Подземелья и чувства

Я медленно почувствовала, как его слова проникали в само мое сознание, вытягивая напряжение. Внезапно я осознала, как сильно сжимала руки прежде, как будто не могла позволить себе ошибиться. Он не торопил меня, его прикосновения были терпеливыми и почти неощутимыми, но все же – его поддержка была ощутимой.

– Сделай медленный размеренный вдох, – сказал Д’алгорт, легонько поправив мою руку, держащую лук. Он приблизился еще ближе, дотронувшись до моих запястий, и я почувствовала, как его пальцы касаются, словно передатчики уверенности, моих напряженных рук. Он мягко направил их, плавно поднимая мои локти так, чтобы они не свисали, а были в идеальном положении для выстрела. – Почувствуй, как ты сливаешься с луком в единое целое, как он передает тебе свою силу, – его дыхание почти касалось моего уха. Я чувствовала, как по спине пробежали мурашки. – Ты должна быть в гармонии с ним, как с настоящим другом. Ты сильна, Элиша, и ты не должна бороться с ним.

Я сделала вдох и замерла в зафиксированном положении. Мои мысли были сосредоточены на моем орудии, на его текстуре, тяжести, даже запахе. Лук, мои руки, тетива – все это стало единым целым. Я задержала дыхание и, на одно мгновение поймав наплыв уверенности, отпустила тетиву, и моя стрела устремилась в сторону мишени.

Пока я следовала указаниям учителя, почувствовав, как моя рука и лук сливаются воедино, я даже не заметила, как Д’алгорт шагнул назад, позволяя мне прожить этот момент с ощущением, будто я сделала все сама.

Я посмотрела на мишень и обнаружила, что стрела воткнулась прямо в нее. Не в центр и даже не рядом, но это уже было большим достижением.

Пульс бился в ушах, как барабанная дробь, руки вдруг стали теплыми, а грудь наполнилась таким облегчением, что мне захотелось просто закричать. На несколько секунд я забыла про все остальное: про издевательства, про то, что мне так долго говорили о моей никчемности. Мне не удалось скрыть радость, смех сам вырвался из меня – тихий, нервный, но такой настоящий. Я даже подпрыгнула один раз, что позабавило Д’алгорта и он допустил появление улыбки в уголке губ. Затем я попробовала успокоиться и даже немного покачнулась, переступая с ноги на ногу. Я потерла ладони, чтобы разогнать накопившийся от волнения пот.

– Давай еще раз, с большей уверенностью и сосредоточенностью, – произнес учитель, и, спрятав руки за спиной, встал наравне со мной, изучая глазами результат моей работы на мишени.

Я молча кивнула и, не отрывая взгляда от цели, вытащила еще одну стрелу из колчана. В руках она ощущалась легкой и хрупкой, такой, словно я легко могла ее сломать. Я сжала ее пальцами, чувствуя, как твердая древесина и острие металлического наконечника все еще остаются для меня недружелюбными и неподатливыми. Я пыталась вновь воссоздать у себя в голове момент, когда все, от дыхания до мышечных движений, сливалось в единую гармонию. Момент, когда я была полностью настроена на выстрел, как будто вся моя энергия концентрировалась в этих нескольких мгновениях. Но сейчас все было не так.

– А ты… похоже, действительно хороший наставник, – произнесла я, стараясь скрыть напряжение в голосе, но все же не поднимая глаз на Д'алгорта. Я пыталась заставить себя в полной мере сосредоточиться на уроке.

– Наверное. Я отношусь к обучению как к своей работе, – беззаботно пожал плечами юноша, но я уловила в его ответе что-то чуть более серьезное, чем он хотел показать.

– Но ты ведь помогаешь наставнику Фейшитану, своему отцу, в тренировках. Я имею в виду, что у тебя не только хорошие навыки, как у бойца, но также ты умеешь правильно говорить и действовать в процессе обучения, – мои слова порой звучали нелепо, как будто я сама не до конца понимала, что хочу сказать. Волнение захватывало меня, и его присутствие казалось одновременно ободряющим и пугающим.

Я почувствовала, как то, что я говорила, теряло всякую цельность, словно я сама не контролировала, что говорю. Руки начали дрожать, но я все равно не могла остановиться. Мне казалось, будто я должна была поддерживать диалог, чтобы он не счел меня слишком замкнутой. Мысли путались, а сердце, как бешеное, стучало в ушах. Все казалось таким важным, но одновременно я была уверена, что каждая фраза звучала глупо, особенно в его присутствии. Я думаю, тогда мне хотелось произвести на него впечатление, чтобы у него не возникло мысли о напрасности всего действа. Ведь он один из первых, кто отнесся ко мне, как мне казалось, великодушно.

