Blackvers. Глава 3

Брунхейт попятился, его лицо стало белее халата. Ассистент, бледный и дрожащий, замер у двери, не зная, куда бежать.

– Mach etwas! – рявкнул доктор, толкая ассистента вперёд. – Tu was!

Ассистент шагнул – неуверенно, робко – но Анна уже была рядом. Её нога взметнулась, удар пришёлся точно в грудь. Он отлетел назад, споткнулся, упал… прямо на стойку с хирургическими инструментами. Острые концы скальпелей и зажимов вонзились в его спину, в позвоночник. Он вскрикнул, захлебнулся криком, обмяк.

Анна повернулась к Брунхейту. В её глазах не было ни страха, ни сомнений – только холодная, расчётливая ярость. Она шагнула к нему, скальпель в руке блеснул в свете ламп.

– Язык – это инструмент, – произнесла она тихо, почти ласково. – Как скальпель. Им можно резать, можно спасать. Я выбираю первое.

Она подняла лезвие, направила его к его горлу. Доктор замер, дыхание перехватило, он хотел что‑то сказать, но слова застряли в горле.

И тут – резкий, оглушительный треск. Сильный разряд шокера ударил в её спину. Анна вздрогнула, но не упала. Её тело содрогнулось, мышцы напряглись, но она не потеряла сознание. Только усмехнулась, медленно повернулась. За её спиной стоял тот самый мужчина – один из тех, кто ночами пробирался в её палату, кто смеялся, когда она кричала. В его руке был шокер, лицо искажено злобой и страхом.

– Ты… ты тварь! – прошипел он.

Анна не ответила. Она просто бросилась на него – быстро, как змея. Скальпель мелькнул в воздухе, вонзился в его лицо. Первый удар – в щёку, второй – в нос, третий – в глаз. Мужчина завопил, попытался отбиться, но она была быстрее. Ещё удар – и он рухнул на пол, захлёбываясь кровью.

Анна выпрямилась. Её одежда была в крови – чужой и своей. Руки дрожали, но не от страха, а от возбуждения. Она огляделась: Брунхейт у стены, бледный, с расширенными глазами; ассистент, неподвижный, с торчащими из спины инструментами; санитар с выколотыми глазами, скулящий на полу. Она бросила скальпель, развернулась и побежала к двери.

Анна вырвалась в коридор – и мир вокруг превратился в хаотичный вихрь звуков, движений, вспышек света. Её ноги, несмотря на изнеможение, несли вперёд с нечеловеческой силой. В голове билась единственная мысль:

– «Свобода. Свобода. Свобода».

Первый встречный – пациент в сером халате, безучастно бредущий вдоль стены, – не успел даже вскрикнуть. Анна, не сбавляя скорости, толкнула его плечом. Мужчина рухнул на пол, ударился головой о кафель и затих. Она не оглянулась.

За поворотом показались двое санитаров. Один вскинул руку с шокером, второй потянулся к поясу за дубинкой.

– Стоять! – рявкнул первый.

Анна метнулась к стойке с медицинскими картами у стены. Хлестким движением смахнула с неё стопку папок – бумаги разлетелись по коридору, ослепляя санитаров. Пока они отмахивались, она схватила железный держатель для документов – длинный, острый, с тяжёлым основанием. Первый санитар сделал шаг вперёд – и тут же получил удар в висок. Держатель вошёл глубоко, хрустнул череп. Мужчина упал, не издав ни звука. Второй попытался достать шокер – но Анна уже была рядом. Держатель, вырванный из мёртвой руки, обрушился на его запястье. Кости хрустнули, пальцы разжались. Она нанесла ещё один удар – в горло. Санитар захрипел, осел на пол. Она не остановилась. Не посмотрела назад. Только рванула дальше, мимо дверей палат, мимо кричащих пациентов, мимо катящейся по полу капельницы.

На следующем перекрёстке ей преградила путь медсестра. Молодая, с испуганными глазами, она выставила перед собой пластиковый лоток с лекарствами.

– Пожалуйста… – начала она, но не успела закончить.

Анна ударила её ребром ладони в подбородок. Голова медсестры мотнулась назад, тело обмякло. Лоток с грохотом упал, таблетки рассыпались по полу, как разноцветные слёзы.

Коридор сужался, поворачивал. Впереди – двойные двери с табличкой «Выход». Анна ускорилась, чувствуя, как горят лёгкие, как пульсирует кровь в висках.

