Пока река хранит письма

Вера невольно улыбнулась.

— Вы хорошо объясняете.

— Дураку объяснять надо громко, а я после обеда не люблю.

— Я еще до обеда.

Он посмотрел на часы и впервые усмехнулся.

— Значит, сам протормозил.

Она могла бы принять это за начало разговора и снова спросить про двадцать третье апреля. Вместо этого спросила про лодку. Корнеев показал ей заплату у борта, рассказал про человека, который решил вытащить ее машиной прямо по камням, хотя в двадцати метрах был пологий спуск. Поставил банку подальше от края. Предложить Вере сесть ему, очевидно, в голову не пришло; она стояла, держала хлеб, слушала про стеклоткань и не уходила.

Из будки выбежал пес, низкий, пестрый, с одним ухом вверх. Обнюхал ее сапоги и сел перед пакетом.

— Не корми, — сказал Корнеев. — Этот обедал. У него такая служба — показывать, что не обедал.

— Как зовут?

— Жук. Имя не мое. С улицы взял, он уже умел не приходить, когда зовут.

Жук положил подбородок ей на колено. Вера почесала его за ухом. Пес прикрыл глаза, и настороженность мужчины на секунду стала не такой плотной.

— Я была здесь маленькая? — спросила она. — Мама меня водила?

Корнеев отвернул голову к реке.

— Водила. Один раз ты в лодку забралась и сапогом воду черпала. Мы его потом искали, думали, за борт упал, а ты спрятала. Мать твоя смеялась, потом рассердилась. Она быстро сердилась. На пять минут.

Вера замерла, гладя пса. Мать, которая могла рассердиться из-за сапога, была непривычнее матери, погибшей при эвакуации соседки. Про ту, вторую, взрослые говорили часто, по крайней мере в первые годы. Про первую — почти перестали.

— Я не помню.

— Оно и не обязано все помниться.

К мосту подъехала машина, хлопнула дверца. Корнеев сразу повернулся на звук и закрыл банку крышкой.

— Мне работать надо, Вера. Ты не обижайся. Сходи туда, куда можно по бумажке обратиться. Я свое уже наговорил когда-то, толку не было.

— Я ничего публиковать не собираюсь.

— Сегодня не собираешься. Я не про тебя. Я про себя знаю.

Он снова поднял кисть. Разговор кончился без вражды, но окончательно.

Вера ушла по левой стороне, как он велел. На середине дорожки остановилась и оглянулась. Корнеев сидел на низкой скамейке, правую ногу вытянул вперед. Жук устроился у ступни. Мужчина не рисовал и не ремонтировал лодку, просто смотрел на воду, пока думал, что она уже не видит.

* * *

Илью она встретила возле пешеходного моста. Он стоял с мужчиной в оранжевом жилете, у обоих были планшеты. На перилах лежала длинная рейка, придержанная рюкзаком. Вера собиралась пройти, но Илья первым поздоровался, и не ответить было бы странно.

— Хлеб донесли? — спросил он.

Она посмотрела на смятый пакет.

— Почти.

Мужчина в жилете отошел к опоре. Илья убрал телефон и спросил, не было ли после осмотра течи в подвале. Вера ответила, что только старая влага. Бригада на прочистку придет в понедельник.

— Там разрешение соседей нужно, чтобы со стороны забора пройти, — сказала она.

— У Тамары? Она уже разрешила. Только попросила куст крыжовника не трогать. Причем так, что мы теперь и на чертежах его обходим.

— Она серьезно.

— Я понял.

Неловкость первого разговора лежала между ними, но теперь оба знали ее размеры. Вера могла оставить все на уровне подвала, попрощаться. Вместо этого спросила:

— Что случилось с вашим отцом?

Илья посмотрел в сторону рабочего, проверяя, не слышно ли их. Потом перевел взгляд на нее.

— Его признали виноватым в неправильном действии на водоотводе. Не умысел, халатность по служебным выводам. Уволили. Дальше никто особо не разбирался: нашли человека, который был на месте и отвечал за ворота. Судебного приговора, о котором любят рассказывать, не было. Он не сидел.

— Я помню новости очень плохо.

— Вам и не надо было их помнить. Я в четырнадцать тоже мало что понимал. Только что все вдруг знают про твоего отца больше тебя.

Он говорил ровно, но Вера видела, как костяшка большого пальца давит на край чехла.