– М? – ответил он, и в его голосе прозвучало легкое замешательство. Похоже, он не совсем понимал, к чему это было сказано. Я снова молчала, пытаясь сгладить эту неловкость. Воздух вокруг казался густым от молчания, которое не могло продолжаться дольше. Я боялась, что, если мы оба замолчим, этот момент затянется еще сильнее.

– Детям повезло, что ты их обучаешь, ведь ты, похоже, знаешь к каждому подход. Знаешь, как расслабить… – снова попыталась я, но в этот раз мои слова были почти невнятными. Как будто я старалась разорвать тяжесть молчания, но вместо этого только погружалась в еще большую неловкость. Мои щеки вспыхнули, и я почувствовала, как жар распространяется по телу, с каждым словом меня все сильнее накрывало чувство стыда. В следующий момент мне уже казалось, что я бы лучше исчезла, чем продолжала стоять там и пытаться говорить.

Я натянула тетиву, стараясь сосредоточиться, но дыхание становилось все более прерывистым. Я чувствовала, как напряжение скапливается в руках, в ногах, в шее – я вся была напряжена, как струна. Когда я отпустила стрелу, она едва двинулась вперед, слабо оттолкнувшись от тетивы, и вместо того, чтобы взметнуться в воздух, она сбилась в сторону. Стрела коснулась земли, не долетев даже до мишени.

Вся моя энергия словно растворилась в попытке наладить разговор с Д'алгортом, и вместо облегчения осталась лишь горечь стыда.

Мы оба стояли неподвижно. Я больше не была готова сказать хоть что-то, потому как в моем воображении Д’алгорт уже считал меня не только безнадежной, но и странной. Я украдкой посмотрела на Д’алгорта, пытаясь понять, что он думает о моем выстреле и обо мне. Он молча наблюдал, как стрела упала на землю, и теперь перевел взгляд на меня. Вдруг он прервал затянувшуюся тишину, заговорив с неожиданной искренностью:

– Да, ты права. Я понял, о чем ты говоришь, – он прочистил горло. –Действительно, я тренирую детей и остальных не только потому, что это важно для будущего нашей общины. Но и потому, что мне нравится видеть плоды своей работы. Это приносит мне удовлетворение, – Д’алгорт говорил более оживленно, он смотрел на меня и будто бы совсем забыл о неудачном выстреле. В этот момент в его глазах будто зажглась новая идея, которой он хотел поделиться со мной.

– Потому, я думаю, что мы можем попробовать иначе очистить твой разум от переживаний и настроиться на хорошие результаты.

Д’алгорт тихо собрал наш инвентарь, не обращая внимания на то, что я стояла там, все еще не шевелясь. Он забрал лук из моих рук, и мне показалось, что вместе с луком исчезла и моя последняя попытка закрепиться в этом моменте. Затем Д’алгорт ушел, чтобы положить весь инвентарь на законное место, а по возвращении лишь произнес:

– Идем со мной.

Я проследовала за ним, оставив площадку позади, не говоря ни слова. Его спокойствия было достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.

В самом начале леса, недалеко от тренировочной площадки, стояла небольшая беседка. Строение выглядело как неотъемлемая часть природы, но не без наскаарийской статности – ее прямые линии и плавные изгибы напоминали форму змеиных тел. Деревянные перила, покрытые тонкой, почти незаметной чешуей, переплетались так, что создавали ощущение текучести, словно сама конструкция могла двигаться, как живое существо, если бы захотела.

Стены беседки были выполнены из легких, прозрачных панелей, сделанных из тростника и волокон, которые пропускали солнечные лучи, рисуя на каменном полу причудливые узоры. В некоторых местах перила и стены были украшены плетеными серебристыми нитями, которые словно следовали

изгибам змеиных тел, вплетаясь в узоры. В центре, прямо над нашими головами, висели несколько крупных голубых кристаллов, чьи вершины мягко мерцали, испуская голубое, почти мистическое, свечение.

