Blackvers. Глава 2

Дионис Пронин

Blackvers. Глава 2

Глава 2

«Когда пчёлы пробудили чудовище»

Часть первая

Шёпот улья в её венах

Эля проснулась, и первое, что её поразило, было искажение реальности. Ощущение было такое, словно она оказалась заперта в вибрирующей, тесной капсуле, где каждый, даже самый незначительный звук, усиливался до оглушительной мощи. Шорох простыней, собственное дыхание – всё превращалось в навязчивый, давящий гул. Горло сдавило сухой коркой, и каждый вдох ощущался как преодоление внутреннего барьера. Комната, освещённая одиноким жёлтым кругом от настольной лампы, казалась чужой и враждебной. Тени мебели, искажённые скудным светом, приобрели угрожающие, гротескные очертания, словно они сами были живыми сущностями, наблюдающими за ней с немым укором. Внезапно, без видимой причины, её охватил животный, первобытный ужас, настолько сильный, что любое рациональное размышление стало невозможным. Тело среагировало быстрее сознания: не успев осознать мотивы, Эля уже подскочила с кровати, метнулась к окну и, не колеблясь, выпрыгнула наружу. Падение было одновременно жёстким и удивительно отточенным. Сила удара о землю, казалось, была поглощена её мышцами, которые мгновенно напряглись, а инерция прыжка плавно перешла в стремительный бег. Инстинкт, древний и безошибочный, диктовал одно: бежать, пока не пропадёт ощущение удушающей капсулы.

Ночь в Найтмере была густой, как свинцовый занавес, полностью поглощающий свет и звук. Лишь изредка редкие уличные фонари пробивали эту тьму, отбрасывая тусклые, одинокие пятна на асфальт. Эля мчалась по извилистым улочкам и тёмным дворам, и с каждым шагом внутренние ощущения менялись. Сердце, казавшееся ранее бешено колотящимся, теперь отбивало ровный, сильный ритм, а дыхание стало размеренным и глубоким. Однако внутренний шум не утих, а трансформировался: это был не страх, а концентрированная, вибрирующая энергия. Мир вокруг обрел новые грани. Звуки стали хирургически чёткими: она слышала шорох крыс в подвалах, отдалённый гул машины, стоящей в соседнем квартале, и, что самое странное, едва уловимое жужжание, похожее на работу высокоточного оборудования. Тени казались плотнее, а запахи – более насыщенными: запах старого бензина смешивался с ароматом влажной земли и недавно отцветших цветов. Её восприятие было настроено на максимальную чувствительность, словно кто-то включил "усилитель" для всех органов чувств.

Лесопарк встретил её плотной темнотой и густым, влажным воздухом, настоянным на запахах прелой листвы и хвои. Деревья шумели, и в их шелесте Эля слышала не просто движение листвы на ветру, а некий коллективный, древний язык, общую вибрацию. Остановившись у заросшей тропинки, она инстинктивно подняла взгляд и увидела его – огромный, идеально сформированный пчелиный улей, висящий на ветвях старого дуба. Его размеры были необычны для городской черты, а структура внушала уважение своей упорядоченностью. В этот момент Эля ощутила странное, теплое присутствие, исходящее от улья, словно невидимый, но ощутимый ток понимания протянулся к ней. Её ладони непроизвольно сжались, а в глазах вспыхнул изумрудно-зелёный свет – не отражённый, а внутренний, рождённый глубоким, внутренним осознанием. Она чувствовала их – не словами, а чистыми эмоциями: ритмы их работы, сложные маршруты, элементарные законы их сообщества. Пчёлы не проявляли агрессии; напротив, ей казалось, что они узнали её, приняли в свой круг, как давно потерянного члена стаи, и теперь она сама стала частью этого вибрирующего, живого мира.

Напряжённая тишина леса была внезапно прорвана душераздирающим, животным криком, который, казалось, вырвался из самой глубины отчаяния. Эля, которая до этого сидела, сжавшись, мгновенно вскинула голову; этот звук пронзил её тело ледяным разрядом ужаса. Она бесшумно, как тень, скользнула сквозь густые заросли, ведомая инстинктом и звуком. Выйдя на небольшую, сумрачную поляну, она замерла, столкнувшись со сценой, которая моментально парализовала её волю и сдавила грудь. Перед ней разворачивалось чудовищное побоище: крупная фигура агрессора властно доминировала над жертвой, прижимая её к земле. Какой-то парень насиловал девушку. Эля видела, как нападавший наваливается всем весом, совершая толчки и сдавливающие движения, которые не оставляли сомнений в их извращённой цели. Жертва, чьи рыдания были заглушены яростными действиями противника, отчаянно цеплялась за одежду и кожу, пытаясь оттолкнуть неумолимую силу, но её мольбы о пощаде растворялись в ночной прохладе, не достигая ничьего слуха.

