Blackvers. Глава 2

Её жизнь не началась на этой улице. Милена приехала в Найтмер с чемоданом надежд и с планами поступить в институт: учиться, сделать диплом, поменять себя и окружение. Родной дом оставил за спиной не только привычки и людей, но и нехватку денег – поддержки не было, стипендии и подработки никак не покрывали плату за общежитие и счёт за электричество. Сначала она брала случайные подработки: ночные смены в кафе, уборки, рассылки резюме. Парадокс города оказался в том, что несколько плохих дней и одна согнутая спина – всё могло заставить тебя выбирать между голодом и унижением.

Когда запасы денег иссякли, когда кипа счетов потянулась за ней как тень, Милена оказалась на улице, вынужденная ночами продавать своё тело для утех ради крох. Это были не героические сцены – просто долгие холодные часы, попытки разобраться, кому доверять, постоянное ощущение, что ты всегда чуть-чуть не в безопасности. Она работала, потому что иначе не было еды, потому что приходила ночь и хотелось выжить до рассвета. В те дни она прятала под одеждой стопку конспектов и мечту о паре свободных часов на чтение, как будто знание могло защитить её от разочарования.

Каждый вечер для неё был балансом между выученным цинизмом и хрупкой надеждой. Она научилась быть незаметной, проглатывать стыд и не просить помощи у тех, кто мог только дать советы, а не деньги. Она боялась полиции и не доверяла случайным прохожим; она боялась знакомых, которые знали о ней больше, чем следовало. Внутри оставалось желание учиться – Милена записывала лекции на телефон, перечитывала конспекты в свете уличных фонарей и мечтала о том, чтобы однажды перестать стоять у обочины.

После ночи убийства всё изменилось: страх стал не только продуктом необходимости, но и личной опасностью. Видеть смерть чужими глазами, быть первой, кто увидел Блэк Уайта – это означало жить с постоянным ожиданием, что за поворотом может появиться тот самый светящихся взгляд. Ей приходилось прятать вздрагивание при каждом свете фар, зажигать ещё одну сигарету, чтобы заглушить тишину после шумного города. Сон ушёл; в снах возвращались те глаза, и она просыпалась с ощущением, что кто-то стоит у её кровати.

Но в Милене не всё было сломлено. В её сумке оставались дневник с планами и мелкие расчёты: как накопить на семестр, какие предметы учесть, к кому обратиться за помощью. Иногда, когда ночной ветер отбрасывал запах жареного хлеба с ближайшей булочной, она позволяла себе мысль о том, как восстанет над этим городом: поступит в институт, найдёт работу по специальности, снимет комнату, где не будет слышно чужих шагов. Эти мысли держали её на ногах сильнее любого угля в уличной пепельнице

В темноте Найтмера её переживания и надежды сплетались вместе: страх перед жёлтыми глазами, постоянное напряжение на улицах, и тихая, упрямая вера в то, что когда-нибудь можно будет уйти. Милена курила до конца, затушив окурок у бордюра, и шла дальше – не потому что была смелой, а потому что выбора у неё не было. Но где-то глубоко в ней жила мысль о новом начале, и эта мысль имела имя, которое она произносила шёпотом – институт, экзамены, диплом. Пока город требовал выживания, она собирала свои маленькие ресурсы и вела тихую борьбу за шанс стать тем, кем мечтала быть.

Милена шла в больницу не из любопытства, а под тяжестью беспокойства: тело внезапно подводило, тошнота и слабость давали о себе знать, а задержка месячных звучала в её голове как тревожный колокольчик. По пути ей казалось, что улицы сжались, шаги стали громче, а каждый знакомый фасад напоминал о том, что во взрослой жизни нет места для ошибок – только счета и обязательства. Она старалась идти ровно, прятая ладонью живот и держа в голове список возможных объяснений – от простого стресса до худшего варианта, который не хотелось проговаривать вслух.

Её постоянный врач – Ярослава Андреевна – она была для неё больше, чем просто врач. Это была женщина с тёплой улыбкой и мягким голосом, которая выслушивала дольше, чем требовал протокол, и не спешила записывать диагноз, пока не убедится, что пациентка поняла суть. Их знакомство уходило корнями в прошлое: врач училась с матерью Милены, знала семью по рассказам и однажды даже помогала в трудную минуту. Поэтому доверие к ней было естественным – Милена чувствовала, что здесь её не станут судить на первом же приёме. О том, что Милена подрабатывает по ночам, женщина не говорила её матери.