Мы зашли в беседку, и Д’алгорт сел на одну из каменных скамеек, пригласив жестом присесть рядом. Я осторожно опустилась неподалеку, пытаясь унять пульс, который все еще отдавался в груди. Молчание было мягким, не нагнетающим, и я постепенно успокаивалась.

Он первым нарушил тишину, но сделал это почти шепотом:

– Ты недооцениваешь себя и свои силы.

Я не ответила. Только пожала плечами. А потом, не удержавшись, тихо выдохнула:

– Мне просто кажется, что у меня ничего не выходит. Все идет не так.

– У тебя вышло. – Его голос был безоценочным, как констатация чего-то правдивого. – Ты попала в мишень. Это не «ничего».

Я покачала головой:

– Это твоя заслуга. Ты направил мои руки, лук, стрелу. Без твоей помощи у меня бы ничего не вышло.

Он немного помолчал, глядя в сторону леса.

– А ты всегда так строга к себе?

Странно было слышать это от наскаарийца. Ведь мне всегда казалось, что строгость к себе и контроль над ситуацией заложены в сути моего народа.

Я хотела ответить «нет», но поняла, что не могу соврать.

– Я должна. Я должна держать все под контролем. Если не я… то кто? – Я ненадолго замолчала и отвела взгляд в сторону. Ветви близ стоящих деревьев медленно покачивались от ласковых прикосновений ветра, вокруг было совсем тихо, и эта тишина так и склоняла к искренности. – У меня все разваливается. Постоянно. Я не такая, как остальные. Я не могу просто… быть.

Д’алгорт посмотрел на меня, чуть склонив голову.

– Так скажи мне, почему для тебя столь важно быть такой, как остальные? – Я все еще не понимала, почему такие противоречащие всему сущему в общине слова доносились до моих ушей из уст Д’алгорта.

– Ну как же? – Я замешкалась, а затем усмехнулась, но в этом не было веселья. – Ведь все об этом твердят. Вся община. Мать. Совет. Даже воздух здесь будто говорит: «будь как все».

Я нервно и больно почесала внешнюю сторону правой ладони, пытаясь отвлечься от подступающих слез. Нет, мне нельзя плакать при моем наставнике. Я покажусь совсем жалкой.

Д’алгорт не ответил сразу. Просто сидел рядом. Тишина между нами была уже другой – больше похожей на доверие, чем на неловкость. А потом он сказал:

– Ты сильнее, чем думаешь.

Я посмотрела на него.

– Ты это всем говоришь?

– Нет. – Он слегка улыбнулся, но глаза остались серьезными. – Только тем, кому нужно это услышать.

Я сжала пальцы в кулак, уставившись в пол.

– А если… если я не смогу переродиться?

Этот вопрос неким образом повлиял на него. Д’алгорт молчал дольше, чем я ожидала. Его взгляд, до этого мягкий, словно ушел вглубь. Я почти увидела, как на его лице, незаметно, но неотвратимо, сменяется выражение – исчезает то теплое, что было в нем раньше. Как будто дверь внутри него медленно закрылась.

– Тогда тебе будет сложно, – сказал он глухо.

Я ждала продолжения. Оправдания. Утешения. Хоть чего-то. Но его голос теперь был иным – ровным, сдержанным, он даже стал ниже. Таким, каким, наверное, разговаривают старшие с теми, кто "отклоняется".

– Очень сложно, – повторил он. – Мы не знаем, как живут те, кто так и не прошел перерождение. Их никогда не бывает среди нас.

Он откинулся назад и уставился куда-то в пространство, будто старался не смотреть на меня.

– Потому что рано или поздно… – он не договорил. Только слегка вздохнул, и в этом вздохе было больше смысла, чем в десятке слов. Я поняла, к чему он клонит. К изгнанию.

Я вдруг почувствовала себя очень одинокой. И холодной.

– Но… я стараюсь. Я же стараюсь, – прошептала я.

Он кивнул. Почти механически.

– Это важно. – И уже совсем чужим голосом добавил: – Совет это учитывает.

Совет. Не "я". Не "мы". Совет.

Что-то внутри меня дрогнуло. Вот он, настоящий Наскаари. Теперь я это вижу – в поведении тела, и слышу – в стальном голосе.

Я сглотнула, с трудом.

– А ты?.. Ты ведь не всегда такой, – я попыталась поймать его взгляд. – Только что ты был другим. Не как они.

На несколько мгновений он замер. И тогда я заметила, как его пальцы – прежде спокойные, собранные – потирают друг друга.