Один из санитаров – тот самый, что когда‑то бил её по лицу, – выскочил из боковой комнаты. В руках – огнетушитель. Он замахнулся, но Анна нырнула под удар, схватила его за пояс и с силой рванула вперёд. Мужчина потерял равновесие, врезался в стену, а она уже была у дверей.

Толчок – и створки распахнулись с оглушительным скрипом. Холодный зимний воздух ударил в лицо, как пощёчина. Снег – белый, чистый, нетронутый – лежал перед ней, маня, обещая спасение. Анна выбежала наружу, чувствуя, как ледяные кристаллы обжигают босые ступни.

Клиника оказалась посреди глухой чащи. Высокие сосны, укутанные снежными шапками, молчаливо наблюдали за её бегством. За спиной уже слышались крики, топот – доктор Брунхейт и охрана бросились в погоню.

Анна не оглядывалась. Она бежала – через заснеженный двор, к высокой ограде с колючей проволокой наверху. Ноги скользили, проваливались в сугробы, но она не замедлялась. У ограды она остановилась лишь на секунду. Затем подпрыгнула, схватилась за проволоку, подтянулась. Металл впился в ладони, разрезал кожу, но она не чувствовала боли. Перекинула тело через верх, упала с другой стороны – и тут же вскрикнула. Острая проволока рассекла икру. Кровь хлынула, окрашивая снег алыми пятнами. Но Анна даже не замедлилась. Она вскочила и побежала дальше – вглубь леса, где деревья стояли плотной стеной, обещая укрытие.

Позади, у ограды, появились фигуры. Доктор Брунхейт, в белом халате, растрепанный, с окровавленным ухом, выкрикнул по‑немецки:

– Findet sie! Sofort! – Его голос дрожал от ярости и страха. – Sie darf nicht entkommen!

Охрана – четверо мужчин в чёрной форме – бросилась к ограде. Один полез наверх, другой побежал вдоль забора в поисках пролома.

Брунхейт стоял, тяжело дыша, глядя на кровавые следы, уходящие в лес. Его глаза горели странным огнём – не только злобой, но и… восхищением?

– Sie ist wie ein Tier, – прошептал он. – Wie ein wildes Tier. Aber sie ist… wunderbar.

Он повернулся к охранникам, которые уже перелезли через ограду, и снова закричал:

– Suchen! Durchsuchen jeden Baum, jeden Busch! Ihr müsst sie finden!

Но Анна уже исчезла в лабиринте сосен. Снег заметал её следы. Ветер стирал её дыхание. Лес поглощал её, как будто сам хотел защитить. А она бежала. Бежала, не зная куда. Бежала, потому что теперь у неё было только два пути: вперёд – или смерть.

Часть четвёртая

«Вкус крови»

Ночь опустилась на лес внезапно, словно тяжёлое бархатное покрывало, поглотившее последние отблески заката. Снежные просторы, ещё днём казавшиеся почти сказочными в своей первозданной белизне, теперь превратились в зловещий лабиринт теней. Лунный свет, пробивавшийся сквозь кроны вековых сосен, рисовал на сугробах причудливые узоры, делая окружающий мир одновременно прекрасным и пугающим.

По лесу рыскали сторожевые группы – люди доктора Брунхейта. Четверо охранников, экипированных в тёмные зимние костюмы, двигались цепочкой, внимательно всматриваясь в каждый сугроб, в каждую тень между деревьями. В руках у них были мощные фонари, чьи лучи резали ночную тьму, выхватывая из неё то замёрзший куст, то поваленное бревно, то следы на снегу – едва заметные, но всё ещё различимые.

– Hier sind ihre Spuren! – крикнул один из охранников, указывая на цепочку кровавых отпечатков, тянувшихся вглубь чащи. – Sie ist noch nicht weit!

Доктор Брунхейт, несмотря на поздний час и недавнюю травму, лично возглавил поиски. Он шёл чуть позади основной группы, кутаясь в тёплое пальто, его лицо было бледным в лунном свете, а в глазах горел нездоровый, лихорадочный огонь. Время от времени он останавливался, прислушивался к шуму ветра, к треску веток, пытаясь уловить хоть малейший признак присутствия беглянки.

– Sie kann nicht ewig laufen, – бормотал он себе под нос. – Ihr Körper wird sie verraten.

Он был прав: силы Анны действительно были на исходе. Анна бежала, пока ноги ещё слушались её. Каждый шаг отдавался острой болью в израненной икре, каждый вдох обжигал лёгкие холодным воздухом. Кровь, сочивщаяся из раны, оставляла на снегу тёмные пятна, которые она тщетно пыталась скрыть, петляя между деревьями. Но усталость брала своё – мышцы дрожали, дыхание становилось всё более прерывистым, а сознание то и дело затуманивалось. Она не знала, куда бежит. Лес казался бесконечным, деревья – одинаковыми, а снег – вездесущим. Она просто шла вперёд, ведомая инстинктом, тем первобытным стремлением к выживанию, которое не позволяло ей остановиться.