Когда Ярослава Андреевна отсмотрела девушку, Милена вышла из приёмного покоя с холодным листком бумаги в голове и пустотой в груди. Врач говорил спокойно, почти механически: «Ты беременна. Тебе не стоит продолжать прежнюю работу – это опасно для тебя и для ребёнка». Эта новость сильно шокировала девушку. Врач лишь сожалеюще посмотрела на неё и посоветовала ей идти домой отдохнуть.

Две минуты она стояла у выхода из больницы, чувствуя, как мир вокруг сужается до одной мысли – и в тот же миг во всем этом сузившемся мире проснулась привычная логика: «А как же платить за комнату? Как купить еду? Как заплатить за учёбу?» Ответы не приходили, приходило дрожание, которое она старалась скрыть даже от самой себя. Она зажала ладонью живот, как будто можно было прикрыть новость от мира, и пошла к знакомому клубу, где по ночам собирались те, кто знали её ближе всего.

Клуб был полутёмным и громким, запах дыма и дешёвой туалетной воды поднимался к потолку. Там их «мамочка» руководила потоком клиентов и выдавала мелкие поручения, а подруги были её семьёй и судом одновременно. Шайла стояла у стойки с чашкой растворимого кофе, заметила Милену первой и бросилась ей навстречу.

– Мил, что с тобой? – Шайла обняла её так крепко, что Милена почувствовала знакомое утешение. – Ты бледная, говори, что случилось.

Милена выдохнула и, не отступая от объятий, всё выпалила как могла:

– Я… в больнице сказали, я беременна.

Шайла отстранилась на шаг, глаза её расширились. Её голос был тихим, но в нём слышалась паника и забота одновременно.

– Беременна? Ты серьёзно? Мил, ты не можешь так дальше. Ты должна уйти. Это риск – для тебя, для ребёнка. Куда ты пойдёшь? Я помогу.

– Как? – Милена сжала сигарету между пальцами, хотя знала, что курить нельзя, и это была больше привычка, чем необходимость. – Как ты думаешь? На что жить? На чьи деньги? Как кормить ребёнка, если я перестану работать?

Шайла опустила голос, глядя прямо в её глаза:

– Есть варианты, Мил. Можно обратиться в приюты, в соцслужбы, есть программы помощи. Я сама помогу собраться, найду контакты. Мы найдём выход, поверь мне. Ты не останешься одна.

Милена усмехнулась через слёзы, в нём не было иронии – лишь усталость.

– Я не хочу быть обузой, Шай. И эти программы… они дают копейки. А у меня есть планы на учёбу, семестр уже не оплатить. Как мне объяснить ребёнку, что он ещё с малых лет – бремя?

Шайла подошла ближе и взяла её за руку крепче.

– Ты не бремя. Ты мать. И слушай меня: ребёнку нужно не только деньги, но и спокойная мама. Этот город и эта работа тебя ломают. Я знаю, ты думаешь о деньгах, но представь, что будет, если с тобой что-то случится. Кто тогда будет за всё отвечать?

Милена опустила взгляд на свои руки, на слегка запылённые ногти. В её голосе был зов практичности:

– Ты не понимаешь. Один месяц – и я откладываю немного. Один клиент, два – я соберу хотя бы на коммуналку и покупку подгузников. А там… там я буду искать подработку днём, как делала раньше. Я не могу просто уйти и надеяться, что кто-то позаботится о нас.

Шайла выдохнула, в ней смешались гнев и жалость.

– Мил, ты рискуешь не только своей жизнью, ты рискуешь тем, что ребёнок вырастет в страхе. Это не просто деньги – это безопасность. Я знаю, что за плечами у тебя долги, но я могу помочь найти ночную смену в кафе или уборщицу в колледже. Мы придумаем, как сдать твои конспекты, как попросить отсрочку у декана. Но ты должна обещать хотя бы попытаться.

Милена отступила, опираясь спиной о стену, и на её лице мелькнуло упрямство, которое она знала и ненавидела.

– Я не можешь обещать того, чего не знаю, Шай. Я не могу отдать своё тело и не получить на хлеб. Я должна быть уверена, что это работает. Если я не буду зарабатывать сейчас – мы останемся без крыши. Я не хочу ребёнка голодным.

Шайла замолчала, затем почти шёпотом сказала:

– Тогда хотя бы подумай о том, чтобы сокращать риски. Не приходи на встречи в опасные районы, не работай с теми, кто тебя пугает. Попроси, чтобы тебя ставили на дневные смены. Дай мне шанс помочь, пожалуйста.

