Blackvers. Глава 3

Первый конфликт произошёл на третьей неделе. Санитарка, грузная женщина с жёсткими руками, попыталась заставить Анну принять лекарство.

– Открой рот, – приказала она, протягивая ложку с горькой жидкостью.

Анна не шевельнулась.

– Я не буду это пить.

– Будешь, – санитарка схватила её за подбородок, пытаясь разжать челюсти.

В тот же миг Анна вцепилась ей в запястье, с неожиданной силой вывернула руку, ударила лбом в нос. Санитарка вскрикнула, отшатнулась, из её носа хлынула кровь. На шум прибежали двое санитаров.

– Ах ты тварь! – один из них, коренастый мужчина с бычьей шеей, схватил Анну за волосы, рванул назад. – Будешь знать, как кусаться!

Второй ударил её кулаком в живот. Анна согнулась, но не закричала. Только сжала зубы, глядя на них с холодной ненавистью.

С тех пор её режим ужесточился. Каждую ночь ей вкалывали успокоительные – толстые иглы впивались в плечо, оставляя синяки. После инъекций тело становилось ватным, мысли расплывались, но даже сквозь туман она помнила: «они платят мне той же монетой. Как родители».

Однажды утром врач снова пришёл с вопросами.

– Анна, ты понимаешь, где находишься? – он сел напротив, сложил руки на коленях.

– В тюрьме, – ответила она ровным голосом.

– Это лечебница. Мы хотим помочь тебе.

– Помочь? – она рассмеялась, и звук этот был похож на скрежет металла. – Вы бьёте меня. Вы колотите меня иглами. Это не помощь.

Врач вздохнул, сделал пометку в блокноте.

– Ты агрессивна. Ты не хочешь сотрудничать.

– А вы хотите, чтобы я улыбалась и благодарила? – её глаза сверкнули. – Где Кристина? Где моя сестра?

Упоминание сестры заставило врача на секунду замереть. Он знал историю – все здесь знали. Но вслух говорить об этом было не принято.

– Кристина в безопасности, – сказал он осторожно. – У неё новая семья.

Анна молчала. Потом тихо произнесла:

– Она не придёт ко мне?

– Нет. Это запрещено.

– Потому что я монстр? – спросила она, но врач не ответил.

Дни тянулись в одном ритме: уколы, осмотры, принудительные прогулки по двору, огороженному сеткой. Иногда Анна пыталась заговорить с другими пациентками – но те либо боялись её, либо сами были слишком погружены в свой мир. Однажды пожилая женщина в соседней палате, бормотавшая что‑то о «голосах», вдруг посмотрела на Анну и сказала:

– Ты не такая, как мы. Ты видишь.

– Вижу что? – спросила Анна.

– Правду. – Женщина улыбнулась, обнажив беззубый рот. – Они все лгут. Но ты знаешь.

Анна не ответила. Но в ту ночь она долго не могла уснуть, думая о словах старухи.

Через месяц её перевели в одиночную камеру – после того, как она разбила лампу и попыталась порезать себе вены осколками. Её связали, сделали ещё один укол, а затем оставили одну, в тишине. Она лежала на жёстком матрасе, глядя в потолок, и думала: Это никогда не закончится. Они просто заменят одних мучителей на других. Иногда по ночам ей снились кошмары – не о родителях, не о крови, а о Кристине. Сестра стояла вдалеке, улыбалась, но когда Анна пыталась подойти ближе, Кристина исчезала. Просыпалась она в холодном поту, сжимая кулаки, с одним желанием – вырваться. Но стены были крепкими. Двери – надёжными. А люди вокруг – равнодушными. И только в редкие минуты тишины, когда никто не следил за ней, Анна шептала себе под нос:

– Я ещё покажу им.

Её глаза, холодные и ясные, смотрели в будущее – в котором, как она верила, обязательно наступит день, когда она снова будет свободна.