В какой‑то момент она заметила между деревьями слабое свечение. Сначала подумала, что это игра света, иллюзия, рождённая усталостью. Но, подойдя ближе, разглядела очертания дома – небольшого, одноэтажного, почти полностью занесённого снегом. Дымок, едва заметный в морозном воздухе, поднимался из трубы. Анна замерла, всматриваясь. Дом выглядел заброшенным, но что‑то в нём – возможно, этот самый дымок – подсказывало: он не так пуст, как кажется. Она медленно подошла к двери, потянула за ручку. Та поддалась с тихим скрипом. Внутри было темно и тихо. Но не холодно. Она шагнула через порог, и её сразу окутал тёплый воздух, насыщенный запахом древесины и чего‑то едва уловимого – возможно, остатков ужина. Глаза постепенно привыкли к полумраку. Она разглядела простую обстановку: деревянный стол, пару стульев, полку с посудой, кровать в углу, покрытую стёганым одеялом. Но главное – печь. Каменная печь в центре комнаты ещё хранила тепло. Её поверхность была тёплой на ощупь, а внутри, под слоем золы, всё ещё тлели угольки. Анна опустилась перед ней на колени, протянула руки, чувствуя, как приятное тепло проникает в онемевшие пальцы.

На мгновение она позволила себе расслабиться. Закрыла глаза, вслушиваясь в тишину. Ни криков, ни шагов, ни шума погони. Только треск остывающих углей и далёкий вой волка где‑то за лесом. Но долго отдыхать она не могла. Поднялась, огляделась внимательнее. На столе – чашка с остатками чая, на крючке у двери – тёплая шерстяная шаль. В углу – корзина с дровами. Кто‑то здесь жил. Возможно, охотник или лесник. Но сейчас дом был пуст. Анна подошла к кровати, хотела сесть, но ноги подкосились. Она упала на пол, прямо перед печью, и только тогда осознала, насколько устала. Каждое движение требовало невероятных усилий. Рана на ноге пульсировала, тело ломило от холода и напряжения. Она свернулась калачиком, прижимаясь спиной к тёплой поверхности печи. Глаза закрывались сами собой. Сознание ускользало, унося её в тёмную бездну сна. Перед тем как окончательно отключиться, она услышала далёкие голоса. Прислушалась. Да, точно – где‑то на краю леса кричали люди. Фонари мелькали между деревьями, пробиваясь сквозь снежную пелену. Они всё ещё искали её. Но у неё больше не было сил бежать. Последнее, что она почувствовала, прежде чем погрузиться в беспамятство, – это тепло печи, согревающее её спину, и тихий, почти неслышный шёпот ветра за окном.

– Я выживу, – пронеслось в её угасающем сознании. – Я обязательно выживу.

И тогда тьма окончательно поглотила её. Анна погрузилась в сон – глубокий, вязкий, словно тёмная вода, затягивающая на дно. В этом сне всё было одновременно знакомым и пугающе чужим. Сначала она увидела сестру. Та стояла вдалеке – взрослая, лет тридцати, с распущенными тёмными волосами, в лёгком светлом платье, которое колыхалось от невидимого ветра. Лицо её было спокойным, почти безмятежным, а в глазах светилась тихая радость.

– Сестра! – крикнула Анна и бросилась к ней.

Она бежала, но расстояние между ними не сокращалось. Казалось, чем быстрее она мчалась, тем дальше отдалялась фигура сестры. Но вот наконец Анна приблизилась настолько, что смогла разглядеть каждую черту её лица, каждую складку платья. Она протянула руку… И в тот же миг рядом с сестрой возник мужчина. Высокий, стройный, с густыми тёмными волосами и пронзительными карими глазами. Он обнял её за плечи, прижал к себе, и на его лице появилась мягкая, почти собственническая улыбка. Анна замерла.

– Кто ты? – прошептала она, но ни сестра, ни мужчина не ответили.

Вдруг сцена сменилась. Теперь сестра стояла рядом с другим мужчиной – светловолосым, в дорогом костюме, с золотыми часами на запястье. Его лицо было холодным, надменным, но в глазах таилась странная, почти гипнотическая притягательность. Сестра смотрела на него с обожанием, её пальцы нежно касались его рукава. Анна почувствовала, как внутри поднимается волна паники. Она хотела крикнуть, остановить их, но голос не слушался.

