Blackvers. Глава 2

Эля отстранилась. На губах – холодная улыбка. Кровь стекала по её руке, но она не чувствовала ни отвращения, ни раскаяния. Только холодную, ясную уверенность. Несколько пчёл вернулись – тихо опустились на её окровавленную руку. Она посмотрела на них, кивнула.

– Приятного аппетита, – прошептала она.

И с той же лёгкой, почти танцующей походкой бросилась вглубь леса. Деревья расступались перед ней. Солнце пробивалось сквозь листву, золотя её волосы и кровавые разводы на коже. Она бежала – не от страха, не от погони. Бежала, потому что могла. Потому что лес теперь был её домом, а сила – её естественной сутью. Где‑то позади доносились крики, но они терялись в шуме листвы, в жужжании пчёл, в биении её сердца.

«Пчёлка», – шептал ветер. – «Пчёлка».

Часть четвёртая

Начало конца

Марго не выпускала телефон из рук. Она ловила каждую вибрацию и с каждым звонком надеялась: сейчас – и она услышит Эли. Но сеть молчала, номер был недоступен. Она набирала снова и снова, надрывно, без передышки, как будто в этом повторяющемся ритме можно было остановить время. Перед каждым вызовом звучала одна и та же короткая молитва: «Эля, ответь, пожалуйста». Ответа не было. Иногда слышался бесшумный сигнал «занято», иногда – гнетущее молчание автоответчика, иногда – однообразное гудение, будто телефон сообщал, что Эли нет там, где принимают звонки. Тревога росла. Марго перебирала в голове все ужасающие версии, вспоминала старые обиды и новые страхи – и в каждом видела электронный отблеск: зелёные глаза, каблуки, кровь. Ночи тянулись бесконечно: она проверяла историю вызовов, искала пропущенные сообщения, просила подругу Эли, Алёну, сама позвонить – но и у Алёны номер молчал.

Утро было тяжёлым и низким. Марго проснулась от тихого стука – через минуту в дверь вошли Алёна и двое полицейских. Алёна была бледна, её глаза полнились увиденным и несказанным; она едва могла взглянуть на тётю. Они рассказали всё прямо и быстро, словно сначала сведя случившееся в сухие факты, а потом позволив эмоциям настичь их. Алёна пересказала, что произошло в парке: попытку надругательства, появление «спасителя», и как всё закончилось кровью и разорванными телами. И там, где ожидалась анонимность, Алёна произнесла имя: «Это была Эля».

Марго слушала, но в её голове словно дробились стекла – от ужаса или от желания защитить. Сначала она не могла поверить: образ Эли с фотографий – солнечной, тёплой и ранимой – никак не вмещался в образ жестокого убийцы. Но голос Алёны развеял сомнения: в нём звучала другая правда – правда очевидца.

Полиция осмотрела весь отель. Их работа была хладнокровной и методичной: перчатки, фонари, щётки, записи. Офицеры прочёсывали кусты, проверяли окна и заброшенный чулан – но следов присутствия кого‑то постороннего не нашли. Один из них тихо признался, что по их данным по ночам в лесопосадке происходили странные и жестокие вещи, однако прямой связи между ночной расправой и городскими убийствами пока не обнаружено. Они уехали, оставив пару визиток и ощущение тревожной пустоты.

Полицейские ушли, а Алёна осталась у Марго. Она выглядела истощённой, но пыталась держаться. Слова не шли сразу: Марго всё ещё смущённо держала телефон, гадая, не было ли там последнего звонка от дочери. Она просила Алёну рассказать подробности, но та снова и снова повторяла одни и те же фразы – будто попытка словами изгладить картину с поляны и её запах могла каким‑то образом изменить случившееся.

Марго металась по комнате, не находя покоя: снова задавала те же вопросы, корила себя за то, что не удержала племянницу ближе, пыталась понять, как из ребёнка могло вырасти нечто способное навлечь такой ужас.

К вечеру телевизор оставили включённым. Новостные сюжеты сводились к одному: три тела за городом, сцены жестокости, признаки расчленения и та самая «подпись» – хладнокровие и системность. Репортажи были сухими и излишне конкретными; кадры с лесопосадки мелькали на экране, а голос ведущего всё время наводил на мысль о знакомом почерке. Алёна молча смотрела – каждый фрагмент отдавала ей её ночь. Когда в сюжете промелькнула фраза «жертвы будто были разорваны голыми руками», в голосе Алёны прозвучало молчаливое подтверждение. Она перестала скрывать то, что думала: для неё это была Эля, и эта мысль не оставляла её в покое. Марго услышала это и уже не могла окончательно отрицать: между семейными снимками и ночным лицом Эли образовалась зияющая трещина.

Вечер опустился тяжёлым покрывалом. Алёна, наконец, уступила усталости и завалилась на диван, укрывшись пледом; её дыхание выдохлось ровной тихой струёй. Марго не смогла последовать примеру племянницы. Она пересела в старое кресло у окна, где было прохладнее, и включила слабый свет настольной лампы – он едва прогонял тёмные углы комнаты. Телефон в её руках был холодным, но экран согревал сердце мимолётной памятью: детские праздники, неумышленные шалости, улыбки Эли.

Она листала фотографии не столько глазами, сколько пальцами памяти. Каждое изображение возвращало запах чайной клубники и звук её смеха, но теперь те же лица казались иными: в них проступала какая‑то линия, которую раньше Марго не замечала. «Не могла же она…» – шептала она себе, но слова разбивались о картинку с каблуками и глаза, которые теперь виделись зелёными и чужими.

Марго проводила ладонью по стеклу, будто можно было стереть измену реальности одним прикосновением. Чай в её чашке давно остыл; она поднимала её, забывала, опускала, снова брала телефон. Каждое фото – и сердце сжималось сильнее. Слёзы, горячие и тяжёлые, текли по щекам; они были не столько от страха перед тем, что могла совершить Эля, сколько от бессилия: как уберечь соседей и весь город и одновременно как вытянуть из этой тёмной истории ту Элю, что ещё где‑то жила в её глазах.