Эля не стала раздумывать. Секундная замедленность была роскошью, которую она не могла себе позволить. Она ворвалась в пространство, где нависла угроза, действуя с животной, инстинктивной скоростью. Схватив парня, Эля почувствовала бурную мощь внутри себя, её руки стали вдруг чудовищно сильными и холодными. Хватка была не просто крепкой – она была абсолютной, проигнорировавшей законы физики, которые должны были бы защитить мужчину от такого воздействия. С невиданной яростью и абсолютной, пугающей точностью, Эля применила силу, о которой сама не подозревала. Подняв парня над собой, резким, рвущим движением, словно работая с куском хрупкого, но упругого пенопласта, она приложила усилие, которое должно было бы сломать кости, но вместо этого разорвало тело мужчины. Раздался влажный, отвратительный треск, заглушивший любой крик. Мужчина буквально развалился на две части в её руках, его кровь и внутренности свалились прямо на неё, окрашивая тело и одежду в кровавый цвет. Эля отбросила ошметки в сторону. Жертва изнасилования взвыла, потом побежала, теряя обувь на мягкой земле, и её крики постепенно затухли, растворяясь среди стволов.

Эля осталась одна с остатками тела, со звуком собственного дыхания и отголосками того, что только что произошло. Она не чувствовала радости, не чувствовала победы. Было только пустое, глубокое «как дальше» – и в этом «как дальше» было место для ужаса. Она посмотрела на свои руки: пальцы дрожали, а между пальцев застыл холод крови. Сердце в груди словно сорвалось с привычной ритмики и билось быстрее и не по‑человечески ровно одновременно. На мгновение мир вокруг сузился до нескольких деталей – до запаха мокрой земли, до слабого шороха в кустах и до тёмного пятна на траве.

Эля рванула дальше. Она бежала так, будто убегала от самой себя. Внутри неё кипела невообразимое звериное чувство, переполнявшее её. Добежав до ближайшего озера, она, едва думая, бросилась в воду. Погружение было ледяным, и холод отнял у неё последние силы. Медленно опускаясь на дно, она смотрела наверх и видела, как кровь того парня на ней растворялась в водных потоках.

Утро началось беспокойным. Полиция всю ночь искала Элю, даже множество раз проверяли психиатрическую лечебницу, в которой находился её отец, чтобы убедиться, что не его это рук дело. Но всё было безрезультатно. Марго же всю ночь не могла уснуть, просидела двенадцать часов в полицейском участке в надежде, что её девочку найдут. Лейтенант Гаврилин утешал её, говорил, что найдёт её.

И вот в один миг прозвонил телефон в участке. На связи был старый бомж, который звонил через телефонную будку. Старик сразу доложил, что, гуляя по лесопарку, он нашёл какую-то девчушку на берегу озера. Не мешкая, Гаврилин тут же ринулся туда, а за ним и Марго. Через многочисленные пробки они всё добрались до того места. Женщина сразу узнала свою племянницу. Лейтенант же думал, что её выбросило на берег после того, как утопили, но, к его удивлению, сердце девушки всё еще билось. Скорая прибыла быстро. Эля поместили в ту же палату, только в этот раз её сторожили как снаружи палаты, так и внутри, да и Марго не отходила ни на шаг от неё.

Прошло полдня. Эля проснулась с громким, диким криком страха и в конвульсиях. Маргарита, заметив это, бросилась к ней; набежали врачи и попытались вколоть ей успокоительное. Когда один из врачей только хотел сделать укол, Эля в дикой ярости швырнула его на три метра от себя. От увиденного все отшатнулись. Девушка была уже почти неподвижна, но с диким взглядом и явным беспокойством. Никто не смел шевельнуться, потому что знали: это могло привести к тяжёлым последствиям.

