взяла на камине большой коробок спичек — длинные такие, идеальные. Только головку отрубить — и готово.

Отлично. Если бы солод наверняка крепенько схватился, то было бы идеально, но уверенности в результате пока нет. Придётся экспериментировать.

Всё подготовила и стеклянную вазу с крышкой для печенья отыскала, тоже отмыла, просушила: будет куда остывшие конфеты складывать.

Тем временем на дне чугунка большая ложка с трудом проворачивает загустевшую карамель.

Сейчас бы наполнителей: пудру сахарную, рисовый крахмал как загуститель, патоку, или кусочки ягод, или сметану замесить. Но у меня пока ничего нет. Придётся выкручиваться с тем, что есть.

— Готов? — спрашиваю Мишаню, а он заворожённо смотрит на тянущуюся янтарную массу.

— К чему?

— К творчеству. Сначала сделаем простенькие медальоны на палочке. Потом подумаем, как усложнить процесс.

— Ой, Лия Андревна, ничего я не понял.

— Ну тогда смотри. Держи стекло ровно. Я ложкой сейчас делаю ровные круглые конфетки и вставляю вот эти палочки для удобства. Да что я говорю, сейчас увидишь. Внимание, начали! Хоть бы не растекалось! Хоть бы не растекалось!

И не растеклось. Мы долго варили. Даже если бы я всю эту массу остудила, а потом расколотила на мелкие кристаллы, всё равно было бы потрясающе вкусно. Но мы творим историю.

Когда на стекле появилось штук тридцать ровненьких конфеток, а в котелке ещё на три таких же порции осталось карамели, я облегчённо выдохнула.

Это вам не золото, это валюта посолиднее будет.

— Неси холодную воду в тазу. Стекло на края ставим: вода снизу должна остудить наши конфетки. Ждём, и ты первый будешь пробовать.

— Правда? А вам не жалко?

— Для такого хорошего парня мне ничего не жалко.

Конфеты застыли. Я осторожно отщёлкнула их краем ножа от стекла, протянула одну Мише и сама взяла, осмотрела с пристрастием в вечернем свете, полюбовалась вполне сносной формой и попробовала на язык.

Миша осторожно, словно бриллиант, положил конфету на язык, через секунду блаженно закрыл глаза и растаял в довольной улыбке.

— А я всего‑то хотела заесть сладким горечь обиды, а как оно классно‑то получилось, а?

— Офелия, ой, Лия Андревна, я вас люблю! Если вас выгонят, я с вами, ладно…

И смех, и грех — вот так признание от пылкого влюблённого. Понимаю, что это чувства как к старшей сестре, но леденец окончательно убедил мальчишку, что со мной ему жизнь будет слаще, чем тут при новых хозяевах.

— Много нельзя, зубы испортятся. Возьми вот эти конфетки и угости наших. Пусть Петрович язык откусит…

Мишка рассмеялся в голос, схватил три бесценных леденца и помчался с благой вестью, что у нас тут сахар случился.

Ожидаемо: через несколько минут к бане примчались Даниил и Федот. Смотрят на то, как я ложкой формирую следующую партию круглых леденцов, и, кажется, действительно проглотили языки.

— Ну вот, уйду я — уйдёт и сладкая жизнь из этого дома! Миша решил, что уходит со мной! Сейчас конфетки доделаем и пойдём, две сиротинушки, в город, в батраки наниматься.

Миша смотрит на меня и конфеты, улыбается. А Даниил громко выдохнул, психанул с чего‑то и пошёл в дом. До меня долетело только: «Уйдёт она, ишь, кто её пустит!».

Странный мужик: остаюсь — плохо, ухожу — ещё хуже.

— А можно ещё? К чаю? — решился Федот, и я ему позволила: как‑никак спаситель мой. Сможет ли конфетка оплатить то, что он так настойчиво нас искал?

Кажется, от сладкой эйфории он даже не заметил наши с Петровичем огненные стрелы. Хотя, может, и сам Петрович не заметил: просто психанул, а я тут зачем‑то думаю, не повернулся ли он, чтобы посмотреть, не повернулась ли я.

