Blackvers. Глава 3

Дионис Пронин

Blackvers. Глава 3

Глава 3

«Кровь и похоть – её наслаждение»

Часть первая

«Попытка быть любимой»

В городе Найтмер, укутанном в серебристые зимние кружева декабря, жила одна дружная семья – Катя и Олег. Их дом, уютный и тёплый, словно излучал особое сияние: в нём царили любовь, смех и предвкушение чуда. Совсем скоро должно было произойти самое важное событие в их жизни – рождение ребёнка. Супруги сознательно отказались от того, чтобы узнать пол малыша: им было неважно, кто появится на свет – мальчик или девочка. Главное – чтобы ребёнок был здоров. В своих мечтах они уже видели кроху, представляли, как будут гулять с коляской по заснеженным улицам, петь колыбельные и учить первым словам.

Дни текли незаметно, и вот настал долгожданный срок. Морозным утром, когда за окном кружились первые крупные снежинки, у Кати начались схватки. Олег, бледный от волнения, но собранный, тут же вызвал скорую. В больнице его не отпускала тревога, но он старался держаться – ведь сейчас важнее всего была Катя. Он крепко держал её за руку, шептал слова поддержки, гладил по волосам, стараясь передать ей свою силу и уверенность.

Роды были долгими и непростыми. Время словно растянулось в бесконечность. Олег то и дело поглядывал на часы, считая минуты, а в перерывах между схватками шептал Кате, как сильно её любит и как ждёт их малыша. Наконец, после долгих часов напряжения, врачи извлекли на свет первого ребёнка. Это была девочка – крошечная, но удивительно красивая. Её рыжие кудряшки напоминали языки пламени, а глазки, едва приоткрытые, казались двумя яркими звёздочками. Катя, измученная, но счастливая, улыбнулась, а Олег, не сдержав слёз, прошептал:

– «Она прекрасна…»

Но радость была недолгой. Схватки не прекратились. Врачи, мгновенно сменив выражение лиц на сосредоточенные, объявили, что будет второй ребёнок. Сердце Олега сжалось от страха. Всё происходило очень быстро. Вторая малышка появилась на свет в критической ситуации – пуповина обвила её шею, перекрывая доступ кислорода. Время будто остановилось. Катя, несмотря на слабость, пыталась приподняться, её глаза, полные ужаса, искали взгляд мужа. Олег стоял, словно прикованный к месту, не в силах пошевелиться, лишь беззвучно молился.

Врачи работали с невероятной скоростью и точностью. Кто‑то кричал распоряжения, кто‑то подключал аппараты, кто‑то старался стабилизировать состояние Кати. Каждая секунда тянулась как вечность. Наконец, им удалось освободить ребёнка от пуповины и начать реанимационные мероприятия. Катя, обессиленная, закрыла глаза, а Олег, чувствуя, как земля уходит из‑под ног, всё же не отрывал взгляда от крохотной фигурки на столике.

Когда вторая девочка наконец задышала, все в операционной замерли. Её кожа была неестественно белой, словно фарфоровой, а волосы – ярко‑алыми, как капли крови на снегу. Губы тоже отливали насыщенным красным цветом. На мгновение всем показалось, что это какой‑то невероятный сон или жуткая ошибка природы. Но затем ребёнок издал первый крик – громкий, здоровый, совершенно обычный для новорождённого. Этот звук разорвал напряжённую тишину, и в комнате словно снова заиграли краски жизни.

Врачи переглядывались с недоумением, не находя объяснений увиденному. Катя, едва оправившись от шока, протянула руку к дочери, а Олег, всё ещё не веря своим глазам, прошептал: «Она жива… Она кричит…» В его голосе смешались облегчение, изумление и безграничная любовь. Близнецы. Две девочки. Одна – рыжеволосая, словно маленькое солнышко, вторая – с загадочной, почти мистической внешностью. Это было не просто чудо рождения – это было начало чего‑то необычного, чего‑то, что навсегда изменит их жизнь.