Милена закрыла глаза и позволила себе минуту молчания, чтобы услышать в голове биение собственного сердца и то, что там было ещё – слабый стук новой жизни. Внутри всё ворчало и спорило: страх и расчёт, инстинкт защищать и умение выживать.

– Я подумаю, – наконец прошептала она. – Но я не обещаю. Пока не увижу конкретных денег, я не смогу просто бросить это. Извини.

Шайла сжала её руку и, не демонстрируя поражения, сказала твёрдо:

– Хорошо. Я не сдамся. Я буду с тобой, но обещай мне одно: если будет опасно – уезжай к маме, ко мне, куда угодно. Ты не одна, Мил.

Они стояли в толпе, где музыка и смех были фальшиво громкими, и Милена поняла, что это обещание – крошечный мост между тем, где она была, и тем, куда нужно идти. Она не знала, каким будет следующий шаг, но знала одно: в её мире появилась ещё одна обязанность, ещё одна причина думать о завтрашнем дне иначе.

Тем временем Эля сидела у окна дольше, чем планировала; свет фонаря делал её комнату похожей на аквариум, где всё медленно плывёт и задерживается. В памяти снова всплывали те жужжащие пчёлы – не столько звук, сколько ощущение: настойчивое, раздражающее, как будто что‑то внутри неё всё время пыталось выбраться наружу. Эти образы не требовали слов; они были телом воспоминаний. Она вспоминала ту ночь не как последовательность действий, а как точку, после которой всё изменилось: тон голоса, запах, шаги – и потом тишина, от которой не спасали ни слова, ни закрытые двери. Она не обсуждала это ни с кем, даже с тётей Марго – молчание было её щитом и наследием одновременно.

Слова отца – «Порхай и жаль, как пчела» – звучали в её голове то мягко, то с шипением. Это была фраза, которую он произнёс в психушке, прежде чем её увели оттуда. Для Эли эти слова превратились в наставление от убийцы. Иногда она чувствовала, что в её жилах действительно живёт что‑то иное: не животное в прямом смысле, а первобытная сила, странное сочетание решимости и опасной отстранённости.

Телефонный звонок от подруги вырвал её из этого замкнутого круга. Голос на другом конце провода был солнечным и живым, как будто новый город был обещанием, а не местом, где память режет в грудь.

– Эль, привет! Я уже в городе, давай погуляем? – голос был лёгким и звонким, будто город казался ей обещанием.

Эля улыбнулась и на секунду забыла тревоги.

– Я бы с радостью, – отвечала она. – Но нужно спросить разрешение у тёти Марго. Я сейчас спрошу и перезвоню.

Разговор с тётей прошёл не сразу. Марго сначала отнеслась настороженно:

– Ты куда собралась одна, Эля? После всего… Мне кажется, лучше остаться дома несколько дней. Ты же знаешь, что я за тебя переживаю.

Эля говорила мягко, чтоб не заставлять тётю волноваться сильнее:

– Тётя, я понимаю. Но мне надо выйти, посмотреть на улицы, почувствовать, что жизнь продолжается. Это, может быть, поможет не застрять в темноте.

Марго замялась, затем согласилась, но её голос стал строгим и заботливым одновременно:

– Хорошо. Только при одном условии – ты берёшь телефон, не уходишь в опасные районы и сразу звонишь, если почувствуешь хоть малейшую тревогу. Беги, звони, кричи – что угодно, но не рискуй. И не гуляй одна поздно вечером.

Эля кивнула, хотя тетя не видела этого по телефону.

– Обещаю. Я буду осторожна. Спасибо, тётя.

Эля побежала в гардероб и стала думать, что же надеть. Открыв дверцу, она на секунду растерялась, затем её взгляд упал на запасенную ещё с лета связку вещей – полосатый жёлто‑чёрный топик и юбку. Ткань была тонкая, немного глянцевая, полосы – ровные, почти как рисунок на крыльях насекомого. Она вынула комплект, приложила к лицу ладонь, почувствовав знакомый запах стирального порошка и лёгкую примесь старых летних выходов – и решила не думать больше долго.

Она быстро переоделась: сначала топик, который облегал грудь и подчёркивал талию, потом юбку, сидевшую будто специально для неё. Чулки она натянула осторожно, ощущая на коже прохладу и лёгкое напряжение ткани; перчатки – гладкие, чуть прохладнее пальцев, добавили образу завершённости. Волосы собрала в два хвоста, плотно подпрыгнувшие и аккуратно перевязанные, – простая прическа, но в зеркале она выглядела иначе, чем обычно.