— А бабушка?

— Могла сказать, когда вода пришла на Заречную. Отец считал, что это важно. Ему отвечали: раньше вода была в низине, а авария началась после его решения. Нужны были люди, которые назвали бы время. Ваша бабушка сказала, что не помнит точно. Потом перестала открывать.

Вера вспомнила штамп и цифры в маршрутном листе. Ее первое движение — рассказать — столкнулось со вторым, почти физическим: зажать находку в ладони, не отдать на чужой суд. Бабушка не могла теперь объяснить, почему молчала. Но это не делало молчание невиновным.

— Я нашла старые почтовые бумаги, — сказала Вера. — Пока разбираюсь, что они означают. Ничего не могу обещать.

Он не потянулся ближе, не засыпал вопросами. Только лицо изменилось, стало сосредоточенным.

— Хорошо. Если понадобится объяснить технические вещи, спрашивайте. И прежде чем решите, кому их показывать, вы должны кое-что знать.

Она сжала пакет.

— Я работаю по договору с компанией, которая готовит участок «Берега». Не напрямую у Руднева в кабинете, подрядная структура. Деньги от проекта. Обследование водоотвода и часть сетей на Заречной.

— Вы уже сказали, что осмотр от «Берега».

— Это можно было понять как разовый заказ города. У меня коммерческий контракт. Сейчас говорю прямо, чтобы потом не выяснилось, будто я спрятал существенное.

— А вы можете дать заключение против заказчика?

— Могу написать то, что измерил. Это моя работа. Примут ли они и как станут спорить — другое дело.

— Удобная позиция.

— Пока да. Если придется ее отстаивать, будет менее удобной.

Он не выглядел обиженным. Вера поймала себя на том, что ждала именно обиды: тогда можно было бы забыть о собственной настороженности и оказаться правой без всякого труда.

— Мне предложили выкупить участок, — сказала она. — На будущее. После наследства.

— Знаю, что по улице идут предложения.

— Хорошие.

— Для части домов продажа — хороший выход. В двух через дорогу фундамент надо переделывать целиком. У вас состояние лучше, но содержание дешевым не будет.

Она посмотрела на него внимательнее. Он мог бы воспользоваться старой обидой, сказать, что продавать нельзя, что ей предстоит защищать улицу. Вместо этого называл расходы.

— Вы не против «Берега»?

— Я за то, чтобы берег сначала проверяли, а потом рисовали на нем людей с кофе. Можно сделать нормальный проект. Но для этого вода на плане должна совпадать с водой под ногами.

Илья кивнул на грязный край реки. У старой опоры цеплялись трава и щепки, а на баннере неподалеку вода была гладкая, прозрачная.

— У вас дочь здесь учится? — спросила Вера, меняя тему так неловко, что сама это услышала.

— Да. Во второй школе. Мы весной вернулись из областного центра. Ей ближе до школы, мне — до объектов. С мамой она на каникулах и летом, Дарья приезжает. Мы разведены.

Последнее он произнес без нажима, как важную бытовую информацию, которую лучше не заставлять собирать по знакомым.

— Ася мне ключ вернула.

— Рассказала. Потом весь вечер проверяла у меня карманы. У нас теперь кампания против потерь.

— Я его прицепила. Можете передать, что объект исправлен.

Он улыбнулся. Вера впервые увидела эту складку возле рта совсем близко и сразу посмотрела в сторону моста.

Рабочий позвал Илью. Он попросил одну минуту, достал из сумки сложенный лист и показал ей обозначение под ее домом.

— Здесь выход старого отвода. Если будете искать в подвале документы или вещи, вот в этом углу лучше ничего не оставлять. До проверки. Даже если кажется, что сухо.

— Я запомнила.

— Могу прислать фото.

— Присылайте.

Она пошла дальше. Через несколько шагов он окликнул:

— Вера. Про старые бумаги… Не торопитесь ради меня. Я могу ждать. Просто не выбрасывайте.

— Я реставратор, — ответила она. — С выбрасыванием у меня и без вас плохо.

Дома Вера переложила коробку на верхнюю полку в сухой комнате. Под маршрутный лист добавила твердый лист картона, обернутый чистой бумагой. Написала Илье, что получила схему, а потом долго смотрела на набранную следующую фразу: «В мешке есть время».