Часть третья

«Лабораторная крыса в бегах»

Шесть лет Анна провела в стенах психиатрической лечебницы – шесть лет непрекращающейся борьбы, боли и глухого, упрямого сопротивления. Она не смирилась. Не стала «удобной» пациенткой. Её непокорность была острой, как лезвие, и столь же опасной для тех, кто пытался её сломать.

Первые годы её «воспитание» сводилось к примитивной схеме: непослушание – наказание. Когда Анна отказывалась принимать лекарства, её фиксировали на койке – грубые ремни впивались в запястья и лодыжки, а медсестра вталкивала ложку с горьким сиропом между стиснутыми зубами. Она кусалась – и получала за это удары по лицу; пыталась вырваться – и тогда санитары наваливались всем весом, прижимая к матрасу. Однажды она разбила стакан и, схватив осколок, приставила его к горлу санитарки. Та завизжала, отпрянула – в палату ворвались трое мужчин, скрутили Анну, заломили руки за спину. В тот же день ей поставили сразу два укола – седативного и нейролептика. Она уснула, но во сне кричала, дёргалась, а когда очнулась, обнаружила на запястьях свежие синяки от ремней. Её наказывали по‑разному: лишали прогулок – она сидела в четырёх стенах, считая трещины на потолке; уменьшали порции еды – она глодала хлеб, представляя, что это плоть тех, кто её мучил; запирали в «тихую комнату» – голую камеру без окон, где единственным звуком было её собственное дыхание. Но чем жёстче было давление, тем яростнее она сопротивлялась. Она царапала стены, выкрикивала оскорбления, имитировала припадки – лишь бы не подчиняться. Однажды она проглотила пуговицу от халата, чтобы попасть в хирургическое отделение – надеялась, что там будет легче сбежать. Её прооперировали под общим наркозом, а после возвращения в палату надели смирительную рубашку. Медперсонал называл её «зверем», «монстром», «безнадёжной». Санитарки шептались, что от неё нужно избавиться – отправить в колонию для несовершеннолетних или в ещё более закрытое учреждение. Но юридически она оставалась пациенткой, а значит – их «ответственностью».

В день, когда Анне исполнилось двенадцать, в отделении появился главный врач – доктор Григорьев. Он вошёл в её палату без сопровождающих, сел напротив на стул и долго смотрел на неё, не говоря ни слова. Анна ответила взглядом – холодным, немигающим.

– Ты изматываешь себя и нас, – наконец произнёс он. – Но это не приносит результата.

– А что принесёт? – её голос звучал глухо, словно из‑под толщи воды.

– Возможно, другой подход. Тебя переводят.

Анна напряглась:

– Куда? В карцер?

– В другую больницу. Там будет работать психиатр из Германии – Клаус Брунхейт. Он… – Григорьев запнулся, подбирая слова, – он не верит в насилие. Считает, что даже самые тяжёлые случаи можно лечить через диалог.

Анна рассмеялась – резко, отрывисто:

– Диалог? Со мной? Вы шутите.

– Нет. Он уже изучил твоё дело. Говорит, что твоя агрессия – это крик о помощи.

– Мой крик – это не «о помощи», – прошипела Анна. – Это предупреждение.

Григорьев вздохнул:

– Я знаю, что ты не веришь. Но он настаивает. Говорит, что хочет попробовать.

– Попробовать что? – Анна наклонилась вперёд, её глаза сверкнули. – Заставить меня полюбить его? Как Кристину заставили любить новых родителей?

Доктор помолчал, затем тихо ответил:

– Он хочет понять тебя. Не сломать. Не подавить. А понять.

Анна откинулась назад, уставившись в потолок. В её голове крутились мысли: Новый врач. Новые игры. Новые цепи.

– Если он думает, что я буду играть по его правилам, – прошептала она, – то он ошибается.

Григорьев встал, направляясь к двери:

– Посмотрим. Возможно, ты тоже ошибаешься.