Одним словом, бред, какой давно пора прекращать. Я его не переиграю без документов, и он такой же подневольный: ничего не решает. Так и что на него внимание обращать.

Федот взял три леденца, подмигнув, тихо шепнул, мол, для жинки Маруси, и ушёл. А я чуть конфетой не подавилась: она, оказывается, из‑за мужа осталась, а так бы тоже свинтила с бабами. Да кого это уже волнует.

Собирая свою «мастерскую», шепнула Мише, что завтра с ним рано утром на конях поедем в город и желательно об этом никому не говорить.

— Могила! А мы конфеты в бакалейную лавку сдадим? — ничего себе, дельный совет от младенца.

— А разве так можно? Они принимают?

— А отчего ж нельзя? Всё деньги. Вам же надо о себе позаботиться, ну и обо мне… Я не «шутю»: в доме при новых хозяевах не останусь. Слыхал, там князиха — ух и мымра. Ой, ну это, злющая! Потому тётки и сбежали. А я с вами конфеты варить — ух, разбогатеем!

Глава 9. Тайны прошлого

Вечером мы ещё долго суетились по хозяйству, видать, леденцы замотивировали всех на дружную работу. Федот начисто с мылом отмыл зелень с белоснежной Фрейи; ноги и хвост зеленоватые — тут уж что есть, то есть. Миша тихо, втайне от Петровича, собрал и подготовил упряжь на утро и протёр седельные сумки, о чём мне шёпотом и доложил.

Чистое бельё собрала, в шкаф убрала, нашла приличное платье для поездки в город, вместо шляпки — кружевную косынку. Только бы дождя не было.

Маруся тоже расстаралась: кухню отмыла, всё по местам расставила и даже пшённую кашу успела сварить.

Люблю, когда в доме всё вот так, без понукания, само делается.

Единственный, чьи дела меня не интересуют, — Даниил Петрович.

Кажется, он вечером проделал такую же поисковую работу, как и я в кабинете утром, но он вскрыл и обыскал личные покои отца Офелии‑Наталии, и, судя по недовольной физиономии, тоже ничего не нашёл.

Вечером — баня; уж воды мы с Мишаней накипятили вдоволь.

Я отдраила пятки, руки, кое‑как ровненько подстригла ногти — не нашла нормальные ножницы, пришлось обычными.

Кажется, к поездке в город я готова.

Сегодня спала на чистом постельном белье как убитая, а проснулась ещё затемно. Мишаня прокрался, толкнул меня в плечо и прошептал: «Я пошёл на двор, а вы это… Собирайтесь, завтракать по дороге будем: в таверне за пару копеек пирожки купим, у меня деньги есть».

Прошептал и на цыпочках вышел.

Сон как рукой сняло. Быстрее вскакиваю, расчёсываю волосы, делаю высокую шишку. Платье тёмно‑синее, с простенькой вышивкой, — очень миленькое, наверное, самое лучшее из всей одежды Офелии. Старые сношенные туфли надела на босую ногу — летних чулок в доме не нашла.

В небольшую дорожную сумку сунула документы и ценности. На голову — кружевной платок, на плечи — шаль, и чуть было не забыла банку с леденцами.

Осторожно завернула драгоценность в наволочку, прикрыла дверь и на цыпочках спустилась по лестнице на первый этаж. Благо храп Федота замаскировал предательский скрип ступеней.

Первые лучи ещё не согревают, но, хотя бы, уже что‑то видно.

Миша очень проворный. Своего коня уже под седло поставил. Теперь занимается Фреей. Всё молча: лошадиное фырканье — привычный звук, а вот наши голоса точно поднимут Даниила Петровича, а мне такого сопровождающего совершенно не хочется тащить с собой в город. Он же ничего сделать не позволит: будет либо подначивать, как с самогоном, либо ныть, что я должна съехать и устроиться в лавку к его другу, — тоже мне, хедхантер нашёлся.

