Blackvers. Глава 2

Мысли о дочери не давали ему покоя. Эля присутствовала в каждом его образе: в улыбке, в прикосновении рук, в воспоминаниях о её тонком, добром взгляде, который он так прочно удерживал в памяти. И вдруг прошлое и настоящее разошлись – взгляд, который он увидел недавно, был не тем. В нём мелькнуло нечто чуждое: хищный блеск, жажда, готовность вырваться наружу. Этот взгляд выбивал почву из‑под ног.

Блэка терзали тяжёлые, почти невозможные вопросы: неужели дочь унаследовала его безумие? Разве эти тёмные импульсы – его кровь, его тени – нашли отклик в ней? Беспокойство принимало причудливые формы: он представлял, как Эля может причинить вред другим или сама оказаться втянутой в насилие. Эти образы, как холодный ветер, пробегали по его коже.

Он метался по комнате, с одной стороны в сторону, словно пытаясь найти ответы в чертогах своего уже сломанного разума. Каждое мгновение рождало новые мысли: кто‑то ещё узнает, кто‑то осудит, кто‑то воспримет её иначе. Но ещё тяжелее была мысль о Регине. Что бы сказала её мать, если бы знала, что он не сумел уберечь дочь от этой тьмы?

Его размышления нарушил тихий, но настойчивый взгляд: через узкое окошко в двери палаты на него наблюдала медсестра. Она стояла в коридоре, слегка прислонившись плечом к косяку, и изучала его с той едва уловимой настойчивостью, будто пытаясь прочесть мысли.

Блэк повернулся и встретил её взгляд. На её лице играла аккуратная «ангельская» маска – чистая кожа и тёмный макияж, подчёркивающий глаза, из которых исходил странный, почти жгучий блеск. Но этот блеск был не только светом: в нём промелькнуло что‑то дикое. Уайт ощутил это интуитивно – не как мысль, а как холодный укол в живот.

Он приблизился к двери, сокращая расстояние между ними; она не отводила взгляда, всё ближе прищуриваясь, как будто рассматривала редкий предмет коллекции. В её движениях скользнула лёгкая игривость: она раздражающе аккуратно прикасалась к губам, словно приводя макияж в порядок, и этот жест выглядел одновременно небрежно и намеренно.

– Ты не боишься меня? – тихо спросил он.

Девушка лишь чуть улыбнулась, улыбка была мягкой и одновременно расчётливой.

– Страшного в тебе немного, чтобы всерьёз бояться, – ответила она, голосом, который не скрывал интереса. – Ты мне кажешься очень любопытной личностью. И, если честно, симпатичной – даже сексуальной.

Эти слова не растрогали Блэка. Он продолжал изучать её, пытаясь понять, что именно в ней вызывает у него напряжение. Анжелика – так она представилась, небрежно заглянув в палату на миг – продолжала смотреть на него, будто взвешивая.

– Меня зовут Анжелика, – произнесла она, словно объясняя простую деталь. – Я приглядываюсь к тебе с тех пор, как ты здесь.

– Мне всё равно, как тебя зовут, – ответил он холодно. – Думаешь, пара ласковых слов заставят меня растопиться?

– Я на это и не рассчитывала, – усмехнулась она. – Но ты интересен.

Блэк почувствовал, как у него подгорает раздражение; в нём проснулась тёмная угроза, и слова сами рвались наружу.

– Если ты так интересуешься, знай: мне не составит труда сейчас открыть дверь и свернуть тебе шею.

Её губы изогнулись в ещё более нескрытой улыбке; она даже не отошла – только откинула голову назад и произнесла провокационно мягко:

– О, нет… Ты не будешь этого делать. Ты не сможешь убить беззащитную девушку.

В её голосе слышалась притворная трогательность, фарс раскрепощённости. Она играла роль, но этот театр казался Блэку искусно продуманным: накладная доброжелательность, поза уязвимости и одновременно – едва заметная тень цинизма в глазах.

– Думаешь, я не вижу, какая ты на самом деле? – прорычал он, прижавшись к двери. – Я чувствую твое внутреннее «я». Пока не знаю, кто там внутри, но чувствую.

– Тебе не стоит знать обо мне, – сказала она прохладно, отводя взгляд.

– Да ну что ты, – тихо возразил он, приближаясь. – Мне кажется, стоит. С тобой что‑то случилось, и это оставило след. Что‑то очень личное. Я прав?