Первые дни в роддоме стали для Кати и Олега настоящим испытанием – и не только из‑за физического истощения после родов. Всё внимание Кати невольно сосредоточилось на первой дочери – Кристине. Её рыжие кудряшки, нежные черты лица, спокойный взгляд… Всё в ней казалось таким привычным, таким правильным. Катя часами разглядывала её, целовала крошечные пальчики, напевала колыбельные, а когда Кристина улыбалась – пусть даже рефлекторно – сердце матери замирало от счастья. Но вторая девочка… Анна. Каждый раз, приближаясь к её кювезу, Катя ощущала ледяной ком в груди. Белоснежная кожа, алые волосы, теперь ещё и… эти глаза. Когда Анна впервые открыла их, Катя едва не отшатнулась. Ярко‑жёлтые, почти светящиеся в полумраке палаты, они смотрели на мир с недетской пронзительностью. Кате чудилось, будто эти глаза видят что‑то недоступное остальным. Она вздрагивала, когда малышка фокусировала на ней взгляд, и поспешно отходила, находя предлог вернуться к Кристине.

Олег, навещая их, вёл себя схожим образом. Он с восторгом брал Кристину на руки, осторожно покачивал, шептал: «Ты – наше солнышко», – а к Анне подходил лишь из вежливости, мельком поглядывая на неё и тут же переводя взгляд на старшую сестру. Однажды, когда Анна заплакала, он неловко пробормотал:

– Может, она просто… не такая, как все?

Катя промолчала, но в её глазах читалось согласие. В их головах всё чаще возникала одна и та же мысль: а стоит ли забирать обеих? Анна казалась им чужой – не просто внешне, но и на каком‑то глубинном, необъяснимом уровне. Они представляли, как будут растить Кристину, как она будет расти, учиться, радоваться жизни, – а Анна… Она будто существовала в параллельной реальности, отделённая от них невидимой стеной. Но их планы резко оборвала мать Кати – Вера Ивановна. Приехав в роддом с пакетами пелёнок и распашонок, она сразу направилась к Анне. Не обращая внимания на неловкие попытки Кати отвлечь её, Вера взяла малышку на руки и тихо сказала:

– Ну и что с того, что глаза необычные? Она же ваша дочь. Ваша кровь.

Её голос звучал твёрдо, без намёка на сомнение.

– Мама, ты не понимаешь… – начала Катя, но Вера перебила:

– Это вы не понимаете. Она такая же ваша, как Кристина. И если вы её оставите, это будет не просто ошибкой. Это будет предательством.

Её слова повисли в воздухе. Олег опустил глаза, Катя закусила губу. Никто не решился возразить. Вера Ивановна не просто убедила их – она заставила их принять Анну как часть семьи.

Так они вернулись домой – втроём. Кристину уложили в резную колыбель, купленную ещё до родов, Анну – в простую кроватку, которую Вера привезла из своего дома. И всё же… всё осталось по‑прежнему. Катя и Олег по‑прежнему проводили часы с Кристиной: купали её, наряжали в кружевные платьица, фотографировали каждый её вздох. Анна же часто оставалась одна. Её забывали покормить, меняли подгузники с опозданием, а когда она плакала, Катя раздражённо вздыхала:

– Опять она…

Однажды, заходя в детскую и видя, как Анна тихо лежит, уставившись в потолок своими светящимися глазами, Катя прошептала:

– Почему она такая… другая?

Но Вера Ивановна, словно чувствуя их нерешительность, появлялась вовремя. Она брала Анну на руки, прижимая к груди, и та сразу успокаивалась. У Веры, несмотря на возраст, было молоко – редкий феномен, который врачи называли «поздней лактацией». Она кормила Анну грудью, шептала ей что‑то на ухо, и малышка, прижавшись к ней, засыпала с умиротворённым выражением лица.

Кристина росла улыбчивой, общительной, её смех наполнял дом теплом. Анна же оставалась тихой, наблюдательной. Она редко плакала, но когда смотрела на родителей, в её жёлтых глазах читалось что‑то невысказанное – будто она знала о них больше, чем они сами о себе. Для Кати и Олега Кристина была эталоном счастья, воплощением их мечты. Анна же… Анна была тенью. Ребёнком, которого они взяли лишь из чувства долга. Ребёнком, который, несмотря ни на что, продолжал жить – тихо, незаметно, но упорно.

Вера Ивановна не могла спокойно смотреть на то, как Катя и Олег обходятся с Анной. Каждый визит в их дом превращался для неё в испытание: она то и дело натыкалась на забытую в кроватке малышку, на недокормленную, в несвежих пелёнках. В очередной раз застав дочь и зятя за тем, как они с умилением разглядывают игрушки для Кристины, совершенно не обращая внимания на Анну, Вера не сдержалась.

– Да как же вы можете?! – её голос дрожал от негодования. – Она же живая душа! Ваша дочь! Почему Кристина у вас в кружевах, а Анна лежит как брошенная?