Когда он ушёл, Анна осталась одна. Она подошла к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. Вдалеке виднелись деревья, за ними – забор, а ещё дальше – мир, который она почти забыла.

– Клаус Брунхейт, – повторила она мысленно. – Пусть приходит. Пусть пытается. Я всё равно не стану послушной.

Но в глубине души, под слоями гнева и боли, шевельнулось что‑то новое – не надежда, нет, а лишь слабый отблеск любопытства. Что, если он действительно другой?

Когда Анну перевезли в новую клинику, она едва ли заметила разницу: те же белые стены, те же стальные двери, тот же запах антисептиков, въевшийся в ноздри за годы пребывания в лечебницах. Её провели по длинному коридору – шаги санитаров гулко отдавались под потолком – и остановили у массивной двери с табличкой «Процедурная № 3».

– Hier, bitte, – произнёс один из санитаров, толкая её внутрь. По‑немецки. Значит, он из тех, кто работает с Брунхейтом.

В комнате было холодно. В центре – металлическое кресло с ремнями, у стен – аппараты с мигающими индикаторами, на столах – шприцы, датчики, стеклянные колбы. У окна стоял мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и внимательными, чуть прищуренными глазами. Доктор Клаус Брунхейт. Он обернулся, увидев её, и на лице его мелькнула тень… не жалости, нет – интереса. Как у учёного, разглядывающего редкий экземпляр под микроскопом.

– Guten Morgen, Anna, – произнёс он по‑немецки, затем тут же перешёл на русский, но с явным акцентом. – Я – доктор Брунхейт. Для вас – просто Клаус, если позволите.

Анна не ответила. Она смотрела на ремни на кресле, на иглы на столе, на санитаров, замерших у дверей. Опять.

– Не бойтесь, – продолжил он, делая шаг вперёд. – Я не буду делать вам больно. Пока. – Последнее слово он добавил почти шёпотом, будто про себя. – Но нам нужно начать работу. Вы… особенная.

Санитары схватили её за руки. Анна рванулась, но их хватка была железной. Её усадили в кресло, затянули ремни на запястьях, лодыжках, даже на лбу – чтобы не дёргалась. Брунхейт подошёл ближе, достал из кармана лупу и внимательно осмотрел её лицо – скулы, глаза, линию подбородка.

– Ваша внешность… – пробормотал он. – Аномалия. Но не уродство. Нет. Это… совершенство иного рода. Wie bei einem Kunstwerk.

– Вы собираетесь меня рисовать или резать? – процедила Анна сквозь зубы.

Доктор улыбнулся – тепло, почти по‑отечески.

– И то, и другое, возможно. Но сначала – изучать. Я читал ваше досье. Вы родились мёртвой. Но ожили. Это… феноменально.

– Хотите повторить эксперимент? – Анна оскалилась. – Проверить, умру я снова или нет?

– Nein, – он покачал головой. – Я хочу понять, почему вы живы. Почему ваш мозг, ваше сознание… такие. Вы агрессивны, да. Но это не болезнь. Это – защита.

Санитары начали крепить датчики к её вискам, груди, запястьям. Один из них, самый крупный, с бычьей шеей, слишком резко воткнул иглу в вену. Анна вскрикнула от боли.

– Achtung! – рявкнул Брунхейт по‑немецки. – Nicht so grob!

Санитар отдёрнул руку, бросил на доктора недовольный взгляд, но промолчал.

– Спасибо, – холодно сказала Анна, глядя на Брунхейта. – Вам нравится говорить на языке фашистов на земле, где их расстреливали?

Он не обиделся. Только приподнял бровь.

– Язык – это инструмент. Как скальпель. Им можно резать, можно спасать. Я выбрал второе.

– А если ваш скальпель сломается? – она наклонила голову. – Что тогда?

Он задумался, потом ответил:

– Тогда я возьму другой. Но я не остановлюсь.

– У вас есть дети, доктор? – вдруг спросила Анна.