Его слова, казалось, пронзили ее насквозь. Улыбка, до этого украшавшая ее лицо, мгновенно угасла, словно свеча, потушенная ветром. Блэк понял, что попал в самую точку, коснулся болезненной струны. Но Анжелика, оправившись от секундного потрясения, не отступила. Вместо этого, она, как будто принимая новую игру, повернулась и распахнула дверь палаты, приглашая его взглянуть на нее по-новому, без маски.

То, что открылось его взору, было неожиданным. Перед ним предстала женщина нежной, стройной комплекции. Ее медицинский халат, небрежно запахнутый, лишь подчеркивал пышность ее форм. Белая челка обрамляла лицо, придавая ему юношескую непосредственность, а глубокое декольте открывало взгляд на ее бюст, сводя с ума одной своей недосказанностью. Она сделала шаг навстречу, и в ее движениях появилась уверенность, почти хищность. Ее руки, легкие, как перышки, скользнули по его рубашке, расстегивая пуговицы одна за другой. Затем, не останавливаясь, они нежно, но настойчиво касались его кожи – груди, плеч, исследуя каждый контур. Когда рубашка была снята, она приблизилась к его лицу, ее прикосновения стали еще более медленными, более интимными. Наконец, она взяла его руки и, не спрашивая разрешения, положила их себе на талию, а затем, словно ведя за собой, опустила ниже, к самым бедрам.

– Значит, вот так вы обращаетесь с пациентами в вашем мире? – прошептал Блэк, его голос был хриплым от волнения и неожиданной нежности, которую вызвали её жесты.

– Только с тобой. И только от меня, – прошелестела Анжелика, её губы были так близко к его уху, что дыхание обжигало кожу. В её словах звучала игривость, смешанная с нотками отчаяния, как будто она пыталась соблазнить его, чтобы удержать, чтобы не дать ускользнуть.

В этот момент Блэк резким движением схватил её и прижал к стене, сдавливая рукой её горло. Когда его пальцы железной хваткой сомкнулись на её горле, Анжелика вздрогнула – но не от страха, а от острого, почти болезненного наслаждения. Она не пыталась вырваться: напротив, выгнула шею, подставляя кожу под его пальцы, приоткрыла рот, ловя ускользающий воздух. В глазах потемнело, но сквозь туман она видела только его – его холодные, бесстрастные глаза, его сжатые губы, его нечеловеческую силу.

В сознании вспыхнули картины одна откровеннее другой. Вот он прижимает её к стене, не ослабляя хвата; вот его вторая рука скользит вниз, рвёт тонкую ткань униформы, обнажая бёдра. Она представляла, как он входит в неё резко, без предупреждения, как её ногти оставляют кровавые следы на его спине, как её крик тонет в его ладони, зажавшей рот. Мысли путались, превращались в горячий вихрь желаний: она хотела, чтобы он сломал её, использовал, сделал своей вещью. Чтобы он показал ей, на что способен на самом деле. Блэк смотрел на неё и не понимал, как это может ей нравиться. Не видя в этом смысла, он отпустил её.

Когда он разжал пальцы, она рухнула на пол, хватая воздух рваными вдохами. Слёзы текли по щекам, но на губах играла не улыбка – оскал, полный безумного восторга. Её взгляд, затуманенный, но жадный, не отрывался от него ни на секунду. С нескрываемым отвращением и презрением Блэк взглянул на неё. Без лишних раздумий он стремительно вышел из палаты и устремился в кладовую – нужно было забрать свои вещи.

Анжелика последовала за ним в кладовую, словно тень, словно паразит, присосавшийся к его ауре насилия. Он начал одеваться, а она стояла в дверях, впиваясь глазами в каждое движение. Как он натягивает брюки, как его руки поднимают рубашку, как пуговицы одна за другой закрывают доступ к его телу…

Её пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони до боли. Она представляла, как сама расстёгивает эти пуговицы, как медленно стягивает с него одежду, обнажая каждый сантиметр его тела. В воображении она уже касалась его кожи губами, проводила языком по шрамам, ощущала, как под её ладонями перекатываются мышцы. Она видела, как он хватает её за волосы, дёргает голову назад, заставляя выгнуть шею; как его пальцы впиваются в её плоть, оставляя синяки, которые будут гореть ещё дни. Дыхание стало поверхностным, рваным. Она прикусила губу до крови, пытаясь сдержать стон, рвущийся из груди. Между ног становилось невыносимо горячо и влажно. Она едва сдерживалась, чтобы не опуститься на пол прямо здесь, не разорвать свой халат, не начать ласкать себя под его холодным, безразличным взглядом.

