Blackvers. Глава 3

– Я сказала – в комнату! – голос Кати дрожал от ярости. – И не смей выходить, пока я не разрешу.

Дверь в детскую захлопнулась, оставив Анну одну в прихожей – лицом к разъярённым родителям.

Катя сделала шаг вперёд, её кулаки были сжаты, лицо исказилось от гнева.

– Ты… ты совсем с ума сошла?! – её голос звучал тихо, но от этого был ещё страшнее. – Ты посмела ударить чужого ребёнка! Ты опозорила нас!

Анна отступила, прижимая руки к груди. Она хотела что‑то сказать, объяснить, но слова застряли в горле.

– Я… я просто… – пролепетала она, но мать не дала ей закончить.

Резкий удар пощёчины заставил её пошатнуться.

– Молчать! – Катя схватила её за волосы, дёргая голову вверх. – Ты ничтожество! Ты всегда всё портишь!

В этот момент в прихожую вошёл Олег. Его лицо было каменным, глаза горели холодным огнём. Он молча подошёл к Анне, расстегнул ремень на брюках и с резким свистом вынул его из петель.

– Папа… – Анна всхлипнула, протягивая к нему руку. – Я не хотела… я просто…

– Замолчи! – Олег замахнулся, и первый удар ремня обрушился на её плечи.

Анна вскрикнула, инстинктивно пытаясь закрыться руками, но это не помогло. Ремень свистел в воздухе, оставляя жгучие полосы на спине, руках, ногах. Каждый удар сопровождался яростными выкриками:

– Никогда… не смей… позорить… нашу семью!

– Я больше не буду! – рыдала Анна, корчась на полу. – Простите… пожалуйста…

Но мольбы лишь распаляли Олега. Он бил и бил, пока наконец не остановился, тяжело дыша. Затем схватил девочку за шиворот, приподняв над полом. Её ноги болтались в воздухе, слёзы заливали лицо, а губы беззвучно шептали: «Мама… папа…»

– Ты больше не часть этой семьи, – процедил Олег, его голос звучал холодно и безжизненно. – Ты – ошибка.

Он потащил её к лестнице на чердак. Анна цеплялась за его руку, пыталась найти в его глазах хоть каплю жалости, но видела лишь ледяную ненависть. Наверху Олег распахнул дверь и швырнул Анну внутрь. Она упала на пыльный пол, ударившись локтем, но даже не попыталась подняться – просто лежала, всхлипывая, глядя на отца сквозь завесу слёз.

– Отныне твоё место здесь, – сказал он, стоя в дверном проёме. – Ты будешь выходить только по нужде. Еду тебе будут приносить. Если не принесут – ешь мышей. Или сдохнешь. Мне всё равно.

Он захлопнул дверь, повернул ключ в замке. Щёлкнул затвор. Анна осталась в темноте. Она свернулась калачиком, прижимая колени к груди, и зарыдала в голос – громко, отчаянно, как ребёнок, который наконец понял, что его никто не защитит. Где‑то внизу, за толстыми стенами, слышался приглушённый голос Кристины – та плакала, стучала в дверь, кричала:

– «Отпустите Анну! Пожалуйста!»

Но Анна знала: никто не придёт. Она лежала на холодном полу, чувствуя, как кровь запекается на разбитых губах, как горят следы от ремня, как холод пробирает до костей. В голове крутилась одна мысль: Я плохая. Я не заслуживаю любви. И всё же, сквозь боль и отчаяние, где‑то глубоко внутри тлел крошечный огонёк. Огонёк, который шептал: Я спасла Виктора. Я сделала что‑то хорошее. Но этот огонёк был слишком слаб, чтобы согреть её в этой тьме.