Брунхейт замер. В его глазах мелькнуло что‑то… тёплое.

– Ja. Дочь. Грета. Ей семнадцать. Она хочет стать врачом, как я.

– Значит, она долго не проживёт, – Анна улыбнулась, но улыбка вышла острой, как лезвие. – Если станет как вы.

Доктор не ответил сразу. Он медленно отошёл к столу, взял шприц с прозрачной жидкостью.

– Возможно. Но она хотя бы попытается. – Он повернулся к санитарам. – Beginnt die Aufzeichnungen.

Датчики защелкали, аппараты загудели. Брунхейт поднёс шприц к её руке.

– Это не успокоительное, – пояснил он. – Просто вещество, которое поможет мне лучше видеть вашу реакцию. Ваш потенциал.

Игла вошла в кожу. Анна сжала кулаки, но не закричала.

– Strom anlassen, – тихо сказал Брунхейт по‑немецки.

По телу прошла волна тока – не сильная, но ощутимая. В глазах потемнело, но сознание осталось ясным. Она почувствовала, как что‑то внутри неё шевелится – будто спящий зверь, которого разбудили. Брунхейт смотрел на мониторы, на скачущие графики, и его губы тронула улыбка.

– Ja… – прошептал он. – Das ist es.

Каждый новый день в клинике доктора Брунхейта превращался для Анны в череду мучительных испытаний. Поначалу она ещё пыталась сопротивляться – кричала, билась в ремнях, плевалась в санитаров, – но вскоре поняла: здесь её воля не значит ничего. Всё подчинялось холодному, методичному ритму исследований, где она была не пациенткой, а объектом.

Первый «сеанс» начался с электростимуляции. Анну усадили в то же металлическое кресло, зафиксировали так, что даже пальцы нельзя было согнуть. Брунхейт, в белом халате, с блокнотом в руке, склонился над панелью управления.

– Heute messen wir Ihre Reaktionsgeschwindigkeit, – проговорил он по‑немецки, затем перевёл: – Сегодня мы измеряем скорость вашей реакции. Не бойтесь. Это… безболезненно.

«Безболезненно» оказалось ложью. Первый разряд тока ударил по нервам – не смертельный, но резкий, как укус змеи. Анна дёрнулась, зубы сжались, из горла вырвался сдавленный стон. Брунхейт внимательно следил за мониторами, записывал показатели.

– Sehr interessant… – пробормотал он. – Очень интересно. Ваш болевой порог выше среднего.

Следующий разряд был сильнее. Анна закричала.

На второй день её отвели в другое помещение – с большим резервуаром, наполненным ледяной водой. Санитары, молча и деловито, стянули с неё одежду, прикрутили к металлической раме, а затем медленно погрузили в воду.

– Дышите глубже, – посоветовал Брунхейт, стоя у края. – Это всего лишь тест на стрессоустойчивость.

Вода сомкнулась над головой. Анна забилась, но ремни держали крепко. Лёгкие горели, перед глазами поплыли чёрные пятна. В последний момент, когда сознание уже готово было погаснуть, её вытащили. Она кашляла, захлёбывалась, а доктор спокойно отмечал в блокноте:

– Гипоксия вызвала кратковременную потерю сознания. Но восстановление… впечатляющее.

Третий день начался с инъекций. В процедурном кабинете её привязали к кушетке, а медсестра – та самая, что когда‑то пыталась влить ей лекарство в рот, – достала шприц с мутно‑жёлтой жидкостью.

– Что это? – хрипло спросила Анна.

– Экспериментальный нейромодулятор, – пояснил Брунхейт. – Он… откроет новые грани вашего сознания.

Игла вошла в вену. Через несколько секунд по телу разлилось странное тепло, а затем – волна нестерпимого зуда. Анна стала рвать на себе кожу, царапать грудь, пока санитары не скрутили её.

– Это… это чешется!.. – выдавила она сквозь слёзы.

– Да, – кивнул доктор. – Побочные эффекты неизбежны. Но результат… он того стоит.