Прячу банку с леденцами в седельную сумку и как‑то очень лихо взлетаю на Фрейю — снова память тела. Офелия была неплохой наездницей, а я за всю жизнь от силы пару раз к коням в парке подходила, и то один раз это был пони: внуков катали.

Седло высокое, мужское, но очень удобное. Привстаю, расправляю юбку под попой и сажусь, как королева. Страшновато с непривычки: лошадь высокая, если грохнусь, то мало не покажется.

Миша молча махнул рукой, и мы отправились в путь.

— А до города далеко? — самый важный вопрос‑то я и не уточнила. Мы вообще с пустыми руками, только леденцы. Хоть бы воды взять.

— Часа два. На перекрёстке есть трактир — это примерно полпути. Отдохнём и дальше поедем. К открытию лавок успеем.

Он умело управляется с конём и говорит с абсолютной уверенностью, что всё, что мы делаем, — верно!

Очень он красивый для деревенского сироты…

Смотрю на него, и внезапно закралось такое подозрение, что, если бы не утренний холод, я бы испариной покрылась.

Миша тёмненький, волосы густые и слегка волнистые, глаза выразительные, губы тонковаты, и нет ямочек на щеках, но всё остальное…

А не брат ли он мне? В смысле, Офелии?

Где один бастард, там и второго нагулять любвеобильному графу‑то… Может, матери разные, но отец явно один. Как бы спросить, чтобы не обидеть?

— Миша, а напомни, как ты появился в поместье? Кто твои родители? Если я, допустим, тебя заберу, у меня потом проблем не будет от кого‑то из твоих родственников?

— Ой, вы, Офелия, то есть Лия Андреевна, спросили… Точно память отшибло, — он хмыкнул, как взрослый мужичок. Но сразу сделался серьёзным. — Моя мамка работала на графа, недавно померла. Потом и ваш батюшка того… Преставился. Я сирота. Были б родные, наверное, забрали бы. Пацанчики в хозяйстве всегда нужнее, но я никому не нужен.

В моём сознании просвистела обжигающая мысль: «Вот ведь ёлки‑моталки! Он точно мой брат по отцу, ох, старый грешник Андрей Васильевич. Теперь я физически не смогу оставить мальчика на произвол судьбы! В тот мир мне не вернуться: слишком отчётливо помню момент, как ледяная волна меня накрыла, утянула в пучину, и вдохнула я только в болоте, в теле Офелии».

Выдохнула. Заставила Фрейю догнать Мишку и тихо ему сказала правду:

— Миш, мне кажется, мы с тобой брат и сестра. Ты тоже бастард графа. Посмотри, мы даже похожи. Потому ты мне нужен, мне! И я твоя родня. Прорвёмся, сделаем конфетную фабрику и утрём носы этим зазнайкам.

Смотрю на него, и у самой слёзы по щекам, и он вдруг зарыдал, протянул мне руку, и мы так и ехали некоторое время, крепко сцепив пальцы. Он догадывался, да только Офелия его не признавала. Уж по какому принципу она себя считала лучше, сложно понять. Но пусть это останется на её совести. Я детей не бросаю.

— Спасибо, я не подведу! — громко шмыгнув носом, прошептал мальчик и ещё раз пожал мою руку.

— Главное, не пытайся делать больше, чем можешь. Ты хоть и мужик, но маленький.

И в этот момент меня качнуло, в сердце так кольнуло, что из глаз искры посыпались, поплохело, да так сильно, что я наклонилась на шею Фрейи.

— Что с вами… с тобой? — вскрикнул братец.

— Это ведь ты меня искал, ты не сдавался и упросил Федота проверить болотину. Тебе я жизнью обязана, ведь так? — сквозь слёзы простонала истину, которая до меня только дошла, как до утки на третьи сутки.

— Угу, — смущённо прошептал он и опустил голову. Огромная детская слезинка скатилась по носу и капнула на сюртук.

Всё, я не выдержала, остановила лошадь, спрыгнула, и Мишка — так же.

Обнялись и стоим на дороге, рыдаем. Видимо, впервые за всю недолгую жизнь.

Глава 10. Ещё одна причина уехать