Часть вторая

«Первое освобождение»

Анна провела на чердаке почти два года – с четырёх до шести лет. За это время мир для неё сузился до пыльного пространства под крышей, где пахло плесенью и старыми коробками. Свет пробивался лишь через узкое окошко под самым скатом, и девочка привыкла жить в полумраке, где тени казались живыми существами, шепчущими что‑то на непонятном языке. Её дни текли однообразно. Утром – стук в дверь, скрип ключа, на пороге появляется тарелка с остатками еды: недоеденный суп, засохший хлеб, иногда – подгнившие фрукты. Чаще всего приносил отец. Иногда – мать, но она никогда не смотрела Анне в глаза, лишь швыряла еду на пол и тут же уходила, будто боялась заразиться от дочери чем‑то неизлечимым. Еда была не главной болью. Главной – были визиты отца. Он приходил либо пьяным, либо взбешённым после очередного конфликта на работе. В руках – ремень, в глазах – холодная ярость.

– Ты ещё здесь? – хрипел он, захлопывая дверь. – Надо было тебя ещё тогда выкинуть.

Анна сжималась в углу, закрывала голову руками, но это не спасало. Удары сыпались на спину, плечи, ноги. Иногда он хватал её за волосы, тряс, выкрикивая:

– Ты позор семьи! Ты ошибка!

Она не кричала – научилась молчать. Только зубы впивались в нижнюю губу до крови, а слёзы капали на пыльный пол, оставляя тёмные пятна. После побоев она лежала, свернувшись калачиком, и слушала, как внизу смеётся Кристина. Сестра. Та, которую любили. Кристина не забывала её. Раз в несколько дней, когда родители уходили, Кристина подкрадывалась к чердаку и просовывала в щель между дверью и косяком конфетку – чаще фантик, потому что настоящие конфеты ей запрещали отдавать «этой». Но даже фантик был для Анны сокровищем. Она бережно разворачивала его, вдыхала оставшийся аромат шоколада или карамели, а потом прятала в укромном месте – за старой трубой, где скопилась уже целая коллекция. Каждый фантик она помнила: вот этот – от «Мишки на Севере», его Кристина дала в день, когда на улице выпал первый снег; вот этот – красный, блестящий, от леденца, который сестра тайком вытащила из вазы на столе. Однажды Кристина прошептала в щель:

– Аня, я люблю тебя. Я попробую ещё конфет принести, ладно?

Анна прижалась ухом к двери, чтобы лучше слышать, и тихо ответила:

– Я тоже тебя люблю.

Но любовь сестры не могла согреть её так, как объятия матери. А материнские объятия Анна теперь вспоминала как что‑то далёкое, почти нереальное – будто это было не с ней, а с другой девочкой из другой жизни.

За эти полтора года она научилась многому: не плакать вслух, чтобы не привлекать внимания; находить воду в конденсате на трубах и пить её, слизывая капли; прятаться за коробками, когда отец поднимался на чердак, надеясь, что он не найдёт её сразу; считать дни по теням на полу – по тому, как они двигались от рассвета до заката. И ещё она научилась ненавидеть. Не Кристину – её она любила, несмотря ни на что. Ненавидела родителей. Тихо, глубоко, без криков. Это была холодная ненависть, похожая на лёд, который сковывал её сердце. Она не говорила об этом вслух, даже себе, но в глубине души знала: если бы у неё была сила, она бы… Но сил не было. Были только фантики от конфет, полумрак чердака и редкие мгновения, когда Кристина шептала в щель:

– Всё будет хорошо, Ань. Я обещаю.

Анна хотела верить. Но каждый раз, услышав шаги на лестнице, она сжималась, зная: сейчас снова будет больно.

С каждым днём, проведённым в затхлом полумраке чердака, в Анне крепла одна‑единственная мысль: нужно выбраться. Эта идея стала её воздухом, её пищей, её единственной целью. Она больше не мечтала о материнской ласке или отцовском одобрении – теперь она хотела лишь свободы.