В процессе одевания Уайт уловил на себе чужой взгляд. Поначалу он подумал, что это случайное внимание, но быстро понял: его рассматривают совсем не нейтрально. В этом взгляде было нечто пошлое, откровенно плотское. Однако Блэк решил не поддаваться смущению – он спокойно продолжил одеваться, будто ничего не заметил. Он надел куртку, застегнул её доверху, будто прятался от неё, от её взгляда, от её ненасытной жажды. Но она всё равно видела – видела напряжение в его плечах, видела, как подрагивают пальцы, застёгивающие молнию, видела, как он избегает смотреть ей в глаза. Не осознавая, что делает, она медленно провела рукой по своему телу – от шеи вниз, к груди, затем ещё ниже. Пальцы дрожали, дыхание срывалось. Она представляла, что это его руки скользят по её коже, что это он сжимает её грудь, что это его пальцы проникают внутрь, двигаются грубо, безжалостно. В голове шумело, мысли путались. Она прижалась спиной к стене, едва держась на ногах. Одна рука скользнула под халат, пальцы коснулись влажных складок. Она закрыла глаза, представляя, что это он касается её, что это его дыхание обжигает её шею, что это его голос шепчет ей грязные, унизительные слова. Она воображала, как он вжимает её в пол, как его тело давит на неё, как его руки держат её запястья над головой, не давая пошевелиться. Каждое движение пальцев становилось всё резче, всё отчаяннее. Она закусила кулак, чтобы не закричать, чтобы не выдать себя, но тело уже не слушалось: оно билось в судорогах, выгибалось, корчилось в ритме, заданном её фантазиями. Перед глазами мелькали образы – он сверху, его губы на её губах, его руки на её бёдрах, его тело, вжимающее её в пол. Она представляла, как он шепчет ей на ухо: «Ты ничто. Ты только для этого. Ты никогда не будешь достаточно хороша».

Когда она наконец открыла глаза, его уже не было. Только приоткрытая дверь и тишина, нарушаемая её прерывистым, хриплым дыханием, напоминали о том, что всё это было на самом деле. Она опустилась на пол, дрожащая, опустошённая, сжимая в руке край своего халата. В голове всё ещё звучали неслышные слова: «Вернись. Позволь мне увидеть тебя снова. Позволь мне почувствовать тебя снова».

Утренний туман стелился по земле, словно белёсая слизь, обволакивая стволы деревьев и превращая лес в призрачное царство. Эля очнулась резко, будто её вырвали из вязкого сна силой. Голова гудела, но не от боли – от ясности. В этот раз она помнила всё. Она лежала у огромного дуба, ветви которого были увешаны десятками ульев. Пчёлы роились в воздухе, их жужжание звучало как монотонный хор, вторящий биению её сердца. Кожа липнула к одежде – та была пропитана чем‑то густым, тёмным. Кровь. Не её кровь.

Воспоминания хлынули потоком. Она видела всё: как её пальцы впивались в плоть, как хрустели рёбра под ладонями, как глаза одного из них закатились от ужаса в последний миг. Помнила ощущение тёплой крови на губах, вкус металла и соли. Помнила, как рвала их на части – без страха, без сомнений, с холодной, сосредоточенной яростью. И самое главное – она помнила желание. То дикое, всепоглощающее пламя, что пылало внутри, подталкивая её к убийству. Не просто к защите – к мести. К полному уничтожению. Эти мужчины, посмевшие прикоснуться к её подруге, посмевшие смеяться над её страхом, думали, что она слаба. Думали, что она добыча.

Но теперь они были мертвы. И она гордилась. Гордилась тем, что смогла. Тем, что не дрогнула. Тем, что дала волю той тьме, что всегда родилась внутри, но которую она хотела подавить. Это было правильно. Это было необходимо.

Сначала пришло облегчение – глубокое, почти экстатическое. Оно разлилось по телу, как тёплый мёд, смягчая острые края воспоминаний. Они больше не причинят вреда. Никогда. Она защитила подругу. Защитила ту девушку, которую они пытались затащить в кусты. Защитила всех, кто мог стать их следующей жертвой. Но облегчение длилось недолго.

Уже через мгновение его сменила тревога – холодная, липкая, всепроникающая. Что‑то изменилось внутри. В венах бурлило нечто чуждое, незнакомое. Кровь текла не как прежде – она кипела, пульсировала с каждым ударом сердца, разнося по телу волны непривычной энергии. Мышцы ныли, но не от усталости, а от избытка силы, от желания действовать.