Четвёртый день принёс новую пытку. На этот раз её поставили на узкую платформу, а вокруг разместили динамики. Брунхейт нажал кнопку – и комнату разорвал оглушительный звук, смесь скрежета металла, воя сирены и искажённых человеческих криков.

– Акустическая дезориентация, – объяснил он, наблюдая за её реакцией. – Как вы себя чувствуете?

Анна не могла ответить. Её уши будто разрывались изнутри, голова раскалывалась, перед глазами мелькали вспышки. Она упала на колени, зажимая ладонями уши, но звук не прекращался.

Пятый день оказался самым страшным. Её привели в маленькую комнату без окон. В центре стоял стул, а рядом – два санитара с непроницаемыми лицами. Брунхейт вошёл следом, держа в руках тонкую верёвку.

– Сегодня мы проверим ваш инстинкт выживания, – сказал он, завязывая петлю.

Анна поняла всё без слов. Один санитар схватил её за плечи, второй накинул петлю на шею и резко затянул. Воздух перестал поступать. Она забилась, царапая верёвку, но хватка мужчин была железной. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, а потом… Брунхейт махнул рукой – петлю ослабили. Анна рухнула на пол, кашляя, хватая ртом воздух. Доктор склонился над ней, записывая что‑то в блокнот.

– Пульс учащён, зрачки расширены, – бормотал он. – Но сознание сохранилось. Замечательно.

Она подняла на него взгляд – полный ненависти, но и чего‑то ещё… любопытства.

– Вы… вы не человек, – прохрипела она.

Он улыбнулся – тепло, почти ласково.

– Я учёный, Анна. А вы – мой самый ценный эксперимент.

И, не дожидаясь ответа, кивнул санитарам:

– Продолжаем.

После изнурительных «сеансов» с доктором Брунхейтом день Анны не заканчивался. Когда её, обессиленную, с дрожащими руками и мутной головой, возвращали в палату, начиналось другое испытание – тайное, грязное, о котором никто не говорил вслух.

Санитары – те самые, что держали её во время электрошока и удушения, – имели свой «бизнес». Они знали: пациентки в таком состоянии не смогут сопротивляться, не смогут закричать так, чтобы их услышали, не смогут даже толком запомнить лица. А если и запомнят – кому они расскажут? Кто им поверит?

В первый раз это случилось через неделю после начала «экспериментов». Анна лежала на койке, пытаясь отдышаться после очередной серии инъекций. Тело ломило, в висках стучало, перед глазами плыли цветные пятна. Дверь скрипнула. Она повернула голову – в проёме стояли двое санитаров и незнакомый мужчина в потрёпанной куртке.

– Пора развлечься, – ухмыльнулся один из санитаров, заходя внутрь. – Ты же не против, а?

Она хотела закричать, но голос не слушался – последствия нейромодулятора всё ещё давали о себе знать. Её схватили за руки, стащили с кровати, повалили на пол. Мужчина в куртке подошёл ближе, расстегивая ремень.

– Не надо… – прошептала она, но её тут же ударили по лицу.

– Молчи. Или будет хуже.

Они делали это по очереди. Один держал её за волосы, другой… Анна закрыла глаза, пытаясь отключиться, но тело всё чувствовало – каждую секунду, каждое движение, каждый мерзкий шёпот. Когда всё закончилось, её оставили лежать на холодном полу. Она не плакала – слёз не было. Только холодная, жгучая ненависть, растекавшаяся по венам вместо крови.

Во второй раз пришли трое. На этот раз её привязали к койке – руки к спинке, ноги к боковым поручням. Санитары стояли рядом, наблюдая, как их «гости» по очереди подходят к ней. Один из них, лысый, с татуировками на руках, наклонился к её лицу:

– Ну что, куколка, покажешь, на что способна?