Каждое утро Анна приступала к своему тайному плану. Она обследовала дверь – старую, массивную, с ржавым замком. Проводила пальцами по косяку, выискивая малейшие щели, проверяла петли, пытаясь понять, можно ли их ослабить. Изучала ключ, который отец поворачивал в замке: запоминала его форму, звук щелчка, угол поворота. Сначала она пробовала просто давить на дверь – плечом, спиной, всем телом. Но та не поддавалась. Потом начала искать подручные средства: обломок старой расчёски, кусок проволоки из разобранной коробки, острый край консервной банки, забытой в углу. Она пыталась вставить их в замок, повернуть, поддеть механизм – всё тщетно. Но Анна не сдавалась. Каждый вечер, когда за окном гасли последние отблески заката, она садилась у двери и методично, сантиметр за сантиметром, ощупывала её поверхность. Пальцы, покрытые мозолями и мелкими порезами, скользили по дереву, выискивали малейшие неровности, трещины, слабые места. Иногда ей казалось, что она чувствует лёгкое колебание доски у нижней петли – и тогда она снова и снова пыталась расшатать её, надавливая всем весом. Однажды она нашла старый гвоздь – ржавый, кривой, но достаточно острый. С тех пор он стал её главным инструментом. Анна вставляла его в замочную скважину, пыталась подцепить механизм, поворачивала с такой силой, что ногти ломались, а ладони покрывались кровавыми пятнами. Боль она почти не замечала – только глухой стук сердца в ушах и шепот в голове: «Ещё раз. Ещё чуть‑чуть». По ночам, когда дом затихал, она прислушивалась к шагам родителей, к скрипу половиц, к дыханию Кристины за стеной. И в эти мгновения, когда тишина становилась почти осязаемой, Анна пробовала открывать дверь бесшумно. Медленно, миллиметр за миллиметром, она поворачивала ручку, стараясь не издать ни звука. Иногда ей удавалось приоткрыть дверь на пару сантиметров – и тогда она видела узкую полоску света из коридора, слышала отдалённый звон посуды, голос матери. Но стоило ей попытаться расширить щель, как раздавался предательский скрип – и она тут же захлопывала дверь, замирая в ожидании. В эти моменты её охватывала ярость. Она сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и шептала сквозь зубы:

– Ненавижу. Ненавижу вас.

Её ненависть к родителям росла, как тёмная опухоль. Она представляла, как однажды выйдет из этого чердака и скажет им всё: о боли, о голоде, о бесконечном одиночестве. Она хотела, чтобы они увидели, кого создали своими руками – не покорную жертву, а человека, который выжил вопреки всему.

Иногда, устав от бесплодных попыток, она садилась в угол и смотрела на коллекцию фантиков от конфет, спрятанных за трубой. Они были её связью с миром, напоминанием, что где‑то там, за этой дверью, есть сестра, которая её любит. Но даже эти мысли не смягчали её решимости.

– Я выберусь, – шептала она, сжимая в руке ржавый гвоздь. – Даже если придётся выгрызть эту дверь зубами.

Она проклинала не только родителей – она проклинала саму судьбу, бога, вселенную за то, что оказалась здесь. Почему Кристина живёт в тепле и свете, а она – в пыли и темноте? Почему одни получают любовь просто так, а другие должны бороться за право дышать? Эти вопросы жгли её изнутри, но давали силы. Каждый день она снова и снова бралась за свой невидимый бой: царапала замок, расшатывала петли, искала слабые места в древесине. Её руки были в ссадинах, пальцы дрожали от напряжения, но она не останавливалась. Потому что знала: однажды дверь поддастся. Однажды она выйдет. И тогда всё изменится.