Эля медленно поднялась. Тело слушалось, но иначе. Каждое движение давалось легко, слишком легко. Она чувствовала вес каждой мышцы, каждую жилку, каждый сустав. Мир вокруг стал ярче, чётче. Она различала мельчайшие детали: узор на крыльях пролетающей бабочки, капли росы на травинках, шевеление червя под землёй. Звуки тоже усилились – она слышала, как под корой дерева скребётся жук, как в улье пчёлы переговариваются между собой, как где‑то далеко шумит река. И запах. Он был повсюду. Запах крови – её собственной и чужой. Запах земли, травы, древесины. Запах страха – он ещё держался в воздухе, словно призрак.

Она огляделась. В трёх шагах от неё, среди папоротников, лежала оторванная голова. Знакомое лицо – тот самый байкер, который вчера пытался напасть на девушку около бара «Девчуля». Его глаза были широко раскрыты, губы застыли в беззвучном крике. На шее – рваные края, будто кто‑то разорвал её голыми руками. Она разорвала.

Эля посмотрела на свои ладони. Они были покрыты засохшей кровью. Коричневые, липкие пятна въелись в кожу, пробрались под ногти. Она попыталась стереть их, но они не оттирались. Это навсегда.

Прошлое закончилось. Но что теперь? Кто она? Не та Эля, которая боялась темноты. Не та, что вздрагивала от громких звуков. Не та, что пряталась за книгами и мечтами. Теперь она – нечто иное. Что‑то, что способно убивать. Что‑то, что хочет убивать.

Мысли метались, как загнанные звери. Тётя Марго… Что она скажет, когда увидит её? Когда поймёт, что племянница больше не та тихая девушка, которая любила цветы и читала стихи? Как объяснить, что теперь она может сломать дерево голыми руками? Что слышит, как под землёй ползут черви? Что чувствует запах страха за километр?

Лес вокруг казался живым. Деревья шептались. Ульи гудели в унисон с её пульсом. Ветер приносил странные звуки – то ли голоса, то ли стоны. Всё вокруг наблюдало за ней. Всё знало. Она сделала шаг – и земля вздрогнула под ногой. Новый мир. Новое тело. Новая суть. Но куда идти? Как жить? И самое страшное – хочет ли она возвращаться к прежней жизни? Где‑то в глубине души шевельнулось нечто тёмное, довольное. Оно знало ответ. Оно ждало следующего шанса.

Эля подняла голову байкера за спутанные волосы. Холодная, липкая плоть скользила в пальцах, но это не вызывало ни отвращения, ни дрожи – только странное, почти отстранённое удовлетворение. Она медленно поднялась, ощущая, как новая сила пульсирует в мышцах, как каждое движение даётся с непривычной лёгкостью, будто гравитация больше не властна над ней.

Лес молчал. Ни птичьих трелей, ни шороха зверька в листве – только гул пчёл у дуба да собственное дыхание, ровное, глубокое, словно она научилась дышать по‑новому. Эля направилась к реке, ступая бесшумно, будто её ноги едва касались земли. Ветки не цеплялись за одежду, трава не замедляла шаг – мир словно расступался перед ней.

Река встретила её тихим плеском волн о берег. Вода была мутно‑серой в предрассветных сумерках, но Эля различала каждый камешек на дне, каждую струйку течения. Она остановилась у кромки, на мгновение задержав взгляд на своём отражении. То, что она увидела, заставило её губы дрогнуть в улыбке. Её наряд был потрёпан и местами порван. Ткань прилипала к коже, пропитанная потом и чужой кровью. Макияж смазался: чёрная помада растеклась по краям губ, тушь оставила тёмные дорожки под глазами. Но в этом хаосе было что‑то завораживающее. Её лицо, искажённое тенями и бликами воды, выглядело… величественно. Как маска древнего божества, которому приносят жертвы.

Эля медленно подняла голову байкера. Глаза мертвеца всё ещё были широко раскрыты, словно он до последнего не верил в свою гибель. Она размахнулась и швырнула её в реку. Голова плюхнулась в воду, на миг скрылась под поверхностью, а затем всплыла, качаясь на волнах, будто игрушечная. Река неспешно уносила её прочь, и Эля следила за этим, чувствуя, как внутри растёт странное, почти эйфорическое спокойствие. Всё правильно. Так и должно быть.

Она снова посмотрела на своё отражение. Теперь оно казалось ей совершенным. Разорванная одежда – не беспорядок, а знак битвы. Грязное лицо – не уродство, а ритуальная раскраска. Она выглядела так, как должна выглядеть она. Та, кто больше не жертва, а та, кто может решать.