Марго всё же решилась подойти ближе. Тихими, аккуратными шагами она приближалась к племяннице, тихо приговаривая:

– Эля… Элечка… Это же я, тётя Марго. Ты в безопасности, малышка…

В её голосе слышались страх и переживание. Девушка настороженно всматривалась в лицо женщины, но при этом постепенно отступала, чувствуя угрозу. Тётя приблизилась ещё ближе и осторожно протянула руки – от этого Эля немного вздрогнула. Марго не отступила; она опустила голос и стала напевать старую колыбельную, которую когда‑то пела ей перед сном. На мгновение у девушки пропало беспокойство: взгляд стал обычным, дыхание участилось, но стало ровнее. И неожиданно для всех Эля бросилась в объятия тёти.

Марго прижала племянницу к себе, погладила по волосам и продолжила шёпотом напевать знакомую мелодию, пока врачи, всё ещё настороженные, постепенно расслаблялись и отступали в сторону, давая им уединиться, но инцидент с огромным ударом не остался незамеченным.

Через какое‑то время пришла полиция. Полицейские начали допрашивать её о том, что с ней случилось ночью. Эля ничего не помнила о той ночи – абсолютно ничего. Кроме того, стражи порядка доложили, что, возможно, её похитили: неподалёку от места, где её нашли, было обнаружено тело мужчины, разорванное на две части.

Девушка нервно повторяла, что не знает, что с ней было ночью, и уж тем более ничего не знает о том теле. В разговор вмешалась Марго:

– Как вам не стыдно! – воскликнула она. – Моя девочка только недавно пережила невыносимое, а вы ей говорите о каких‑то трупах? Уходите!

Полицейские отступили, защищая формальности расследования, но разговор окончен не был: требовались медицинские осмотры и фиксация состояния.

Врачи немедленно приступили к обследованию. Была проведена клиническая оценка, сняты жизненные показатели, сделаны электрокардиограмма и электроэнцефалограмма, взяты анализы крови и мочи, проведена офтальмоскопия и общий неврологический осмотр. Результаты оказались необычными:

частый и громкий ритм сердца (тахикардия) – при этом показатели гемодинамики оставались в пределах, не угрожающих немедленной жизни;

ускоренный обмен веществ: повышенная температура тела и быстрые метаболические параметры в анализах;

выраженное укрепление мышц тела, заметное при осмотре: мышечный тонус оказался выше обычного, движения – более напряжёнными и сильными;

изменение состояния сетчатки глаза: при офтальмоскопии сетчатка имела необычную светоотражающую окраску, создававшую впечатление «сияния» при осмотре в затемнённом помещении;

на электроэнцефалограмме – мощная, локализованная активность отдельных участков мозга, не характерная для обычного посттравматического состояния.

При этом ни одно из обнаруженных отклонений не имело прямых признаков немедленной опасности для жизни: не было зафиксировано массивного органического поражения мозга, критической аритмии, дыхательной недостаточности или острых внутренних кровотечений. Токсикологический скрининг серьёзных ядов и наркотиков не подтвердил. Специалисты обсудили ситуацию и пришли к выводу, что требуются дальнейшие динамические наблюдение и углублённое обследование в плановом порядке, однако экстренного хирургического вмешательства или реанимации не требуется.

Элю отпустили домой под наблюдение тёти с рекомендациями: постельный режим, щадящая диета, исключение физических и эмоциональных перегрузок, срочная запись к кардиологу и неврологу, повторное обследование в течение 24–48 часов и немедленный вызов скорой при любом ухудшении. Полиция зафиксировала показания и взяла материалы для дальнейшего расследования.

Когда они пришли в номер, Марго сразу же взяла ситуацию в свои руки. Она заказала еду – простую, тёплую и калорийную, чтобы племянница смогла хоть немного восстановить силы после всего пережитого. Пока ждали доставку, Марго аккуратно помогла Эле переодеться из больничного халата в её собственную одежду: сняла влажную, воняющую кровью простыню, промокнула кожу тёплой салфеткой, смыла то, что можно было смыть, и надела сверху чистую футболку и старые джинсы. Движения тёти были быстрыми, уверенными и бережными – как будто она пыталась не только вправить одежду, но и вернуть девочку в мир, который ещё можно было назвать домом.