В один из беспросветных дней, когда время на чердаке тянулось особенно мучительно, Анна, в очередной раз обшаривая старые вещи в поисках хоть чего‑то, что могло бы помочь ей выбраться, наткнулась на странный шевелящийся комок в углу. Из‑под груды ветхих одеял и коробок выползла крупная, упитанная мышь. Её блестящие чёрные глазки с любопытством уставились на девочку, а розовый носик нервно подрагивал, улавливая запахи. Анна замерла. В её глазах не было страха – лишь холодное, почти отстранённое любопытство. Она медленно вытянула руку, разжала ладонь: на ней лежали крошки от конфеты – всё, что осталось от очередного тайного подарка Кристины. Мышь, почуяв еду, осторожно приблизилась, зашевелила усиками, затем принялась деловито подбирать крошки.

В этот момент в Анне что‑то щёлкнуло. Не ярость, не голод – скорее, мрачное, расчётливое понимание: это шанс. Она резко выбросила руку вперёд, пальцы сомкнулись на пушистом тельце. Мышь пискнула, задёргалась, но хватка девочки была железной. Одним точным движением Анна скрутила ей шею. Писк оборвался. Тишина. Только её тяжёлое дыхание и стук сердца в ушах. Она опустилась на пыльный пол, положила добычу перед собой. Руки дрожали, но не от страха – от странного, незнакомого возбуждения. Анна взялась за шёрстку, потянула, разрывая кожу. Кровь, тёплая и липкая, потекла по пальцам. Запах был резким, животным, но она не морщилась. Её глаза горели холодным огнём. Не раздумывая больше, она поднесла кусок сырого мяса к губам. Вкус был непривычным – солёным, металлическим, с привкусом шерсти. Но голод, годами копившийся в её теле, заглушил все сомнения. Она ела быстро, жадно, захлёбываясь кровью, которая стекала по подбородку, капала на грязную одежду. Каждый укус словно подпитывал её внутреннюю тьму. Я выживу. Я не сдамся.

Когда от мыши ничего не осталось, Анна вытерла руки о подол платья. Её пальцы были в крови, лицо – в кровавых разводах, но в глазах светилось что‑то новое: холодная решимость. Она посмотрела на дверь, на замок, на петли – и теперь они казались ей не преградой, а вызовом.

За окном медленно садилось солнце, бросая длинные тени на чердак. Анна стояла, прижав ладони к дереву, и слушала, как внизу смеётся Кристина. Но теперь этот смех не вызывал в ней ни тоски, ни боли. Только холодную, чёткую мысль: «Скоро я выйду. И тогда всё изменится».

Ночь тянулась бесконечно. Анна не спала – она работала. В полумраке, при свете тонкой полоски луны, пробивающейся сквозь чердачное окно, её пальцы методично ощупывали петли двери. Она нашла старый гвоздь, который давно прятала в щели между досок, и теперь использовала его как рычаг – вставляла в стык металла и дерева, давила всем телом, пытаясь расшатать крепления. Каждый скрип заставлял её замирать, прислушиваться к звукам дома. Но внизу было тихо – родители давно спали. Анна снова и снова надавливала на гвоздь, поворачивала его, царапала дерево. Пот катился по её лицу, руки дрожали от напряжения, но она не останавливалась.

К утру петли наконец поддались. Один штырь выскочил с глухим щелчком, второй – после долгих мучительных минут – тоже. Дверь теперь держалась лишь на третьей петле, и Анна смогла осторожно приоткрыть её на несколько сантиметров. Она замерла, прислушиваясь. Ни шагов, ни голосов. Только утренние звуки города за окном. Медленно, почти невесомо, она толкнула дверь. Та скрипнула – Анна затаила дыхание. Но дом молчал. Она протиснулась в щель и ступила на лестницу. Деревянные ступени казались живыми – каждая норовила предательски заскрипеть под её босыми ногами. Анна двигалась, прижавшись к стене, перенося вес плавно, проверяя каждую ступеньку. Один неверный шаг – и всё пропало. Но она спускалась, сантиметр за сантиметром, пока не оказалась на первом этаже. Из кухни доносились голоса. Анна прижалась к стене, осторожно выглянула из‑за угла. За столом сидели родители и Кристина. На столе дымился кофе, пахло тостами и вареньем. Катя, улыбаясь, гладила Кристину по голове:

– Ты у нас такая умница, доченька. Так хорошо учишься, так красиво рисуешь…

Олег кивнул, отпивая кофе:

– И вести себя умеешь. Не то что… – он запнулся, бросил короткий взгляд в сторону лестницы, – …не то что некоторые.