– Нравится? – прошептала она, проводя пальцами по щеке, оставляя на коже тёмные разводы.

И сама себе ответила:

– Очень.

В этот момент она осознала: прежняя Эля умерла. Прежней её больше нет. Теперь она Пчёлка, которая не нуждается в оправданиях и не ищет прощения.

Река шумела, но звук этот больше не пугал. Он был похож на шёпот, на одобрение. Лес позади тоже молчал, но в его молчании чувствовалось уважение. Мир изменился – или она изменилась для мира?

Эля замерла, едва осмеливаясь дышать. Прямо перед её лицом, в нескольких сантиметрах от глаз, парило удивительное создание – крупная, отливающая золотом пчела. Не такая, как все: её крылья мерцали в первых лучах солнца, а тело, будто выкованное из полированного янтаря, излучало едва уловимое сияние. Королева.

Эля медленно, почти благоговейно, протянула руку. Королева не отлетела – напротив, сделала плавный виток и начала кружить вокруг пальцев, словно танцевала древний ритуал. В этом движении не было угрозы, лишь странное, почти интимное знакомство. Эля чувствовала её – не ушами, не кожей, а чем‑то глубже, будто их сознания на миг соприкоснулись. И королева, казалось, тоже чувствовала её.

Тишину разорвал тихий, многоголосый гул. Из‑за деревьев, из ульев на дубе, из самой толщи воздуха – со всех сторон к ним устремились пчёлы. Сначала одна, затем десяток, затем сотни. Рой возник словно из ниоткуда, окутывая Элю живым, пульсирующим облаком. Они кружили вокруг неё, облетая тело по замысловатым траекториям: одни скользили вдоль рук, едва касаясь кожи холодными крылышками; другие вились вокруг головы, создавая подвижный ореол; третьи, самые смелые, опускались на плечи, на спину, на волосы, будто примеряли её как новый улей. Их движение было почти эротичным – не в пошлом смысле, а в первозданной, природной грации. Они касались её так, как касаются любовники: нежно, но настойчиво, исследуя каждый изгиб, каждую линию тела. Их полёт создавал невидимые узоры, будто они рисовали вокруг неё священную мандалу.

Солнце поднялось выше, и его лучи, пробившись сквозь листву, окутали Элю золотистым сиянием. Свет преломлялся в крыльях пчёл, рассыпаясь по её коже тысячами искрящихся бликов. Она стояла, запрокинув голову, глядя сквозь живой вихрь прямо на солнце. Её потрёпанная одежда, следы крови, размазанная косметика – всё это вдруг стало частью нового образа, почти ритуального. Она больше не пряталась. Она являлась.

Пчёлы продолжали кружить, создавая вокруг неё живой кокон. Их гул сливался с биением её сердца, с шумом реки, с шепотом леса. Всё вокруг звучало как единая симфония, и она была её главной темой. Эля улыбнулась – впервые за долгое время искренне, без тени сомнения. Она закрыла глаза, позволяя рою вести её, направлять, защищать. В этом танце не было страха, только знание: она больше не одна. Она – часть чего‑то большего.

Когда она снова открыла глаза, солнце стояло уже высоко, заливая лес ослепительным светом. Рой медленно рассеивался, но она знала: они вернутся. Они всегда будут рядом. Она сделала шаг вперёд, и земля больше не дрожала под её ногами – она отвечала на её движение. Новый день. Новая сила. Новая жизнь. И где‑то в глубине души, там, где раньше жила страх, теперь гудел тихий, уверенный голос: «Ты – Пчёлка. И это только начало».

Эля услышала шёпоты за спиной – тихие, вкрадчивые, словно змеиное шипение в листве. Рой пчёл мгновенно рассеялся, будто сдутый невидимым порывом ветра. Она медленно обернулась. На опушке леса стояли двое. Охотники. Грубые лица, засаленные куртки, в руках – ружья. Их взгляды скользили по ней с наглым любопытством, словно она была дичью, попавшей в капкан.

– Кто это?.. – прошептал один, щурясь. – Что она тут делает?

– Да какая разница, – хрипло отозвался другой, облизнув губы. – Глянь, какая сладкая… Я бы её… для удовольствия.