Катя, не поднимая глаз, пробормотала:

– Мама, ты опять… Мы просто… мы стараемся.

– Стараетесь?! – Вера Ивановна резко поставила на стол бутылочку, которую только что приготовила для Анны. – Это не старания, это равнодушие! Вы будто и не видите её!

Олег, до этого молча разглядывавший новую погремушку для Кристины, резко выпрямился:

– Может, потому что мы и не хотели её брать?! – его голос сорвался на крик. – Мы забрали её только из‑за тебя! Если бы не ты, мы бы…

– Что?! – Вера побледнела. – Вы бы оставили её в роддоме? Или что?

– А что, если и так?! – Катя вдруг вскинула голову, и в её глазах блеснули слёзы злости.

– Она… она не такая, как все! Ты сама посмотри на неё! Эти глаза, эта кожа… Она пугает меня!

Анна, находившаяся в соседней комнате, при этих словах затихла. Она не понимала слов, но чувствовала напряжение, разлитое в воздухе, и её маленькие пальчики вцепились в край одеяла. Кристина, напротив, беззаботно гулила, размахивая новой игрушкой. Вера Ивановна сглотнула, пытаясь унять дрожь в руках.

– Вы говорите как… как чужие люди. Она ваша дочь. Ваша кровь. И если вы сейчас от неё отвернётесь, это будет не просто ошибкой. Это будет грехом.

– Хватит нравоучений! – Олег стукнул кулаком по столу. – Если ты снова начнёшь давить на нас, мы… мы просто отдадим её куда‑нибудь! Пусть её заберут, пусть её собаки на улице доедят, раз она вам так дорога!

Эти слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Анна, хоть и не понимала смысла, почувствовала холод, исходящий от голоса отца, и тихо заплакала. Кристина, уловив перемену в атмосфере, тоже захныкала. Вера Ивановна медленно опустилась на стул. Её сердце сжималось от боли и гнева, но она знала: кричать, упрекать – бесполезно. Нужно действовать. В следующие дни она наблюдала, как Катя и Олег продолжают баловать Кристину: покупали ей самые красивые наряды, самые дорогие игрушки, водили к лучшим педиатрам. Анне же доставались лишь остатки внимания – её кормили по остаточному принципу, её пелёнки меняли не сразу, а когда уже нельзя было тянуть. Лишь во время визитов бабушки девочка оживала: Вера брала её на руки, пела ей песни, рассказывала сказки, кормила своим молоком, которое, к удивлению врачей, продолжало вырабатываться.

– Ты моя маленькая звёздочка, – шептала Вера, прижимая Анну к груди. – Не слушай их. Ты прекрасна. Ты нужна.

Анна, чувствуя тепло бабушкиных рук, успокаивалась и смотрела на неё своими необычными глазами с доверчивым выражением.

И тогда Вера Ивановна приняла решение. Она позвонила своей давней подруге, работавшей в органах опеки, и договорилась о встрече. В тот вечер, собравшись с духом, она вышла из дома, твёрдо намереваясь обсудить возможность официального оформления опеки над Анной. Она шла по заснеженной улице, мысленно проговаривая аргументы, которые приведут в защиту девочки. Но не дошла. На полпути к зданию опеки её вдруг сковала острая боль в груди. Вера схватилась за перила, пытаясь сделать вдох, но воздух словно исчез. Перед глазами поплыли тёмные пятна, ноги подкосились. Она успела лишь тихо прошептать:

– Анна…

И упала на холодный снег.

Через четыре дня после трагического приступа Вера Ивановна была похоронена. Катя и Олег пришли на кладбище без детей – близнецов оставили с няней. Это решение далось им легко: в их сознании Анна давно перестала быть «их» ребёнком, а Кристина… Кристину они просто не хотели тревожить «грустными» событиями.

Няня, молодая студентка педагогического колледжа, поначалу вздрагивала при взгляде на Анну. Неестественная белизна кожи, алые волосы, светящиеся жёлтые глаза – всё это казалось ей почти фантастическим, пугающим. Первые дни она старалась держаться от девочки на расстоянии, выполняя свои обязанности механически: поменять пелёнки, покормить, уложить спать. Но постепенно что‑то начало меняться. Однажды, когда Анна заплакала, няня, вместо того чтобы раздражённо цыкнуть, как это часто делали Катя и Олег, взяла её на руки. Девочка прижалась к ней, всхлипывая, и вдруг… улыбнулась. В этой улыбке не было ничего мистического – просто детская радость от тепла человеческого тела, от ласкового голоса. Няня замерла, а потом тихо запела колыбельную. С того момента она стала замечать: Анна чутко реагирует на доброту. Она не капризничала, когда с ней разговаривали ласково; она тянула ручки, если чувствовала искреннюю заботу; она даже пыталась лепетать что‑то своё, детское, будто хотела сказать: «Я здесь. Я живая».