Кристина, не поднимая глаз, тихо спросила:

– А если кто‑то спросит, где Аня?

Катя тут же ответила, даже не задумавшись:

– Скажи, что она в санатории. Лечится. Здоровье у неё слабое, ты же знаешь.

– Да, мама, – Кристина кивнула, но в её глазах мелькнуло что‑то неуловимое – то ли вина, то ли страх.

Олег потянулся к жене, обнял её за плечи:

– Пойдём, отдохнём немного. Ты вчера устала. – Он бросил взгляд на Кристину: – Сиди здесь. В нашу спальню не заходить.

Они поднялись и направились в спальню. Кристина, едва они скрылись из виду, тут же вскочила и убежала в свою комнату. Анна, всё это время стоявшая в тени коридора, медленно выдохнула. Она проскользнула в гостиную, затем – на кухню. Её взгляд сразу упал на нож. Большой, кухонный, с блестящим лезвием. Она взяла его – холодный металл приятно оттянул ладонь. Пальцы сжались на рукоятке. Тишина дома теперь казалась ей союзницей. Она двинулась к спальне родителей, ступая бесшумно, как кошка. В голове не было страха – только холодная, чёткая решимость. Она остановилась у двери. За ней слышалось шуршание одеял, приглушённые голоса. Анна подняла нож. Её сердце билось ровно, будто отсчитывало последние секунды перед чем‑то неизбежным. Анна тихо повернула ручку двери. Петли едва слышно скрипнули – звук потонул в приглушённых стонах и шёпоте, доносившихся из спальни. Она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, и замерла на пороге, вглядываясь в полумрак.

В комнате пахло потом и возбуждением. На широкой кровати, в лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь занавески, её мать сидела верхом на отце. Оба были обнажены. Катя двигалась ритмично, откинув голову назад, её волосы разметались по плечам. Олег лежал под ней, обхватив руками её бёдра, его глаза были закрыты, лицо искажено наслаждением.

Анна сделала первый шаг. Пол не скрипнул – она давно выучила, где нужно ступать, чтобы остаться незамеченной. Нож в её руке отсвечивал холодным блеском. Пальцы сжимали рукоятку так крепко, что костяшки побелели. Она подошла ближе, бесшумно, как тень.

Катя, увлечённая движением, не заметила её. Олег тоже не видел – его глаза всё ещё были закрыты. Анна встала у края кровати, подняла нож. Лезвие замерло в сантиметрах от спины матери.

– Мама, – прошептала Анна, но её голос потонул в стоне Кати.

Тогда она резко занесла руку и вонзила нож в спину матери – прямо между лопаток, туда, где, как она знала из картинок в учебнике, находилось сердце. Катя вскрикнула – короткий, пронзительный звук, оборвавшийся почти сразу. Её тело содрогнулось, глаза широко раскрылись. Она попыталась обернуться, но Анна уже вытащила нож и нанесла второй удар – в горло. Кровь хлынула горячей волной, окропив грудь Олега.

– Что?! – Олег, наконец, осознал происходящее. Он попытался оттолкнуть тело Кати, но оно уже обмякло, заваливаясь набок. Кровь растекалась по простыням, образуя тёмное пятно.

Анна отбросила тело матери в сторону. Её руки, лицо, одежда – всё было в крови, но она не чувствовала её тепла. Только холод металла в ладони. Олег, наконец, поднялся, его лицо исказилось от ужаса и ярости:

– Ты… ты что наделала?!