Она стерла ее. Вместо этого отправила: «Мне нужно сначала сделать полную опись. Потом я покажу наружные данные».

Он ответил: «Хорошо».

Вера поставила хлеб на стол. Пакет разорвался, и из него выкатился совсем плоский батон. Она вдруг рассмеялась: столько гордости, осторожности, чужих ран, а хлеб все это время терпел у нее под мышкой. На ужин были горячие тосты. Их хруст хотя бы не требовал толкования.

Глава 6 Цена участка

Виктор Павлович Руднев приехал в понедельник утром, когда во дворе у Тамары лежал шланг, а из-под забора вытекала черная вода. Рабочие прочищали отвод. Тамара руководила ими с безопасного расстояния и каждый раз, когда кто-то приближался к крыжовнику, поднимала ладонь.

Руднев вышел из обычного темного внедорожника без водителя. С ним был Лосев, державший под мышкой тот же портфель. Ни один не попытался обойти грязь через Тамарин сад. Руднев поздоровался с рабочими по именам, спросил, не нашли ли под трубой старый кирпичный свод, и только потом поднялся к Вере.

— Виктор Павлович, — представился он, хотя надобности не было. — Рад знакомству. Жаль, что раньше не довелось при Антонине Петровне.

Он был крупным, с поседевшими висками и открытым лицом человека, привыкшего, что его замечают. Пальто не надел, несмотря на ветер, и щурился не от холода, а будто прикидывал, в какое время дня здесь бывает солнце.

— Давайте в зал, — сказала Вера. — Наверху тесно.

— Мне низ даже интереснее. Я тут мальчишкой за марками стоял.

Он прошел вдоль прилавка, остановился возле ячеек.

— Вот эту клетку помню. В ней газеты для школы держали. А мы с приятелем думали, что деньги. Хотели ключ подделать, пока ума не хватило посмотреть, что там замка-то нет.

Лосев улыбнулся, как человек, который слышал историю, но считал ее подходящей к случаю. Вера указала на стул. Руднев сел без церемонии, расстегнул куртку и посмотрел ей прямо в лицо.

— Дмитрий сказал, вы не против рассмотреть предложение.

— Рассмотреть — да. Обязательств пока нет. И наследство я еще оформляю.

— Разумеется. Мы никуда с этим завтра не бежим. Просто план работ удобнее строить заранее. Если решитесь, можно согласовать ориентиры, не трогая юридическую сторону до срока.

— Что будет с домом?

Она решила задать вопрос первым, чтобы потом сумма снова не оттеснила его.

Руднев оглянулся на окно.

— Честный ответ: не знаю. Сохранение здания целиком может стоить больше новой постройки. В том числе из-за влажности. Но здесь хорошая точка, у спуска. Можно оставить часть фасада, сделать зал истории Заречья, кофейню, место для детских занятий. Я не хочу весь город закатать в плитку, как про меня говорят.

— А кто говорит?

— Разные люди. Иногда моя дочь. Она делает это квалифицированнее остальных.

Он улыбнулся без видимой обиды.

— Послушайте, Вера Александровна. Я понимаю, что вам важно. Здесь прожили ваши родные. Но дома в этой полосе стоят ниже современных отметок. Их утепляют, красят, а весной снова начинается: у кого вода, у кого печь треснула. Если мы переселяем людей в нормальное жилье, это не преступление против памяти.

Вера не могла с этим спорить. Из окна видна была соседняя веранда, которую давно держали две железные подпорки. Старушка оттуда на похоронах бабушки жаловалась не на грядущее переселение, а на то, что в новом доме ей дадут только комнату и кухню, а помидорные ящики ставить будет негде.

— Я не собираюсь решать за остальных, — сказала Вера. — Но про свой дом хочу понимать.

— И правильно. Поэтому я приехал лично. По деньгам в предложении есть запас. Плюс оплачиваем оценку и вывоз. Ценные вещи можете держать здесь до отъезда, не будем требовать освободить за три дня. Если нужна помощь с документами по наследству, есть юрист. Его услуги не обязывают вас продать нам.

Помощь была настоящей: ясная сумма, человек, который знал местные кабинеты, отсутствие необходимости нанимать грузчиков из объявления. Вера увидела на секунду всю цепочку собственного возвращения в Москву. Несколько поездок к нотариусу, передача ключей, перевод денег, новый шкаф для материалов в мастерской, погашенный кредит отца на машину. Красивое спокойное облегчение, которое можно было принять за правильность.