Тем временем Катя и Олег продолжали жить так, словно Анна была не дочерью, а неудобным придатком к их идеальной семье. Они искали нянь среди студенток, предлагая минимальные деньги или вовсе «за опыт», лишь бы кто‑то присматривал за «этой» девочкой. Иногда они забывали купить ей одежду, иногда кормили остатками с Кристининой тарелки. Но отдать Анну в детский дом они не решались – государство платило солидные пособия за двоих детей, и эта сумма ощутимо пополняла семейный бюджет. Для них Анна стала не ребёнком, а источником дохода. Кристина же купалась в любви и внимании. Ей покупали самые красивые платья, самые дорогие игрушки, водили на развивающие занятия, записывали к лучшим педиатрам. На каждый её праздник собирались толпы родственников и друзей семьи: тёти, дяди, бабушки и дедушки (кроме Веры Ивановны), коллеги родителей. Дом наполнялся смехом, музыкой, подарками.

Когда близняшкам исполнилось четыре года, наступил день их рождения. Для Кристины это был настоящий праздник: украшенная комната, гора подарков, гости, воздушные шары, торт со свечами. Девочка сияла, принимая комплименты, кружилась в новом платье, смеялась, когда её фотографировали. А Анну в этот день заперли на чердаке. Родители объяснили это «заботой»: «Там тихо, ей не будут мешать шум и суета». Но правда была проще и страшнее: они не хотели, чтобы Анна портила праздник. Её не нарядили, ей не подарили ни одной игрушки, её даже не позвали за праздничный стол. Она сидела в полумраке, прижав к груди потрёпанную куклу, которую когда‑то принесла няня, и прислушивалась к далёкому веселью внизу.

Время от времени Анна подходила к двери, прижималась ухом к щели и пыталась уловить голоса. Она не понимала, почему сегодня всё по‑другому. Почему сестра получает подарки, а она – нет? Почему все смеются, а ей нельзя быть с ними? Она не плакала – просто стояла, прижавшись лбом к дереву, и шептала:

– Мама… папа… я тоже здесь…

Она так хотела, чтобы родители заметили её. Хотела, чтобы они посмотрели на неё так же, как на Кристину: с улыбкой, с нежностью, с гордостью. Она пыталась привлекать внимание – сначала робко: рисовала картинки и оставляла их на столе, пела песенки, когда они проходили мимо, даже научилась складывать кубики в подобие домика, надеясь, что они похвалят её. Но каждый раз её усилия оставались незамеченными.

Иногда, когда Катя или Олег всё же заходили на чердак, чтобы проверить, «всё ли в порядке», Анна бросалась к ним с улыбкой:

– Папа, смотри, я нарисовала солнышко!

Но Олег лишь хмурился:

– Убери это. И не шуми.

Или:

– Мама, я выучила новое слово!

Катя, не глядя на неё, бросала:

– Молодец. Только не мешай.

Для них Анна была не дочерью, а чем‑то средним между неудобной обязанностью и неодушевлённым предметом. Они не били её, не кричали – они просто… игнорировали. Их любовь, их тепло, их внимание существовали только для Кристины. А Анна? Она была тенью. Призраком. Ребёнком, которого они терпели лишь потому, что так было выгоднее. И всё же, несмотря ни на что, Анна не теряла надежды. Где‑то в глубине её души жила вера: однажды они посмотрят на неё и увидят. Увидят, что она тоже их дочь. Что она тоже заслуживает любви.

Накануне Рождества в доме царила суета. Катя и Олег украшали гостиную: развешивали гирлянды, ставили ёлку, раскладывали подарки для Кристины. В воздухе пахло мандаринами и имбирным печеньем. Кристина, сияя от восторга, помогала маме вешать игрушки, а Анна, как обычно, оставалась в стороне – её «место» по‑прежнему было на чердаке, куда родители время от времени поднимались лишь для того, чтобы проверить, жива ли она, и оставить еду.