– Не привыкай, – сказал он тихо. – Иногда мы тоже забываем, кто мы есть.

Мы еще несколько мгновений сидели молча. Я больше ничего не говорила, и он тоже молчал – будто все важное уже было сказано, и любое слово после этого звучало бы слишком громко и неуместно.

Где-то вдалеке послышались шаги и еле уловимые разговоры. Сквозь легкую тень деревьев стали видны силуэты: первые ученики направлялись к площадке. День начинался, и вместе с ним – обычный порядок.

Д’алгорт посмотрел в ту сторону и тихо сказал:

– Мне пора.

Он встал, выпрямился и на мгновение задержал на мне взгляд. Как будто хотел сказать что-то еще. Но не сказал.

Голубые кристаллы все еще мерцали над головой, но их свет уже не казался мягким – он будто светил сквозь лед. Я встала медленно, будто вспоминая, как это – двигаться. Руки повисли вдоль тела, пустые. Казалось, что я оставила в этой беседке не только надежду, но и нечто более хрупкое – что-то, что только начинало во мне прорастать.

Д’алгорт шагнул вперед, направляясь обратно к площадке. Еще совсем недавно он стоял за моей спиной, мягко касаясь моих плеч, и его голос звучал как будто только для меня. Теперь – ни слов, ни взгляда. Только шаги, уводящие прочь.

Я шла в сторону дома, не чувствуя ни земли под ногами, ни свежести утреннего воздуха. Все казалось обесцвеченным, как будто краски момента искренности разбились о холодную действительность. Тепло, что появилось во мне на несколько мгновений, выдохлось. Оно было слишком слабым, чтобы выжить».

Глава 6

«Время неумолимо текло, и дни сливались в однообразный поток. Мой запал к изменениям все еще был внутри меня, однако помимо него было еще что-то. Что-то похожее на разочарование или обиду. Тот диалог с Д’алгортом временами прокручивался в моей голове, вызывая злость на саму себя. Я будто пыталась найти кого-то похожего на меня, того, кто меня поймет и примет, но обожглась из-за собственной наивности. Ни в жизни ни один наскаариец не вернется к чувствам и не проявит искреннее сострадание. А то, что было на тренировочной площадке, оказалось лишь иллюзией – лишь попыткой опытного бойца обучить и вдохновить бедолагу-новичка.

Я тренировалась три-четыре раза в неделю, в основном в послеобеденное время, когда на площадке были и остальные ученики. Мы с Д’алгортом больше не оставались наедине, я была присоединена к небольшой группе начинающих, кто только-только переродился или хотел обучиться конкретному виду сражений. Наши роли теперь были четко распределены: я – ученица, он – учитель. Я держалась молчаливо, скрывая внутри обиду, превращая свои мысли в узкую направленность на тренировку и отсекая все остальные чувства.

В остальное время моя жизнь тянулась почти неизменно: я рано вставала, посещала занятия вместе с другими обучающимися, занималась делами по дому или читала свитки, перебирая их неторопливо, больше ради ритуала, чем ради настоящего интереса. Но кое-что все же изменилось. Я стала чаще выходить из дома, выбирая длинные, извилистые маршруты, будто каждый шаг мог увести меня подальше от мыслей, от воспоминаний, от людей.

Та беседка у тренировочной площадки – изящная, мистическая, скрытая в зелени деревьев – почему-то запала мне в память. Я ведь совсем недавно начала посещать тренировки и прежде вовсе не замечала ее – до того утра. Меня не отпускало странное чувство: будто сам мир прятал свои тайны, пока я не научилась смотреть внимательнее. С тех пор я стала искать подобные странности во время своих прогулок – замысловатые узоры на коре, будто оставленные кем-то нарочно, забытые статуи, обвитые мхом, или кристаллы, спрятанные в трещинах скал, что переливались не привычным голубым, а лиловым светом.

Иногда я ловила себя на мысли, что даже на прогулках ищу кого-то или что-то среди этих деталей, среди природы. Не зная, что именно. Но все необычное притягивало взгляд. Природа не правит, не исправляет – она просто принимает все, что было создано.

В один из выходных, когда погода испортилась, и дождь неумолимо барабанил по крышам Стойнфолла, улицы пустели, и все вокруг казалось погруженным в серую мокрую вуаль. Крупные капли соединялись в ручейки и стекали по крышам домов стремительными потоками, соревнуясь друг с другом в скорости падения. В доме я занималась уборкой – аккуратно стирала пыль с деревянных полок, вытряхивала старые ткани. За стеной слышались приглушенные звуки – мать работала в своей любимой комнате, месте, где она могла пропадать часами.