— Спасибо. Юрист пока есть. Можете оставить варианты по дому письменно?

Руднев чуть помедлил.

— Мы пока не делали проект под этот участок. Обещать сохранение, не считая, я не стану. Но общие условия напишем.

Она оценила прямоту и сразу насторожилась к собственной благодарности.

Лосев достал бумаги. Пока он раскладывал их на прилавке, Руднев заметил разобранный сортировочный стол.

— Крепкая мебель была. Сейчас так не делают.

— Уже не очень крепкая.

— Отдадите музею, если не заберете? У нас в городском отделе пустое место под почту. Директриса просила помочь.

Вера представила мешок в разобранной тумбе и почувствовала, как напряглись плечи.

— Я еще не закончила разбор.

— Конечно. Никаких вопросов.

Он вернулся к разговору об отоплении, назвал хорошего кровельщика, предложил прислать человека проверить наружную лестницу. Не давил, не требовал благодарности. На прощание спросил, как давно она занимается реставрацией, и внимательно выслушал короткий ответ.

— Это полезная профессия, — сказал он. — Все сейчас за цифрой гоняются, а бумага остается. У меня мать все квитанции до девяностого года хранила. Я смеялся, а потом она по одной справке стаж подтвердила.

Когда машина уехала, рабочий с яркой бородой вытащил из отвода обломок пластиковой лопаты. Тамара посмотрела на него с триумфом.

— Вот! Я сколько лет говорила, что не могла она испариться!

— Это ваша? — спросила Вера.

— Моя. Но застряла-то на твоей территории. Будем считать международным вопросом.

* * *

Ксения Руднева пришла в начале третьего без отца и без портфеля. На плече у нее была потертая сумка, из которой торчал штатив. Вера узнала ее по смеющимся узким глазам: в школе Ксения, учившаяся на два класса младше Веры, выступала на линейках с таким видом, будто одолжила взрослым микрофон ненадолго.

— Можно войти? — спросила она. — Я не по папиному заданию. Это приходится говорить сразу, как на банке состав.

— Проходи.

Ксения остановилась в зале и медленно оглянулась.

— Слушай, я же помню, как здесь пахло. Газетой и мокрыми варежками. Удивительно, что мокрые варежки до сих пор держатся.

Вера улыбнулась. Ксения стала снимать шарф, запуталась в ремне сумки, освободилась с третьей попытки и положила телефон на стол экраном вверх.

— Я сейчас без записи. Вообще могу убрать.

— Не нужно. Что ты хотела?

— Материал про дом. Я веду «Течение», наверное, слышала? Городское издание. У нас в основном транспорт, дворы, школы, культурная жизнь, если она успевает случиться между отопительными авариями. Почта — хорошая тема. Как место меняется, что остается. Ты реставратор, это тоже интересно.

— Съемку отцу покажешь?

Ксения прищурилась, но не обиделась.

— Если материал выйдет, он увидит, как все. Предварительно показывать не обязана. Но должна сказать: начинала я на его деньги. Сейчас рекламу и подписки собираем сами, бюджет маленький. Снять комнату мне, впрочем, тоже он помог. Для тебя это может иметь значение.

Честность семьи Рудневых за сегодняшний день начала казаться тщательно приготовленной. Вера тут же одернула себя: подозревать можно что угодно, но человек перед ней просто ответил на вопрос.

— Имеет, — сказала она. — Я не хочу, чтобы мой дом стал иллюстрацией того, как хорошо его снести.

— А я не хочу делать такой материал. Мне нужен человек и место. Я не верю, что весь «Берег» плохой. Два года пишу про подъезды, где дети зимой в куртках делают уроки. Но это не значит, что у проекта нет вопросов.

— И ты станешь задавать их своему отцу?

Ксения перестала крутить в руках снятый шарф.

— Уже задаю. Правда, пока на большинство он отвечает, что я не понимаю экономики. Иногда справедливо. Я спрашиваю тех, кто понимает.

Вера поставила чайник. Вторая чашка была от бабушкиного сервиза с золотой полосой: чашка, которую берегли для гостей. Вера отдала ее Ксении, себе взяла простую толстую.

— Съемки пока не будет, — сказала она. — Я не разобрала личные вещи. И не хочу комментировать продажу так, будто решение принято.