В тот день Анна долго сидела у окна на чердаке, глядя, как за стеклом кружатся снежинки. Она слышала доносящиеся снизу голоса, смех сестры, звон посуды – и в её детской душе снова разгорелось отчаянное желание быть там, среди них, разделить этот волшебный праздник. Но как? Как заставить маму и папу посмотреть на неё так же, как на Кристину? И тогда в её голове родился странный, пугающий план. Она вспомнила, как однажды видела, как отец резко одёрнул соседского мальчишку, который пнул кошку. «Так делать нельзя!» – кричал он тогда, и в его голосе звучала такая сила, такое внимание… Анна подумала: если она сделает что‑то очень неправильное, родители обязательно обратят на неё внимание. Они скажут: «Анна, так нельзя!», – но скажут это с заботой, с тревогой, с желанием её исправить. Она представляла, как они обнимут её, объяснят, что она поступила плохо, но всё ещё любима.

Тихо спустившись по лестнице, она прокралась во двор. Там, у крыльца, грелась на солнышке кошка Мурка, а рядом резвился пёс Барни. Анна долго смотрела на них, прежде чем решиться. Её руки дрожали, но она заставила себя действовать. Сначала – кошка. Быстрым, неловким движением она схватила её за шею. Мурка зашипела, забилась, но Анна держала крепко. Когда всё было кончено, она опустила безжизненное тело на снег и уставилась на него широко раскрытыми глазами. Затем – Барни. С ним было сложнее: он сопротивлялся, скулил, но Анна, закусив губу, сделала то, что задумала. Закончив, она вернулась в дом, оставив следы крови на полу. Она стояла в прихожей, дрожа, но в её глазах светилась странная надежда. Сейчас они придут. Сейчас они увидят. Сейчас они скажут: «Анна, что ты наделала? Так нельзя!» – и обнимут меня.

Первым на неё наткнулся Олег. Он замер на пороге гостиной, его лицо исказилось от ужаса и ярости.

– Что… что это?! – его голос дрожал.

Катя выбежала следом и, увидев кровь на руках дочери, вскрикнула:

– Анна! Что ты сделала?!

Анна улыбнулась – робко, ожидающе.

– Я… я хотела… чтобы вы заметили меня… – прошептала она.

Но вместо ласковых слов, вместо объятий, вместо даже простого «так делать нельзя» на неё обрушился шквал гнева.

– Ты чудовище! – закричал Олег, хватая её за плечо. – Ты убила их! Убила!

Он схватил ремень с крючка у двери и начал бить. Анна вскрикнула, попыталась закрыться руками, но удары сыпались один за другим.

– Папа, хватит! – плакала она. – Я не хотела… я просто…

– Не хотела?! – Катя, бледная от ярости, схватила её за волосы. – Ты не человек! Ты монстр!

Анна, задыхаясь от боли и страха, протянула руку к матери:

– Мама… пожалуйста…

Но Катя с отвращением оттолкнула её и ударила по щеке:

– Не прикасайся ко мне, тварь!

Слова, как лезвия, врезались в её сердце. Анна упала на пол, свернулась калачиком, а родители продолжали кричать, обвинять, угрожать. Олег, задыхаясь от гнева, схватил её за воротник и поволок на чердак.

– Будешь сидеть здесь! – рявкнул он, захлопывая дверь. – И чтобы я тебя не видел!

Оказавшись в темноте, Анна забилась в угол, прижимая колени к груди. Её тело горело от ударов, лицо было мокрым от слёз, но боль физическая была ничто по сравнению с той, что разрывала душу. Они не обняли меня. Они не сказали: «Мы тебя любим, но так делать нельзя». Они назвали меня монстром. Сквозь рыдания она слышала, как внизу снова звучит смех Кристины, как родители, успокоившись, продолжают украшать ёлку, как мама ласково говорит сестре: «Смотри, какое красивое украшение мы повесим сюда!» Анна закрыла глаза, пытаясь представить, что это её мама говорит ей, что это её хвалят, её обнимают. Но реальность была жестокой: она сидела в темноте, одна, избитая, отвергнутая. И всё же, несмотря ни на что, в её сердце теплилась странная, болезненная любовь. Они мои родители. Они должны меня любить. Наверное, я просто сделала что‑то не так… Она всхлипнула, вытерла слёзы рукавом и уставилась в темноту, слушая, как внизу празднуют Рождество – праздник, в котором для неё не было места.

Спустя пару дней после той страшной сцены Кристина, словно не замечая мрачной атмосферы в доме, подошла к матери с сияющей улыбкой:

– Мама, можно Анну выпустить? Мы так давно не гуляли вместе! Я хочу показать ей новую площадку!