Подойдя к зеркалу, Эля задержала на себе взгляд. В отражении она увидела полосы, которые словно повторяли движение её сердца: жёлтый – всплеск света, чёрный – тёмная полоска её прошлого. Внутри что‑то щёлкнуло: она вспомнила тех пчёл, что витали в том мраке. В тот момент образ стал для неё не просто одеждой, а символом: в этих полосах она чувствовала себя такой же настойчивой и невозмутимой, как они. В зеркале появилась другая Эля – совершенно не такая как раньше, в которой не было уже ни капли страха.

Когда она вышла из дома, улицы казались другими: людской шум накрывал её легко и не давал возвращаться к тому, что было. У трамвайной остановки её уже ждала Алёна – с широкой улыбкой, сумкой и целым планом вечера: кофе, маленькая выставка в заброшенном кафе, долгие разговоры о книгах и о том, как не хочется застревать в прошлом. Алёна сразу подметила её вид:

– Ого, какая ты яркая сегодня! – воскликнула она, разглядывая полосатый наряд и ловя в голосе нотку восхищения и удивления.

Они шли по набережной, где в лужах светились фонари, и Алёна говорила ровными, отрывистыми фразами о мелочах: о новой выставке, о детях в парке, о запахе хлеба в соседнем доме. Эля внимательно слушала, но спустя время девушка стала чувствовать необъяснимое, то что заставляло её по-другому смотреть на всё иначе: она нервно оглядывалась, её дергало от каждого резкого звука и движения людей. Алёна это заметила:

– Ты в порядке? – спросила Алёна в один из таких моментов, глядя прямо в глаза. – Ты какая-то нервная.

Эля остановилась, вдохнула глубоко и повела свою подругу к ближайшей лавочке:

– Мне нужно сказать тебе кое‑что… Со мной кое-что случилось.

Алёна сжала её руку, и в этой простой поддержке было разрешение продолжать. Эля проглотила горечь и сказала тихо, без деталей, но ясно:

– Меня изнасиловали. Потом пытались убить. И … я выжила. Только вот всё стало другим.

Алёна замерла, глаза её наполнились страшной заботой.

– Что? Кто это сделал?

Эля посмотрела на воду, где фонари рвали гладь, и ответила с тем же равнодушием, с каким раньше перечисляла магазины:

– Тот, кто потом оказался в новостях, устроив резню одной ночью – он был моим отцом. Он пришёл и убил тех, кто напал на меня. По телевизору это выглядело как новость о маньяке, о мести, о ярости. Для мира он был убийцей. Для меня он был тем, кто вмешался и положил конец тому, что со мной сделали.

Алёна не отступила, голос её дрожал, но она старалась держаться ровно:

– Это… это ужасно, Эль. Но ты ведь не хотела такого…

– Я не хочу, чтобы он был героем, – Эля мягко, почти шёпотом. – Я не хочу, чтобы это оправдывало кровь. Но после того, что случилось, во мне что‑то изменилось. Я уже не та, что была раньше. Что‑то внутри скребётся и просится наружу. Иногда я просыпаюсь и чувствую другой поток – огромный приток силы, который пугает. Я боюсь и изумляюсь одновременно. Не знаю, куда это выльется.

Алёна обвила её плечи руками, как будто хотела удержать мир от падения.

– Элечка, ты просто не можешь забыть то, что случилось с тобой. Это просто нужно пережить и забыть.

– Я знаю, – ответила Эля. – Но это другое. Это что-то иное. Ты навряд ли сможешь это понять.

– Попробуй объяснить мне.

– Извини, но я не могу тебе всё рассказать, – пыталась уберечь свою подругу от правды.

– Эль, позволь мне помочь тебе, прошу.

Эля внезапно сказала тихо и прямо:

– Ты зря приехала сюда. Этот город полон боли и страданий.

Алёна сжала её за руку сильнее:

– Я не брошу тебя. Слышишь? Я тебя одну не оставлю.

Эля почувствовала тяжесть решения и, прежде чем Алёна успела продолжить, отпустила её руку и быстро побежала в сторону лесопарка. Алёна вскрикнула, бросилась за ней.

– Эль, стой! – кричала она, перебегая дорогу, но Эля исчезала между деревьев, как тень, и шаги её уже не отзывались обычной тяжестью – они были слишком быстры и тихи.