— Можно хотя бы поговорить о работе?

— Да. Без истории семьи. Без фотографий документов. И текст, где речь обо мне, я хочу увидеть перед публикацией. Для фактических ошибок.

— Это нормально. Но заголовок и выводы я согласовывать не буду.

— Тогда пока без выводов о доме.

Ксения кивнула, открыла блокнот и только теперь спросила разрешения включить запись. Вера согласилась. Вопросы оказались конкретными: как учатся реставраторы, почему нельзя ламинировать старую грамоту, откуда человек знает, что бумаге хуже, если внешне пятно стало светлее. Вера взяла ненужный обрезок упаковочного картона, показала на сгибе, как ломается короткое волокно. Говорила больше, чем собиралась, потому что Ксения слушала и не переводила ответы в эффектные формулы.

— А можно восстановить так, чтобы совсем как новое? — спросила та.

— Иногда можно сделать похоже на новое. Но у документа есть то, что с ним случилось. Наша задача не всегда стереть следы. Важно остановить разрушение, сохранить чтение и не обмануть того, кто придет потом.

— Хорошая цитата.

— У меня и другие бывают. Например, «не ставьте сюда кружку».

Ксения поспешно подняла чашку с деревянного стола.

— Здесь можно, — сказала Вера. — Это я заранее.

Они засмеялись одновременно, и разговор на минуту стал совсем не интервью. Ксения рассказала, как готовила материал о новой остановке, фотограф десять минут снимал ее с красивого ракурса, а потом выяснилось, что на всех кадрах не видно гигантской лужи перед входом.

— Папа говорит, я ищу недостатки. А мне просто в сапог вода набралась, пока фотограф выбирал отражение.

На лестнице она задержалась и посмотрела на дверь подсобки.

— Тут ведь старые бумаги могли остаться. Если найдешь что-нибудь про город, не личное, я могу помочь с архивом. Контакты есть.

— Я буду иметь в виду.

— И еще. Отец правда хорошо относится к памяти твоей мамы. Он мне рассказывал, что она в тот день людей вытаскивала.

Вера почувствовала, как внутри поднялось маленькое глухое сопротивление. Ей не хотелось, чтобы слова о матери служили переходом от цены участка к будущей статье.

— Я это знаю.

Ксения уловила перемену.

— Извини. Неудачно сказала. Я не хотела давить.

Когда она ушла, Вера вымыла чашки и поставила их рядом сушиться. Телефон мигал рабочими сообщениями. В календаре мастерской на следующую неделю ее фамилия все еще стояла возле нескольких задач. Она написала Соне, что, вероятно, задержится на пару дней: нужно закончить опись домашних бумаг. Сразу добавила, что по архиву Бахтиных составит план удаленно.

Соня ответила фотографией выровненных стеллажей и коротким: «Разберемся. Ты не пропадай».

Вера распечатала предложение Лосева, свернула его вдвое и положила в синюю картонную папку вместе с квитанцией за котел и списком вопросов к оценщику. Рядом поместила копию маршрутного листа. Оригинал оставила в рабочей коробке. Ей нужно было увидеть документы обыкновенно, без торжественности: деньги, дом, время, чужое имя. Их соседство ничего не доказывало. Но решение о продаже после этого перестало выглядеть одним простым росчерком.

Глава 7 Дом на другом берегу

Материалы из мастерской привезли во вторник в девять утра. Вера расписалась на экране курьерского телефона, приняла коробку и понесла наверх так бережно, что курьер оглянулся.

— Бьется?

— Нет. Просто мне очень нужно.

В коробке были папки, тонкая бумага, лопаточки, несколько кистей и маленькая пачка хорошего кофе. Соня приклеила к ней стикер: «Для обработки реставратора». Вера поставила кофе в кухне, нашла привычный коврик для работы и впервые за все дни почувствовала, что у нее есть собственное место в этом чужом пока доме.

Одно из семнадцати писем, восьмое в описи, требовало особенно осторожного обращения. По старому намоканию два слоя слиплись у поврежденного угла. Конверт был надорван, виднелась начальная строка письма и край фотографии. Адресат, Николай Семенович Сажин, прежде жил в поселке Сосновом, но Тамара знала его нынешнюю мастерскую у рынка. Вера позвонила ему накануне. Он выслушал, дважды переспросил фамилию отправительницы и сказал, что придет сам, раз уж «такое кино».