Эля включила телевизор. На экране сразу же заиграли новости: репортёр с напряжённым лицом рассказывал о найденном в лесопарке мужчине. Голос диктора звучал ровно и официально; кадры были кратки, но достаточно жёстки, чтобы пробудить в комнате тяжёлую, болезненную тишину. Эле почему‑то стало знакомо то, о чём говорили, но память оставалась закрытой – как будто перед глазами была фотография, а доступ к ней кто‑то заблокировал.

– Переключи, милая, – мягко, но настойчиво попросила Марго, будто хотела прервать цепочку образов, которая начинала вытеснять дыхание у обеих. Эля послушалась и переключила канал.

На другом канале шли кадры из зала суда: репортаж о деле, которое все называли «делом кровавого мстителя». Камера показывала заседание; за кадром звучал голос адвоката, затем голос прокурора, и вдруг – голос, который Эля знала с детства, голос, который лежал в её памяти глубже любых видимых черт. Она узнала его не по лицу, а по интонации, по тем самым старым паузам и никогда не исправляемым акцентам. Эля поняла: это его голос. Она вспомнила отца.

Вместе с воспоминаниями пришла и растерянность: она не могла понять, почему теперь он выглядит иначе; почему его образ в кадре казался чужим и искажённым. Мысли путались, и в её голове возникало всё больше вопросов без ответов.

– Элечка, переключи, пожалуйста, – повторила Марго, но её голос стал отдалённым, как будто исходил из другого помещения. Эля слышала тётю, но не слушала: она сидела, вперившись взглядом в экран и в голос, который теперь означал так много и так мало одновременно.

Спустя многочисленные просьбы Марго не выдержала: взяв пульт у Эли, выключила телевизор. Эля лишь закрыла глаза; по её щекам потекли слёзы. Марго села рядом, обняла племянницу и спросила:

– Что случилось, Элечка?

Эля прижалась к тёте и, всхлипывая, ответила:

– Тётушка, это сделала она…

– Кто она, милая? Что сделала? – удивлённо переспросила Марго.

– Та, кто жила с моим папой… – прошептала Эля, – это из‑за неё всё…

Марго поняла, о ком идёт речь: о жене отца Эли, о её мачехе. Тётя крепко прижала племянницу к себе, целовала её в лоб и шептала утешения, стараясь вернуть ребёнку ощущение безопасности. Эля дрожала в объятиях, и её слова срывались на всхлипы: воспоминания, то и дело вырывавшиеся наружу, казались таким тяжёлым грузом, что девочка еле держалась на ногах.

Через некоторое время Эля попросила Марго отвести её к отцу. Марго, разумеется, была против: она знала правду – отец Эли обвинялся в кровавых преступлениях и считался опасным человеком. Но Эля уверяла, что он действовал ради мести, ради наказания тех, кто обидел её – и в её голосе звучала такая убеждённая, каменная уверенность, что Марго не сразу смогла на неё не откликнуться.

После нескольких умолённых просьб и долгих раздумий Марго всё же согласилась. Они собрались и отправились в психиатрическую лечебницу, где находился отец Эли: Марго взяла документы, пригрозила, что не допустит рискованных шагов, и вела племянницу под руку, настороженно оглядываясь по сторонам. По дороге Марго пыталась мягко переключить Элю на бытовые вещи, предлагала выпить тёплого чаю, но в глазах девочки всё ещё горел тот же напряжённый, отрешённый взгляд – взгляд человека, который только что столкнулся с чем‑то невообразимым.

Они приехали в психиатрическую лечебницу «Брунхейт». Там их встретил лечащий врач Блэк Уайта Михайлов Александр Рудольфович. По дороге к комнате свиданий он проинструктировал Элю, сказав, что ближе к стеклу чем на 2 метра не походить и стекло не трогать. Эля молча кивнула головой. Их провели в комнату для встреч с родственниками – небольшое, холодное помещение с толстым стеклом, за которым сидели сотрудники в форменной одежде. За столом, в смирительной рубашке и оковах, сидел Блэк Уайт; он устремил взгляд в пол и не шевелился, будто дожидаясь сигнала. Марго сжимала Элю за руку, не желая отпускать, но девочка отодвинулась и, собрав последние силы, сделала шаг вперёд. Она села на стул у стекла и, опуская руки на колени, тихо поздоровалась.

– Папа, – произнесла она почти шёпотом.

Он поднял голову. В тот же миг в его глазах вспыхнуло что‑то странное – не привычная эмоция, а некая искра, похожая на живой интерес. Хотя Блэк казался лишённым многих человеческих проявлений, радость при виде дочери была в нём явной по‑своему.