Эля рванула в лесопарк и словно подхваченная чужой силой, помчалась меж стволов. Внутри что-то древнее проснулось – не мысль, а инстинкт, такой густой и живой, что душило обычный страх. Её шаги потеряли знакомую тяжесть: тело сработало автоматично, мышцы сжались и распрямлялись в единый быстрый ритм; Эля неслась по тропинке с нечеловеческой скоростью, воздух свистел у висков, а её бег напоминал рев мотоцикла – стремительный, ровный и безжалостный. Алёна бросилась за ней, сердце стучало в горле, но Эля уже уходила в глубь леса, оставляя за собой размытый след и ощущение, будто природа сама подстраивается под её бег.

Алёна, не выдержав, замедлила шаг – дыхание жгло, ноги дрожали. Она стояла, прислонившись к стволу, пытаясь восстановить дыхание. Она явно оказалась глубже в парке, чем планировала. Тишина была плотной; даже звуки города, казалось, не проходили через листья.

В этот момент из-за деревьев вышла группа парней. Они выглядели так, как часто выглядели попавшие в себя – с фальшивой уверенной позой и взглядом, который не обещал ничего хорошего. Их смех был тихим и провокационным; он отозвался эхом между стволами.

Алёна поняла, что оказалась в угнетённом пространстве: вокруг не было никого, кто мог бы помочь. Они окружили её, окружение сжалось.

– Куда сбежала твоя подруга? – спросил один из них, улыбаясь криво.

Алёна отступила, сползая по коре дерева вниз. Внутри всё сводило; руки её дрожали, но она пыталась сохранять голос ровным.

– Я просто гуляю. Уходите, пожалуйста, – сказала она.

Её просьба была воспринята как вызов. Парни приблизились, их жесты становились всё настойчивее. Она чувствовала лёгкость в глазах каждого – лёгкость надругательства, над которой были уверены. Сердце билось так громко, что ей казалось, его слышат все вокруг.

Один из парней сделал шаг ближе и схватил её за плечо, пытаясь удержать. Алёна закричала, но в парке её голос тонул в листве. Парни повалили её на землю, держав за руки и ноги, чтобы она не смогла убежать, а чтобы никто не слышал её криков – заткнули рот какой-то тряпкой. Они стали разевать её: стянули колготки и трусики, расстегнули рубашку и сорвали лифчик. Алёна ревела, царапала, пыталась вырваться, но их хватки были сильными. Пока двое держали её, один стоял на коленях и облизывал её грудь, а другой готовился уже лишить девушку невинности, расстегнув и приспустив штаны.

И в тот самый миг, когда ситуация казалась безнадёжной, произошла внезапная пауза – как будто воздух сам напрягся и зарядил собой пространство. Один из парней замер, а затем сзади – не слышно, не видя, как это произошло – что‑то дернуло его и отбросило назад с силой, которая сломала его равновесие. Он исчез в одном из кустов.

Остальные посмотрели вокруг в растерянности. Из того куста послышался хриплый крик человека, и затем – молчание. Ещё секунду назад они чувствовали власть, а теперь – растерянность.

С кустов, откуда никто не ожидал появлений, пронеслась тёмная фигура – слишком быстрая, чтобы её можно было разглядеть. Она двигалась по земле, будто бы не касаясь её, и в левом зените деревьев отразился момент, когда что‑то сверкнуло, словно острый луч. Это было не столько действие, сколько накат мощной волны, бросок скорости и силы – и все трое, кто пытался удержать Алёну, оказались выбиты из игры.

Алёна лежала на земле, дрожа и не решаясь пошевелиться, так как знала, что и её могут прикончить. Перед её глазами летали струи и всплески крови, части человеческих тел, до её доносились громкие стонущие крики тех парней. Она чувствовала, как её руки и ноги освобождались от тех мужских рук, которые удерживали её. Алёна не могла понять то, что вообще происходит рядом с ней. Она знала только одно: кто‑то вмешался. Кто‑то быстрый и жестокий, но этот кто‑то оборвал угрозу.

Полуголая и облитая всплесками крови Алёна с трудом поднялась и оглянулась. Вокруг лежали части тел мужчин, трава была моментами окрашена красным цветом. И вот она заметила, что один из тех парней ещё жив и еле дышит, истекая кровью. К нему подошла фигура, похожая на силуэт девушки. Она стояла ровно, в волосах торчали листья, дыхание ровное, её одежда была чуть рваной и испачкана кровью.

Алёна внимательно, но с ужасом вгляделась. Увиденное её шокировало. Это была Эля. Та дышала ровно, глаза у неё светились ядовитым зелёным светом, таким же, каким Милена видела глаза в тех ночах – неестественный, внутренний, как бы исходящий из неё самой.