Он смеялся, когда она пыталась отвернуться. Другой, с жёлтыми зубами, шептал ей на ухо грязные слова, от которых желудок сводило спазмами. Анна кусала губы до крови, чтобы не закричать.

На третий раз они принесли алкоголь. Её заставили выпить стакан водки – горло обожгло, в голове зашумело. Но даже в этом состоянии она чувствовала всё. Один из мужчин, пьяный, с красными глазами, схватил её за подбородок:

– Смотри на меня, сука. Смотри!

Она не смотрела. Тогда он ударил её по лицу, а потом… После этого её оставили в луже собственной крови и рвоты.

Каждый такой визит превращался в новый круг ада. Анна научилась ждать их – не с ужасом, а с холодной, расчётливой злобой. Она запоминала лица, голоса, шрамы, татуировки. Запоминала, как они ходят, как говорят, как смеются.

– «Я убью их. Всех до единого», – прокручивала она в своей голове.

Но пока она была бессильна. Её тело принадлежало не ей – оно было игрушкой для санитаров и их «друзей». Её разум тоже не принадлежал ей – доктор Брунхейт продолжал свои опыты, и каждый день она чувствовала, как что‑то внутри неё ломается. Однажды, когда её снова бросили на койку после очередного «визита», она прошептала в темноту:

– Я разорву вас на части. Я буду рвать ваши тела зубами, пока вы не захлебнётесь в собственной крови. Я засуну ваши члены вам в глотки, а потом в задницы. Вы будете молить о смерти, но я не дам вам её. Вы будете умирать медленно.

Её голос звучал тихо, почти нежно – но в нём была такая ярость, что даже крысы в углу затихли. В тот момент Анна поняла: если она выживет, если когда‑нибудь вырвется отсюда, то мир больше не увидит прежнюю девочку. Он увидит мстителя. А пока… пока она лежала в темноте, сжимая кулаки, и ждала. Ждала, когда сможет начать убивать.

Новое утро началось как обычно – с грубого рывка за руку. Анна даже не попыталась сопротивляться: её тело, измученное бесконечными процедурами и ночными «визитами» санитаров, едва слушалось. Она шла по коридору, ведомая двумя молчаливыми фигурами в белых халатах, а в голове пульсировала одна мысль:

– «Сегодня что‑то будет иначе».

Её привели в тот самый кабинет – с металлическими креслами, панелями приборов и рядами стеклянных колб на полках. Стены, когда‑то казавшиеся просто стерильно‑белыми, теперь выглядели для Анны как кожа мертвеца – тусклая, безжизненная, пропитанная чужой болью.

– Fixieren Sie ihre Hände, aber lassen Sie die Beine und den Kopf frei, – произнёс доктор Брунхейт, не отрывая взгляда от записей в блокноте. – Сегодня она… спокойнее. Нет нужды в полной фиксации.

Санитары молча выполнили приказ. Анна почувствовала, как холодные ремни затягиваются вокруг запястий, но ноги остались свободными, а голова – незафиксированной. Это было непривычно. Она повернула голову к доктору. Он стоял у стола, перебирая инструменты, и что‑то бормотал по‑немецки. Его ассистент – молодой человек с бледным лицом и дрожащими руками – достал из металлического кейса несколько шприцев. Каждый – огромный, с мутно‑жёлтой жидкостью.

– Adrenalin und Morphin, – пояснил Брунхейт, кивнув на ампулы. – Максимальная доза. Посмотрим, как её организм отреагирует.

Анна не дрогнула. Её глаза, когда‑то полные страха, теперь горели холодным огнём. Она смотрела, как ассистент набирает в шприцы густую жидкость, как санитары подходят ближе, готовясь удерживать её, если понадобится.

– Начинайте, – скомандовал доктор.

Первый укол вошёл в вену на руке – резкий, болезненный, но Анна даже не моргнула. Второй – в плечо. Третий – в бедро. Шприцы опустошались один за другим, а она лишь слегка прищурилась, словно ощущала не укол, а лёгкое прикосновение. Брунхейт нахмурился. Он подошёл ближе, вглядываясь в её лицо, в мониторы, фиксирующие пульс, давление, активность мозга.