Эля сжала кулаки. Эти голоса, эти мысли – они были ей отвратительны. В ноздри ударил запах: пот, табак, гнилые зубы и… нечто более тёмное. Запах грязных деяний, запятнанных рук, радости от чужой боли. Они не видели в ней человека – только объект для своих низменных желаний. Толстый охотник, тот, что говорил про «удовольствие», сделал шаг вперёд. Его движения вдруг стали вкрадчивыми, почти ласковыми, как у человека, пытающегося приручить дикую лошадь.

– Эй, красавица, – протянул он, растягивая слова. – Чего одна в лесу? Давай‑ка мы тебя… пристроим.

Он медленно приблизился, растягивая мгновение, словно наслаждаясь её беспомощностью. Рука вытянулась вперёд – пальцы, грязные и корявые, нацелились скользнуть между её бёдер. В его глазах читалась похоть, в ухмылке – уверенность: он уже видел её покорной, сломленной, готовой к унижению. Но Эля не дрогнула.

В тот же миг её тело отреагировало – не с яростью, не с гневом, а с холодной, отточенной точностью. Движение вышло лёгким, почти небрежным, как у человека, срывающего лист с ветки. Ладонь метнулась вперёд, пальцы сомкнулись на его предплечье – и рванули.

Хруст. Звук вышел глухим, но отчётливым – словно перезревшая ветка сломалась под весом плода. Рука оторвалась по локоть, повисла на лоскутах кожи и сухожилий, а затем с глухим стуком упала на траву. Кровь хлынула фонтаном. Алые струи ударили в утренний воздух, окрашивая зелёную траву в густой, багровый цвет. Капли разлетелись, оседая на листьях, на её коже, на лице охотника.

Он завопил. Вопль разорвал тишину, как нож – резкий, пронзительный, полный животной боли. Но Эля не дала ему времени на страдания. Не позволила даже осознать случившееся.

Второй взмах – чёткий, беспощадный. Её ладонь, теперь ощетинившаяся острыми, как бритва, когтями, врезалась в нижнюю челюсть охотника. Кость хрустнула, треснула, отлетела, обнажая кровавые дёсны и сломанные зубы. Губы, ещё секунду назад растянутые в похотливой ухмылке, теперь безвольно обвисли, а из разорванного рта вырвались лишь булькающие звуки – смесь крови и воздуха. Охотник рухнул на колени. Глаза выпучились, зрачки расширились от шока. Он больше не был человеком – лишь куклой с порванными нитями, безвольным телом, управляемым инстинктом выживания.

Затем – голова. Ещё одно движение, плавное, почти грациозное. Её пальцы сомкнулись на шее, рванули вверх – и голова оторвалась, как спелый плод, сорванный с дерева. Тело беззвучно рухнуло на землю, а череп покатился по траве, оставляя за собой кровавый след.

Второй охотник, до этого застывший в оцепенении, наконец очнулся от шока. Его тело дрожало – не от утреннего холода, а от животного ужаса, сковавшего каждую мышцу. Он судорожно сглотнул, взгляд метался между Элей и ружьём, которое всё ещё сжимал побелевшими пальцами.

– Н‑нет… – прошептал он, голос срывался. – Не может быть…

Он попытался зарядить оружие. Руки тряслись так сильно, что пальцы не могли ухватить патрон. Наконец, нащупав его, он поднёс к стволу – но в последний момент рука дёрнулась, и патрон выскользнул. Металл звонко ударился о камень, откатился в сторону, словно издеваясь над его беспомощностью. Охотник издал сдавленный всхлип, снова потянулся за патроном – но не успел даже наклониться.

Эля рванулась вперёд. Её движение было настолько стремительным, что человеческий глаз едва мог уловить его. Она превратилась в размытый силуэт, в порыв ветра, в тень, метнувшуюся сквозь рассветный туман. Расстояние в несколько шагов она преодолела за долю секунды – быстрее, чем охотник успел осознать, что смерть уже рядом. Когти – острые, словно лезвия, выросшие из её пальцев – вонзились в грудную клетку. Рёбра треснули с сухим, хрустким звуком, будто ломались сухие ветки под тяжестью снега. Когти пробили плоть, разорвали мышцы, достигли сердца.

Охотник замер. На мгновение в его глазах вспыхнуло недоумение – будто он пытался понять, что происходит, почему мир вдруг стал таким тихим, таким далёким. Затем веки дрогнули, зрачки расширились, а потом… остекленели. Он упал. Тело рухнуло на землю с глухим стуком, кровь хлынула изо рта, заливая подбородок, стекая по шее. Он захлёбывался – но это длилось недолго. Всего несколько судорожных вдохов, а затем – тишина.