– Эля? – прошептала Алёна, и в голосе её дрожал одновременно ужас и странное облегчение.

Прежде чем подойти к своей подруге, Эля одной ногой наступила на голову парня, прижимая каблуком его висок. Лицо парня наполнилось страхом, и он хрипло стал умолять девушку пощадить его, но Эля лишь сдавила ему голову. Алена наблюдала за этим: крики боли того парня заставляли её дрожать. В этот момент Эля каблуком сломала череп парня и продавила ему мозг. Крики стихли.

Моментальным резким движением девушка подошла к своей подруге и тихо сказала:

– Всё в порядке. Я тут.

Алёна смотрела на Элю и не знала, что чувствовать. В её груди были одновременно благодарность и ужас. Она увидела в чужих глазах ту силу, которая теперь жила в Эле, и не могла понять, кем она стала: спасительницей или чем‑то иным.

– Ты… ты спасла меня, – сказала она едва слышно.

Эля моргнула; её лицо оставалось спокойным, но глаза горели яростью, словно внутри заискрился другой свет.

– Теперь ты видишь, что со мной… – сказала она тихо, глядя на подругу, которая дрожала от страха. – Тебе не стоит меня бояться. Я… я тебя не трону, – произнесла Эля и медленно протянула руки, будто готовясь обнять.

Алёна испуганно опустилась на землю; в её глазах отчётливо читались страх и ужас, дыхание сбилось, губы подрагивали.

– Алёна? Ты боишься меня? – неуверенно спросила Эля, голос дрожал, но в нем уже слышалась стальная твердость.

Алёна, с сильной заикой и едва слышно, промямлила несколько слов:

– Ч… что с тобой? Ты… ты теперь такая? Ты… ты убила их?

Эля замерла и опустила взгляд на свои окровавленные руки. Пульс учащённо бился в висках; мир вокруг словно сузился до цвета металла и запаха мокрой земли. Сомнения и неуверенность нахлынули волной – сначала оглушающей, затем уступившей место холодной ясности. Осознание сделанного пришло сейчас, с тяжёлой ясностью: всё было не возвратимо. И вместе с этим осознанием пришло новое, бескомпромиссное призвание, тёплое и безжалостное одновременно – мысль, которая заговорила в ней тихим, неумолимым голосом: она должна покарать всех, и неважно, сколько будет пролито крови.

Мир вдруг стал предельно ясен и ещё мрачнее прежнего: линии действительности обрели смысл, нежели прежде казались блеклыми. Все прежние колебания отступили; страх, который ещё недавно сковывал её, растворился, как туман под солнцем, уступив место твёрдой решимости. В голове всплыли слова отца – короткие, будто выкованные – и обрели теперь новый смысл, точный и неумолимый. Элино дыхание стало ровным, а её глаза стали светиться ещё ярче.

Устремив взгляд на подругу, Эля широко улыбнулась, и улыбка эта была не тёплой – она раскрывала что‑то новое, холодное и решительное. Подойдя к Алёне, она наклонилась и тихо, почти ласково произнесла:

– Передай тёте Марго, что я больше не та милая девочка, что была раньше. И это я убила того парня в этом парке. Пусть все узнают: я – новое возмездие и кровавая справедливость, их всех настигнет… – она на мгновение приостановилась, развела руки, будто рисуя в воздухе образ себя для всех сразу, – пчёлка.

С этими словами Эля резко дернулась – едва заметный скачок, и она растворилась в тёмном коридоре деревьев так же внезапно и молниеносно, как появилась: тень, пробежавшая между стволов, и лес снова закрылся за ней. В её исчезновении было что‑то окончательное: шаг, от которого уже нельзя отступить.

Алёна осталась одна посреди поляны, разгребая ладонями траву и не в силах ни кричать, ни молчать. Сердце её колотилось, в ушах гулко звенело от увиденного, и разум путался между благодарностью и ужасом. Она поднялась на ноги, побледнела и, не откладывая, побежала к ближайшему патрулю.

Часть третья

Пробуждение роя

Ночь медленно отступала, уступая место бледному утру. В Брунхейте царили редкая, почти осязаемая тишина и постыдный покой – те самые, что приходят перед рассветом, когда город будто задерживает дыхание. Но в одной из палат свет тревоги не гас: Блэк остался бодрствовать. Он не спал – во сне не было ответов на вопросы, которые глодали его ум.