Теперь он стоял у дверей с бумажным кульком яблок. Невысокий мужчина, широкие плечи, седые волосы под кепкой, очки в нагрудном кармане. От его куртки пахло стружкой.

— Это тебе. Своих не завелось еще? — спросил он, протягивая кулек.

— У нас яблоня, только я пока не знаю, что у нее внутри.

— У яблони внутри обычно дерево. А в яблоках черви. Но эти хорошие, я смотрел.

Он увидел на столе письмо и сразу снял кепку.

— От Галины?

— От Галины Мещеряковой. Да.

Николай надел очки. На дужке была намотана тонкая проволока. Реставратору в Вере немедленно захотелось исправить и это, но она показала ему наружный адрес.

— Я думал, она вообще не написала, — сказал он.

Вера объяснила, что мешок не ушел в рейс. Николай слушал рассеянно, поглаживая большими пальцами шов кепки. Когда она спросила, можно ли раскрыть поврежденный конверт и разделить слипшийся угол, он кивнул раньше, чем дослушал.

— Только не торопите меня, — попросила она. — Здесь и так край слабый.

— Я могу отвернуться. Или уйти на рынок. Жена там уговаривает продавца, что его тыква не на пять килограммов. Могу поддержать.

— Двадцать минут посидите?

Он сел, положив кепку на колени. Вера закрыла конверт тонким листом, оставив рабочий участок, проверила на пробе реакцию чернил. Хорошо хотя бы, что синие линии на отделившемся крае не потекли от минимальной влаги. Она создала над небольшим участком локальное увлажнение через промежуточный материал и подождала, не касаясь листа.

В ожидании они говорили о столе. Николай подошел, осмотрел направляющую, сказал, что ремонтировать можно, если Вера не собирается сделать из него дрова. Шпон потерян у заднего угла, но несущая часть крепкая. Он заметил ее задумчивый взгляд и добавил:

— Я не напрашиваюсь. Мне просто больно, когда мебель выбирают по царапине. Царапина не ножка.

— А ножка?

— Смотря чья. У некоторых и царапина важнее.

Угол начал отпускать. Вера приподняла разделительный лист, снова подождала, затем медленно ввела тонкую лопаточку. Бумага неохотно разошлась. На одном фрагменте осталось светлое место, где утрата была уже давней; восстанавливать там было нечего. Она отделила фотографию, повернула лицевой стороной к Николаю. Молодая женщина в светлом плаще стояла возле театральной афиши, на плече — большая сумка с заплаткой.

Николай сел обратно.

— Вот эта сумка все и устроила, — сказал он.

Вера не стала спрашивать, как именно.

— Она шила костюмы в клубе. Потом в городском театре начали штат набирать. Ездила, показывала работы. Я ее в Сосновом встретил, забор ремонтировал. У нее собака через дырку бегала. Забор я сделал, а собака ко мне уже привыкла, все равно ходила. Так и познакомились.

Он рассказывал не Вере — фотографии. Та женщина была старше Марины, но моложе нынешней Веры, и чужой давний возраст вдруг сделался очень ощутимым.

— Я тогда один жил, жена первая умерла. Дочка в девятом классе. Галка хорошая была, веселая. К нам приходила, щи варила. Дочка при ней долго ела только бутерброды. Не из вредности даже, просто чтоб не казалось, что одобряет. А Галка не обижалась. Я все ждал, когда они подружатся, и тогда уже можно будет свадьбу. Сам ей говорил: подожди немного. А ждать чего, когда мы и так через дорогу? Удобный у меня был план.

Вера выложила письмо на подложку. Написано было на трех узких листах, оборванный край не мешал основной части текста. Она передвинула их к Николаю и отошла к окну.

— Не прячься, — сказал он. — Я читать не вслух буду. Хотя почерк у нее как частокол.

Он прочел первую страницу. На второй вынул из кармана платок, снял очки, протер стекла. Затем вернулся к началу.

Вера смотрела на улицу. У Тамары за забором стояла тележка с листьями; соседка нарочно не заходила, зная про гостя. С улицы доносился голос продавца, объяснявшего по телефону, что «такая картошка долго не лежит». На кухне щелкнул холодильник. В обычных звуках чужое волнение переносилось легче.

— Она уезжала в Рыбинск, — сказал Николай. — На работу. Не к какому-то человеку.