Варница была самой теплой комнатой в доме – небольшое пространство рядом с кухней, всегда пропитанное запахами трав, золы и старых зелий. Узкие полки вдоль стен хранили стеклянные пузырьки, мотки сушеных листьев и связки корней свисали вверх ногами. На одной из стен располагался кованый крюк, на котором был подвешен пучок валериановой лозы. В углу стоял низкий очаг с вогнутой медной чашей для варки, рядом обычно находилась ступка с уже растертым порошком и пучки трав, готовые к следующей смеси. Свет сюда проникал тускло, через круглое оконце под потолком, и все в этой комнате казалось погруженным в янтарный полумрак. Это было место, где Акешинь колдовала не магией, а знанием. Иногда она оставляла дверь в варницу открытой, когда зелья были особенно пахучими, но сейчас дверь была закрыта. Оттуда доносился влажный, тягучий аромат горькой хвои и чего-то чуть подгнившего – мать жгла калетру для заваривания зелья от ночной лихорадки. Я хорошо знала этот запах. Акешинь варила это зелье, когда я или кто-то из общины заболевал. Он навевал странную смесь воспоминаний: сонную тяжесть, жар и сырость компрессов.

Я окинула кухню взглядом в поисках еще не убранного уголка. С потолка свисали тонкие ленты с нанизанными амулетами и стеклянными бусинами, которые тихо покачивались, звеня при каждом дуновении воздуха. Их движение напоминало мне дыхание дома – неторопливое, почти живое.

На столе, который уже блистал чистотой, были аккуратно расставлены свечи, а в центре царственно расположился букет из полевых цветов – больше для уюта, чем для дела. Круглые деревянные табуреты с резными ножками стояли чуть в стороне, словно ждали, когда кто-нибудь сядет, не торопясь, с чашкой теплого настоя.

Вдоль стен висели простые, но заботливо вышитые полотенца, кое-где – резные дощечки с изображением змей и листьев, указывающих на принадлежность к наскаарийскому искусству. На одной из верхних полок у окна стояли глиняные кувшины с водой, над которыми поблескивал подвешенный колокольчик. В такую погоду дом словно оживал: капли дождя стучали по крышам, ветер нежно касался всех звенящих предметов, и эта тонкая симфония звуков превращала помещение в живую мелодию – тихую, но полную уюта и гармонии.

На подоконнике зеленели декоративные живые растения, с широкими листьями и яркими венчиками, чья красота была самой простой формой волшебства. В углу, заполняя все полки, лежали свитки матери – скрученными рулонами, перевязанные лентами, рядом с которыми стояла небольшая фигурка в форме змеи с величественным хвостом.

Кухня была полна мелочей – не громких и не броских, но создающих ощущение обжитости. Каждая вещь стояла на своем месте, словно была здесь всегда. В этом уюте было что-то от старинной сказки: будто если остаться здесь в тишине достаточно долго, из-под пола может выползти что-то мудрое – не пугающее, а просто древнее.

Акешинь закончила приготовление зелий и, наконец, вышла из варницы, легко вытирая руки о полотенце. Я медленно перебирала свитки, перевязывая лентой и раскладывая их в соответствии с назначением лекарств: лечебные, тонизирующие, нейтрализующие. Некоторые из свитков были совсем свежими – тонкие чернильные завитки еще блестели на поверхности, источая едва уловимый запах дубовой смолы.

– Вот, эти зелья готовы. Завтра нужно будет отнести их в целебницу, – произнесла мать ровным голосом, не поднимая глаз, пока выкладывала флаконы из карманов фартука в низкие коробочки, аккуратно оборачивая их тканью и перевязывая алыми лентами с бирками.

– Отнесу, – ответила я, не отрывая взгляда от свитков.

– Все хорошо? – голос Акешинь прозвучал чуть тише, но все так же отстраненно.

– Угу, – пробормотала я себе под нос, продолжая читать. Мои глаза зацепились за короткую строку, записанную другим, более уверенным почерком. – Ты составила новый рецепт из серебролиста?

– Верно, – коротко кивнула мать. – Листья обладают охлаждающим действием и усиливают регенерацию. Я экспериментировала с настоем – он должен смягчать ожоги и воспаления.