– Ты жива, моя крошка, – сказал он ровно, как будто подтверждал факт природе.

Разговор начался спокойно, но каждое его слово несло в себе тяжесть и неизбежность. Эля задавала вопросы коротко, стараясь не запутаться в себе самой.

– Ты убил их? – спросила она, и голос чуть дрогнул от напряжения.

– Я покарал тех, кто заставил тебя страдать, – ответил он. – Они получили то, чего заслуживали.

Эти слова звучали отвлечённо, без торжества, но сами по себе были решением. Эля вслушивалась, и в её взгляде отражалось не только облегчение: где‑то внутри пробивалось холодное, ровное понимание. Через секунду она спросила другое, более острое:

– А почему ты не убил её? И тех, кто всё это организовал?

– Смерть – слишком лёгкое наказание, – сказал он медленно. – Пусть страдают иначе. Порою лучше оставить человека в живых, чтобы он страдал, смотря на то, как умирают его родные и близкие. Чтобы потом они сами молили о той сладкой боли, которую я мог бы им причинить.

Эти слова упали на пол, как холодный лёд. Эля слушала, и по её лицу не пробежало ни облегчение, ни ужас – только сосредоточенное внимание. Блэк внимательно разглядел дочь, и в его взгляде промелькнуло сомнение.

– С тобой что‑то не так, – тихо сказал он. – Ты другая. Твои глаза… они сияют иначе.

Эта фраза заставила Элю опустить взгляд. Её память путалась, но сейчас, вспыхнувшими в голове картинами и ощущениями, она понимала: до этой ночи её глаза не светились изумрудом. Она хотела объяснить, но слов не нашлось.

– Я не понимаю своих чувств, – призналась она наконец. – Я не понимаю, что со мной происходит.

Блэк кивнул, будто вынес вердикт.

– Возможно, ты стала тем, кем стал я – чудовищем в овечьей шкуре. Похоже, твоё чудовище уже начинает скрести у дверей.

Эля устремила взгляд на отца и её глаза буквально засияли ядовитым изумрудным светом. Блэк всматривался и на его лице образовалась легкая ухмылка.

– Ты ведь уже убила, верно? – без всяких сомнений спросил Уайт. – Но видимо ты этого не помнишь. Походу так, моментами.

Вдруг Элеонору заполнили чувство беспокойства и страха, она стала вспоминать отрывки той ночи: улей, сцена изнасилования, кровь. Всё это вертелось в её сознании.

– Тебе не убежать от этого. Теперь эта твоя суть. Карать тех, кто считает себя королём этого мира, – тихо молвил её отец.

Марго, которая всё это время наблюдала за монитором и слышала через комнату только фрагменты, не выдержала. Страх и гнев, смешанные вместе, рваными порывами вырвались наружу: она вскочила, протиснулась мимо охраны и ворвалась в комнату, схватив Элю за плечи.

– Уходим! – крикнула она. – Ты не останешься здесь!

Эля на миг остолбенела; она взглянула на отца, на стекло, на тёплый силуэт тёти, и что‑то внутри неё дернулось в сторону – не сопротивление, а выбор. Она резким движением потянулась к отцу, оперевшись о стекло, и в её глазах мелькнуло то самое ледяное спокойствие.

Блэк встал. Его движение было не внезапной силой, а прихотью, словно он просто решил изменить положение вещей. Он развёл руки в стороны – жест, который выглядел так, будто он только что развязал смирительную рубашку и снял цепи, хотя по факту ничего не изменилось. Охранники выхватили оружие и нацелились на психопата. Они были в недоумении: как человек может сам освободиться от смирительной рубашки и цепей.

Но прежде, чем Элю смогли увести, Блэк, оперевшись рукой о стекло, громко крикнул:

– Порхай и жаль, как пчела!

Эти слова прозвучали как заклинание и как приговор одновременно. Эля на мгновение застыла, вслушиваясь в их смысл, будто пытаясь вычленить из них часть самого себя. Затем Марго потянула её за руку, и, ворча от отчаяния, утащила прочь. Эля шла рядом, но шаги её стали странно ровными, как будто она уже знала, куда ведёт этот путь.