Она снова перевела взгляд на первого мужчину – брюнета. И тут же вздрогнула. Его лицо изменилось. Кожа стала бледной, почти фарфоровой, глаза пожелтели, губы почернели, а вокруг глаз легли глубокие чёрные тени. Он был одет в чёрное – длинный плащ, плотно облегающий фигуру, – и его рука медленно поднялась, вытянутый палец указал прямо на сестру.

Анна обернулась. Сестра тоже изменилась. Её платье теперь было бежевым, рваным, с капюшоном, скрывающим половину лица. На руках – длинные чёрные перчатки, на ногах – порванные колготки. Лицо прикрывала фарфоровая маска, треснувшая посередине. В одной руке она держала нож, в другой – куклу с пустыми глазницами. Светловолосый мужчина тоже преобразился. Его волосы поседели, одежда превратилась в чёрное пальто с капюшоном. Кожа стала мертвенно‑бледной, на лице появился грим – чёрно‑белый узор, напоминающий череп. Глаза были серыми, холодными, а в руке он держал косу, будто сама Смерть решила явиться в этот сон.

Анна хотела закричать, но звук застрял в горле. Она попыталась шагнуть вперёд, но ноги словно приросли к земле. Сцена начала расплываться, таять, как дым. Образы сестры и двух мужчин растворились в тумане, оставив после себя лишь ощущение леденящего ужаса.

И тогда она проснулась. Глаза открылись резко, будто её выдернули из глубин сна. Первое, что она почувствовала – тепло. Мягкое, уютное тепло, окутывающее её тело. Она лежала на кровати, укрытая толстым шерстяным одеялом. В комнате было темно, но сквозь щели в ставнях пробивался бледный лунный свет. Анна приподнялась на локтях, оглядываясь. Она вспомнила: дом в лесу, печь, усталость, поглотившую её перед тем, как она потеряла сознание. Значит, она всё ещё здесь. Тишина. Но нет – не совсем. Где‑то снаружи, за стенами дома, раздавались ритмичные звуки. Тук‑тук‑тук. Кто‑то рубил дрова.

Она села на кровати, прислушиваясь. Звук был чётким, размеренным – будто человек делал это давно, привычно, не торопясь. Анна медленно встала, подошла к окну. Осторожно отодвинула ставню – лишь на ширину ладони – и выглянула наружу. В лунном свете она разглядела фигуру мужчины. Он стоял у поленницы, в руках – топор. Каждое движение было точным, выверенным. Дрова раскалывались с сухим треском, падали на снег. Кто он? Хозяин дома? Или кто‑то ещё?

Она медленно отступила от окна, сердце билось часто, но не от страха – от странного, нарастающего возбуждения. В голове пульсировала одна мысль:

– Он не должен меня найти. Никто не должен.

На столе, рядом с остывающей чашкой чая, лежал большой тесак – массивный, с зазубренным лезвием, явно предназначенный для рубки мяса или дров. Анна взяла его. Металл в ладони ощущался холодным, тяжёлым, правильным. Она двинулась к двери. Каждый шаг был бесшумным – босые ноги, привыкшие к боли, ступали по деревянному полу без единого звука. Ручка повернулась легко, дверь приоткрылась с едва слышным скрипом. Ночной воздух обжёг кожу, но она не обратила внимания. Мужчина стоял в нескольких метрах, спиной к ней. Он только что поднял очередное полено, занёс топор…

Анна рванулась вперёд. Первый удар пришёлся по плечу. Тесак вонзился глубоко, с хрустом рассекая мышцы. Мужчина вскрикнул, попытался развернуться, но второй удар – уже в шею – заставил его захлебнуться криком. Кровь хлынула горячей волной, окропив снег, его тело дёрнулось, но она держала лезвие крепко, продолжая рубить – снова и снова. Она не останавливалась.

Странное, почти нестерпимое наслаждение разливалось по телу – не физическое, а глубинное, первобытное. Каждый удар приносил не просто удовлетворение, а экстаз. Её дыхание участилось, грудь вздымалась, а в животе нарастало странное, почти эротическое напряжение.

Когда мужчина наконец рухнул на снег, она стояла над ним, тяжело дыша. Тесак в её руке дрожал, капли крови стекали по лезвию, падая на белый покров. Она смотрела на свою работу – на искалеченное тело, на алую лужу, растекающуюся вокруг – и чувствовала, как внутри расцветает что‑то тёмное, голодное. Это было прекрасно. Она закрыла глаза, пытаясь осознать, что только что произошло.