Он попытался схватить её, но Анна увернулась. Её движения были резкими, отточенными, словно она репетировала это тысячу раз. Она снова занесла нож и ударила – на этот раз в плечо отца. Лезвие вошло глубоко, Олег взвыл от боли, схватился за рану.

– Анна! Остановись! – его голос дрожал, но в нём уже не было власти. Только страх.

Но она не слушала. Её глаза горели холодным огнём. Она нанесла ещё один удар – в шею. Олег захрипел, кровь хлынула из раны, заливая его грудь, простыни, пол. Он попытался отползти, но Анна настигла его, схватила за волосы, запрокинула голову и одним резким движением перерезала горло. Тело Олега рухнуло на кровать, рядом с телом Кати. Кровь продолжала течь, растекаясь по матрасу, капая на пол. В комнате стоял тяжёлый запах железа и смерти.

Анна стояла над ними, тяжело дыша. Её руки дрожали, но не от страха – от странного, почти эйфорического облегчения. Она огляделась. Всё было залито кровью – стены, мебель, её одежда. Но это не имело значения. Она сделала то, что должна была сделать. За окном пели птицы. Где-то вдали слышался смех детей. Жизнь продолжалась – но теперь уже без них.

Кристина бежала по коридору, прижимая к груди плюшевого медведя. Она хотела показать родителям рисунок, который только что закончила – яркое солнце, две девочки, держащиеся за руки, и надпись «Я люблю вас». Её лицо светилось от предвкушения: «Сейчас мама и папа улыбнутся, обнимут меня, скажут, что я молодец…» Она толкнула дверь спальни – и замерла на пороге. Сначала она не поняла, что видит. Комната была залита красным. Кровать, стены, пол – всё в крови. А посреди этого хаоса стояла Анна. Её руки, лицо, платье – всё было в багровых разводах. В правой руке она сжимала окровавленный нож, в левой – что‑то тёмное, липкое…

– Аня?.. – прошептала Кристина, голос дрогнул. – Что ты… что ты сделала?

Анна медленно повернула голову. Её глаза, обычно тусклые и покорные, теперь горели странным огнём. Она улыбнулась – криво, почти радостно – и подняла руку, показывая то, что держала: это была часть человеческой плоти, ещё тёплая, ещё пульсирующая.

– Смотри, Кристина, – её голос звучал тихо, почти ласково. – Теперь они не смогут нас бить.

Кристина вскрикнула. Плюшевый медведь выпал из её рук. Она развернулась и бросилась прочь – мимо гостиной, мимо кухни, к входной двери. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, готово было вырваться из груди. Она не думала, куда бежит – просто знала: нужно спастись, нужно рассказать, нужно, чтобы кто‑то помог.

Соседи, услышав истошный детский крик, выбежали на улицу. Кристина стояла у их калитки, вся в слезах, дрожащая, в испачканной одежде.

– Девочка, что случилось?! – воскликнула соседка, пожилая женщина с седыми волосами.

– Там… там… – Кристина задыхалась от рыданий, не могла выговорить. – Мама… папа… Анна…

Несколько мужчин из соседних домов бросились к дому Кати и Олега. Когда они вошли в спальню, их лица исказились от ужаса. Анна сидела на краю кровати, всё ещё сжимая нож. Рядом с ней лежали отрезанные части тел её родителей. Она качалась вперёд‑назад, напевая что‑то себе под нос. Увидев людей, она улыбнулась:

– Они больше не будут нас обижать, – сказала она, словно объясняя очевидное. – Теперь мы свободны.

Один из мужчин, сглотнув, достал телефон:

– Вызывайте полицию. И скорую.

В участке Кристина сидела на жёстком стуле, обхватив колени руками. Перед ней стояла чашка горячего чая, но она не притронулась к ней. Напротив неё – следователь, мужчина с усталыми глазами.

– Кристина, я понимаю, что тебе страшно, – его голос звучал мягко, но настойчиво. – Но нам нужно знать правду. Расскажи, что происходило в вашем доме.