В коридоре охранники урегулировали ситуацию словами и механическим гулом раций; камеры снова зафиксировали обычное движение людей. Марго сжала племянницу так, будто хотела втиснуть в её тело своё спокойствие. Эля, сжав губы, не сопротивлялась, но и не плакала – её лицо оставалось нажимно спокойным, а глаза сияли, как полагается камню, что оказался на солнце.

Выйдя из лечебницы Марго стала уговаривала Элю вернуться обратно к ней домой, но Эля не желала уезжать.

– Эля, давай поедем ко мне. Там безопаснее; я улажу всё с врачами и следствием. Ты не сможешь тут жить одна.

– Я не уеду, тётя. Здесь родились мама и папа. Здесь всё, что осталось от них.

– Это не аргумент. Это память. Мы можем сохранить память в другом месте. У меня есть врача, психологи, их можно контролировать – никто не будет мешать тебе дышать.

– Не только память. Здесь впервые началось то, что со мной произошло. В лесу – ответы. Я чувствую там нить, по которой нужно тянуть. Если уеду – потеряю шанс понять.

– Ответы можно искать вместе и в безопасных условиях. Оставаться здесь – значит подвергать себя опасности или давать место для спекуляций. Следствие ещё не завершено, тут могут быть и другие угрозы.

– Если я уеду сейчас, кто защитит тех, кто не может защитить себя? Я – единственный, кто может восстановить правду. И ещё – я боюсь, что в доме, под постоянным наблюдением, меня заставят забыть. Они захотят «починить» меня и вырвать то, что теперь часть меня.

– Ты слишком мало знаешь, Эля. Мне страшно думать, что ты выбираешь неизвестность вместо помощи. Я не прошу тебя предать родителей – я прошу тебя дать себе шанс выжить.

– Это не предательство. Это выбор. Здесь прошлое и здесь начало моей новой истины. Я останусь, чтобы понять, и чтобы не дать павшим остаться незамеченными.

Марго прижала её к себе и позволила себе заплакать. Слёзы были не только от страха за племянницу – они текли от осознания, что перед ней стоит не просто травмированная девочка, а нечто, что уже начало менять мир вокруг себя и возможно изменит саму себя до неузнаваемости. Но всё же она решила остаться с ней в Найтмере.

На следующее утро девушка с тётей пошли в больницу на предписанные обследования. Элю направили на дополнительные обследования, полиция запрашивала доступ к записям камер, а следователи пытались сопоставить версию о том, кто и как совершил убийство в лесопарке. Марго требовала полной защиты и круглосуточного наблюдения. Эля же, пока её окружали заботой и страхи взрослых, уединённо думала об улье в лесу, о том тепле и принятии, которое она там почувствовала, и о том безымянном присутствии, что, возможно, вселилось в неё после той ночи.

Иногда в тишине она слышала слабое жужжание – не в ушах, а внутри, где-то под ложбиной грудной клетки. Это жужжание не приносило боли; оно было скорее обещанием. И где‑то в глубине она чувствовала, что слова отца – «порхай и жаль, как пчела» – теперь не звучат как упрёк, а как инструкция, которую ещё только предстоит понять.

С наступлением ночи Эля посмотрела в зеркало. Тётя Марго в это время уже уснула. Глаза Эли отражали в том зеркале то же изумрудное сияние, которое она видела в ветвях дерева. Она провела рукой по лицу и, не зная почему, улыбнулась – странно, тихо, как будто забыла, зачем плакала. За окном город молчал; где‑то в дали послышался гул машин и одинокий лай. Она знала, что завтра наступит расследование, визиты врачей, вопросы и подозрения. Но знала также – и это знание было холодно и ясно, как лёд – что мир внутри неё стал другим, и от этого пути назад, возможно, уже не будет.

Часть вторая

Летящая кара

Милена стояла на обочине, нервно курила и притворялась, что смотрит на проходящих мимо людей, хотя сама давно уже ничего не видела – только беглые тени и ощущение холода в груди. Две ночи назад она стала свидетелем убийства своего насильника; она была первой, кто увидел того, кого потом назвали Блэк Уайт. В голове у неё до сих пор жил его образ, но она не могла и не хотела вспоминать подробности лица – ей оставалось одно устойчивое, болезненное воспоминание: те жёлтые глаза, которые светились в темноте, и от которых у неё по коже бежали мурашки. Она боялась этих глаз сильнее всякого шёпота и шагов вокруг.