– Почему это принесло мне такое удовольствие? Почему я чувствую… оргазм?

Мысли метались, но страх не приходил. Только лёгкое недоумение – мимолётно, как тень. Она не стала придавать этому значения. Не сейчас. Не тогда, когда её тело всё ещё пульсировало от адреналина, когда кровь на руках казалась её кровью – горячей, живой, настоящей. Анна опустила тесак, медленно провела ладонью по лицу, стирая кровавые брызги. Холодный воздух остужал кожу, но внутри неё горел огонь – не тот, что от печи в доме, а другой, дикий, неукротимый.

Анна застыла, всё ещё сжимая в руке окровавленный тесак. Воздух был пропитан металлическим запахом крови, а в ушах отдавался последний хрип мужчины. Но внезапно её внимание привлёк новый звук – мерный, хрустящий шаг по снегу. Она резко развернулась, мышцы напряглись, пальцы крепче сжали рукоять тесака. Из‑за угла небольшой пристройки, почти скрытой в тени деревьев, появилась женщина. Лет тридцати, закутанная в толстое полотенце, ещё одно – намотано вокруг головы, словно тюрбан. Из маленькой избушки за её спиной струился дым – видимо, это была баня, где женщина только что парилась. Их взгляды встретились. На мгновение воцарилась тишина – та самая, что бывает перед бурей. Затем женщина вскрикнула – пронзительно, отчаянно – и рванулась обратно к двери бани.

– Нет! – вырвалось у Анны, и она бросилась следом.

Её босые ноги скользили по обледенелому снегу, но она не замедлялась. Женщина дёргала дверь, пытаясь захлопнуть её за собой, но Анна уже настигла её. Толчок – и женщина отлетела в сторону, полотенце, обмотанное вокруг тела, сорвалось, обнажая бледную кожу. Она осталась совершенно голой, дрожа от холода и ужаса.

– Пожалуйста… – пролепетала она, поднимая руки в жесте мольбы. – Я ничего не видела! Я не скажу!

Анна не ответила. Её губы растянулись в широкой, почти блаженной улыбке. Глаза горели неистовым огнём – не гневом, не жаждой мести, а чем‑то более глубоким, более животным.

– Ты… ты не должна была выходить, – наконец произнесла она, голос звучал тихо, почти ласково. – Теперь ты часть этого.

Женщина попыталась отползти, но Анна схватила её за волосы, рывком подняла на ноги. Тесак в её руке блеснул в тусклом свете, проникающем сквозь матовое окно бани.

– Отпусти! – закричала женщина, пытаясь вырваться. – Я никому ничего не скажу, клянусь!

– Уже поздно, – прошептала Анна, и в её голосе прозвучала странная, почти нежная уверенность.

Она огляделась. Баня была маленькой, но уютной – деревянные лавки вдоль стен, кадка с водой, в углу – печь, от которой исходило тепло. Пар ещё висел в воздухе, окутывая всё туманной дымкой. Анна вдруг остановилась. Её взгляд скользнул по собственному телу – грязному, окровавленному, покрытому ссадинами и царапинами. Она посмотрела на женщину, дрожащую перед ней. С медленной, почти ритуальной грацией она сбросила с себя больничные лохмотья – грязные, пропитанные кровью и потом. Ткань упала на пол с глухим шлёпающим звуком. Анна осталась обнажённой, её кожа блестела от пота и чужой крови.

– Что ты делаешь?! – вскрикнула женщина, отползая к стене. – Не надо!

– Надо, – ответила Анна, шагнув ближе.

Она схватила женщину за волосы, запрокинула её голову назад, обнажая шею. Второй рукой подняла тесак, лезвие замерло в сантиметрах от кожи.

– Ты ведь тоже хотела тепла, да? – прошептала Анна. – Вот оно.

И с этими словами она нанесла первый удар. Лезвие вонзилось в плечо, рассекая плоть. Женщина закричала – громко, пронзительно, но звук тут же утонул в гулком пространстве бани. Кровь хлынула, окропив деревянные стены, пол, тело Анны. Анна засмеялась. Это был не истеричный смех, а глубокий, почти чувственный звук, рождённый внутри неё, как отклик на эту дикую, первобытную симфонию боли и смерти. Она перехватила тесак поудобнее, второй рукой схватила женщину за промежность, сжимая пальцы с нечеловеческой силой. Та забилась, попыталась ударить её коленом, но Анна лишь крепче прижала её к стене.

– Не сопротивляйся, – проговорила она, наклоняясь к её лицу. – Это конец. И он… прекрасен.