Девочка подняла глаза, полные слёз:

– Они… они не любили Аню. Никогда.

– Кто не любил? – уточнил следователь.

– Мама и папа. Они говорили, что она… что она монстр. Что она не должна была родиться. – Её голос дрожал. – Они били её. Часто. Закрывали на чердаке. Ей давали объедки. А мне… мне покупали всё, что я хотела.

– Ты пыталась помочь сестре? – спросил следователь.

– Да! – Кристина всхлипнула. – Я прятала ей конфеты, говорила маме, чтобы она была добрее… Но они не слушали. Они говорили: «Если бы не Вера Ивановна, мы бы её отдали».

– Вера Ивановна – это ваша бабушка?

– Да. Она умерла, когда нам было четыре. Если бы она была жива, она бы защитила Аню…

Следователь сделал пометку в блокноте.

– А что случилось сегодня? Ты видела, как Анна… сделала это?

Кристина закрыла лицо руками:

– Я зашла в спальню. А там… там кровь. И Аня держала… держала… – она разрыдалась. – Она улыбалась! Как будто это игра!

Анну доставили в больницу. Её отмыли, обработали раны на руках, но её глаза оставались пустыми, отстранёнными. Она не сопротивлялась, не кричала – просто сидела, уставившись в одну точку. К ней приходили психиатры, психологи, судебные эксперты. Они задавали вопросы, показывали картинки, просили рассказать о своих чувствах. Анна отвечала редко, а если и говорила, то одно и то же:

– Они не должны были так с нами поступать. Теперь всё правильно.

После долгих обсуждений комиссия вынесла заключение:

– У пациентки выраженные признаки диссоциального расстройства личности, смешанного с элементами психопатии. Наблюдаются нарушения эмоциональной регуляции, отсутствие эмпатии, склонность к импульсивным агрессивным действиям. Рекомендовано принудительное лечение в специализированной психиатрической клинике закрытого типа.

А Кристина тем временем ждала в приюте. Она сидела у окна, наблюдая за детьми, играющими во дворе. Ей было страшно, одиноко, но она старалась не плакать. В один из дней к ней пришли двое: мужчина и женщина. Мужчина – высокий, с добрыми глазами и лёгкой улыбкой. Женщина – невысокая, с тёплыми руками и мягким голосом.

– Привет, Кристина, – сказала женщина, присаживаясь рядом. – Мы Валентина и Павел. Мы хотели бы поговорить с тобой.

Кристина настороженно посмотрела на них:

– О чём?

– Мы знаем, что тебе пришлось пережить, – мягко продолжил Павел. – И мы хотим предложить тебе дом. Если ты согласишься, конечно.

– Дом?.. – Кристина сглотнула. – Но я… я не могу. Я должна ждать Аню.

Валентина взяла её за руку:

– Анна получит помощь, которую ей нужно. А ты… ты заслуживаешь счастья. Мы не будем заменять тебе родителей. Но мы можем стать твоей семьёй.

Кристина долго молчала. Потом тихо спросила:

– Вы не будете меня бить?

Павел и Валентина переглянулись. Валентина обняла девочку:

– Никогда. Мы будем любить тебя.

И впервые за долгое время Кристина улыбнулась.

В лечебнице Анну изучали пристально, методично, словно редкий, опасный экземпляр. Врачи вели записи, фиксировали реакции, задавали вопросы – но ответы Анны их лишь озадачивали. Она говорила мало, а если и раскрывала рот, то лишь для того, чтобы повторить одно и то же:

– Они заслужили. Я сделала правильно.

Её поместили в палату с крепкими решётками на окне и дверью, обитой резиной. Первые дни она просто сидела на койке, уставившись в стену, пока медсестры в белых халатах делали обходы, проверяли пульс, ставили отметки в карточках. Но вскоре стало ясно: смирной пациенткой она не будет.