Ответ прозвучал как отчет, без намека на гордость. Повисла пауза. Я дочитала рецепт до конца, молча отметив для себя, как тонко мать чувствует свойства растений. Несмотря на ее холодность, ее умение творить зелья было настоящим искусством. Иногда мне казалось, что растениям она доверяет больше, чем живым существам.

– Тренируешься с Д’алгортом, значит? – нарушила она тишину, словно по инерции.

Я закончила со свитками, сложила их в связку и потянулась за метлой, чувствуя, как знакомая тяжесть в груди заставляет дыхание стать осторожным.

– Да. Вместе с остальными учениками.

– Все ли получается? Есть успехи?

Я промолчала чуть дольше, чем следовало. Привкус недавней обиды все еще оставался во мне – горький, как пережженная мята. Но я заставила себя сосредоточиться на ощущениях от последних тренировок.

– Да, я думаю, становится лучше с каждым разом.

– Славно, – сказала она так, будто отмечала строчку в своем внутреннем списке. – Д’алгорт – хороший юноша. И родители у него достойные. Его наставничество тебе пойдет на пользу.

Я сдержанно кивнула, но пальцы сжали рукоять метлы крепче, чем следовало. Половицы мягко скрипнули под моими легкими туфлями, когда я перешла в другую часть кухни, сметая пыль на своем пути. Внутри что-то отозвалось – не болью, нет. Скорее, слабым треском тонкого льда, когда по нему только начинают расползаться трещины.

– Что хочешь на ужин? – мать, казалось, хотела меня разговорить, то и дело продолжая диалог. – Может, твой любимый пирог?

Ее голос прозвучал мягче. Я не удержалась – губы сами расползлись в улыбке. Пирог из лепешечного теста – мой любимец из всех блюд матери. Тонкое хрустящее тесто с начинкой из дикого шпината, резаной зелени, тмина и мягкой заливки из яиц и молока. И всегда с золотистой корочкой!

– Было бы чудесно, – сказала я, поднимая взгляд и слегка пожимая плечами. Внутри в миг рассеялся холодок.

– Тогда заканчивай с уборкой, а я переоденусь и приступлю к готовке.

Акешинь скрылась за углом кухни, направляясь в свою комнату.

Метла плавно скользила по полу, собирая пыль, мелкие травинки и крошки засохшей зелени, когда мой взгляд вдруг зацепился за одинокий, чуть обугленный лист, лежавший у ножки стола – тонкий, ломкий, с краями, как будто опаленными жаром. Я наклонилась и подняла лист, и стоило лишь почувствовать его в пальцах, как я поняла, что это была за находка – селморас. Засушенный, утративший силу, но все еще узнаваемый по тонкому запаху горечи и золы, прячущемуся в его изломанных прожилках. Он, скорее всего, упал с одежды матери, когда та вышла из варницы с новой партией зелий – и теперь, случайно или нет, оказался передо мной.

Селморас жгут, чтобы дым помог подавить чувства – его используют в ароматических маслах и дымных связках для тех, кто колеблется на пороге перерождения и для стабилизации состояния после. Он помогает унять, усмирить, окончательно заглушить то, что внутри – чтобы не мешало быть тем, кем "нужно".

Пальцы сжимали лист, и его горечь потянулась к лицу. Я внимательно разглядывала его и вдруг ощутила почти телесную неприязнь – не к растению, не к матери, не к рецепту, – а к самой идее, что кто-то может считать, что вправе лишить другого его глубины, его боли, его любви. «Лишить чувств – значит отнять саму суть». И если я что-то знала точно, так это то, что я чувствую. Слишком сильно, слишком много – но это мое. Сама мысль, что этот высохший лист обладает властью в один миг усмирить кого-то, даже меня, показалась мне ужасающей.

Я опустила руку, медленно, словно ритуально, положила лист обратно на пол – точно в центр первого луча солнца после утихающего дождя, что пробивался сквозь завесу растений, – и, не колеблясь, прижала его носком туфли, расплющила в сухую пыль, растерла, пока он не исчез окончательно, превратившись в нечто невидимое, неопасное, потерявшее власть.

Помню, этот момент навеял на меня волну размышлений. Да, я могу молчать, я могу научиться быть сдержанной, но я не позволю стереть то, что делает меня собой. Я буду осторожной. Я стану сильнее. Но я не стану пустой.