– Keine Reaktion? – пробормотал он. – Это невозможно…

– Herr Doktor, – вмешался один из санитаров. – Может, нужно… усилить стимул?

Доктор задумался на секунду, затем кивнул:

– Ja. Versuchen Sie es.

Санитар шагнул вперёд. Его кулак врезался в скулу Анны – резко, с размахом. Голова дёрнулась в сторону, но она даже не вскрикнула. Второй удар – в челюсть. Третий – по носу. Кровь потекла по губам, закапала на белый халат, но её глаза оставались холодными, почти насмешливыми. И тогда она начала смеяться. Сначала тихо, почти шёпотом, а потом всё громче, всё безумнее. Её смех эхом отражался от стен, заставляя санитаров переглядываться, а ассистента – отступить на шаг.

– Что смешного?! – рявкнул Брунхейт.

Анна перестала смеяться. Её лицо, окровавленное, с распухшей губой, вдруг стало совершенно спокойным. Она посмотрела на доктора – прямо, без страха – и прошептала:

– Ты думаешь, ты меня ломаешь? Ты… ты сам уже сломан.

Доктор наклонился ближе, пытаясь разобрать слова:

– Was sagen Sie? – спросил он по‑немецки. – Что вы сказали?

Он приблизился ещё на шаг, подставил ухо к её рту, чтобы услышать ответ. В тот же миг Анна рванулась вперёд – насколько позволяли ремни – и её зубы вонзились в мочку его уха. Брунхейт закричал. Не от боли – от шока. Он попытался отпрянуть, но она держала крепко, сжимая челюсти, пока не оторвала кусок плоти. Кровь хлынула на его халат, на её лицо, на пол. Она выпустила ухо изо рта, сплюнула окровавленный кусок и снова рассмеялась – громко, истерично, запрокидывая голову.

– Du bist nicht der Jäger, – прошипела она по‑немецки, вытирая кровь с губ. – Du bist das Opfer. Ты не охотник. Ты – жертва.

Санитары оцепенели. Ассистент замер с шприцем в руке, не зная, что делать. А доктор, схватившись за окровавленное ухо, смотрел на неё с ужасом и… восхищением.

– Sie sind… unglaublich, – прошептал он. – Вы… невероятны.

Анна улыбнулась – широко, кроваво, обнажая окровавленные зубы.

– Я ещё не начала, – сказала она. – Это только начало.

Доктор Брунхейт, прижимая ладонь к окровавленному уху, с трудом перевёл дыхание:

– In einem Isolator! – выкрикнул он, голос дрожал, но звучал твёрдо. – Sofort!

Два санитара шагнули к Анне. Один начал отстёгивать ремень с её правой руки, второй замер у изголовья, готовый схватить её за волосы, если она попытается вырваться. В тот миг, когда первый ремень ослабел, Анна резко рванулась вперёд. Её пальцы, ловкие и цепкие, схватили со стола пустой шприц – тот самый, из которого ей вводили адреналин и морфий. Не раздумывая, она вонзила иглу глубоко в глаз санитара. Он закричал – пронзительно, нечеловечески. Пальцы метнулись к лицу, кровь хлынула между пальцев, а Анна уже развернулась ко второму. Тот успел обхватить её шею ремнём, затянул – но не до конца. Анна запрокинула голову, ударила его затылком в нос. Он захрипел, ослабил хватку. Она рванулась, вывернулась, и её пальцы – тонкие, но сильные – впились в его глаза.

– Нет! – завопил санитар, пытаясь отбиться, но было поздно.

Анна сжала пальцы, надавила, и он, вопя от боли, отпустил её. Она сорвала с себя второй ремень, вскочила на ноги – и тут же метнулась к краю стола. Рука схватила скальпель. Холодная сталь легла в ладонь как родная.