Катя замерла, держа в руках чашку кофе. Она бросила короткий взгляд в сторону чердака, и на её лице промелькнуло раздражение, смешанное с усталостью.

– Кристина, ты же знаешь… она не такая, как все. Люди будут смотреть, спрашивать…

– Но она моя сестра! – настаивала Кристина, хлопая ресницами. – Пожалуйста, мамочка! Я буду за ней следить, честно!

Олег, сидевший за столом, вздохнул:

– Ладно. Пусть погуляет. Только чтобы без фокусов. И оденьте её так, чтобы… ну, чтобы ничего лишнего не было видно.

Катя, недовольно поджав губы, поднялась по лестнице на чердак. Анна, сидевшая в углу, вздрогнула, увидев мать. Её глаза расширились от страха – она ещё помнила жгучую боль от ремня и холодные слова: «Не прикасайся ко мне, тварь».

– Вставай, – резко бросила Катя, швыряя на пол стопку одежды. – Одевайся. Пойдёшь гулять с Кристиной. Но если устроишь что‑то… даже не знаю, что с тобой сделаю.

Анна молча потянулась к вещам. Её руки дрожали, но она старалась не показывать страха. Она не понимала, почему мама говорит с ней так, но всё равно хотела верить: может, сегодня всё будет иначе? На улице Анну закутали в объёмный шарф и капюшон, скрывая её необычную внешность. Кристина, сияя, схватила её за руку:

– Пойдём! Там так весело!

Детская площадка была полна детей. Кристина тут же бросилась к своим подругам, которые встретили её радостными возгласами. Анна нерешительно остановилась в стороне, наблюдая, как сестра смеётся, играет в догонялки, делится конфетами. Она сделала шаг вперёд, робко протянув руку к одной из девочек:

– Можно с вами?..

Девочки переглянулись, захихикали.

– Фу, она странная! – фыркнула одна, отворачиваясь. – У неё глаза как у кошки!

– И волосы красные, как кровь! – добавила другая, передразнивая её походку. – Ты что, вампир?

Анна отступила, опустив голову. Её пальцы сжались в кулаки, но она не заплакала – просто молча отошла в сторону, наблюдая за игрой издалека.

Неподалёку, на скамейке, сидел мальчик. Он не участвовал в играх, просто смотрел на других, обхватив колени руками. Анна заметила его одиночество – оно было таким же, как её собственное. Она хотела подойти, но боялась: вдруг и он будет смеяться?

Вдруг к мальчику приблизился подросток – высокий, с грубым выражением лица. Он пихнул сидящего ногой:

– Эй, Виктор, чего скучаешь? Может, тебя давно на крюк не подвешивали?

Мальчик – Виктор – сжался, но не ответил. Анна замерла. Она знала это чувство: когда тебя обижают, а никто не заступается. И вдруг внутри неё вспыхнуло что‑то горячее, незнакомое. Не раздумывая, она схватила длинную деревянную палку, лежавшую у забора. Её движения были резкими, почти механическими. Она подбежала к обидчику и с размаху ударила его по голове. Удар получился неожиданно сильным. Палка с треском врезалась в ухо подростка, разорвав кожу. Кровь хлынула на воротник его куртки. Он взвыл от боли, схватившись за рану:

– А-а-а! Ты что творишь?!

Анна стояла, сжимая палку в руках, её глаза горели странным светом. Она не чувствовала страха – только странное, горькое удовлетворение. Теперь он знает, каково это. Виктор поднял глаза на неё, и в его взгляде мелькнуло изумление. Девочки, до этого смеявшиеся над Анной, теперь замерли в шоке. Даже Кристина, увидев происходящее, прижала ладошки к щекам:

– Анна… ты…

Но Анна не слушала. Она бросила палку и подошла к Виктору, протянув ему руку:

– Ты в порядке?

Он молча кивнул, всё ещё не веря, что кто‑то решился за него вступиться.

А тем временем раненый подросток, шипя от боли, уже доставал телефон:

– Я маме позвоню! Тебя посадят за это!

Но Анне было всё равно. Впервые за долгое время она почувствовала, что сделала что‑то правильное. Только за это правильное похоже её дома не обнимут. Когда она переступила порог дома, её сразу окутала тяжёлая, давящая тишина. Кристина, бледная и испуганная, попыталась было шагнуть к сестре, но Катя резко схватила её за руку и прошипела:

– В свою комнату. Сейчас же.

– Мама, но Анна… она же защищала мальчика! – Кристина всхлипнула, но мать лишь сильнее сжала её запястье.