Пока река хранит письма

Диана Эверли

Пока река хранит письма

Глава 1 Ключ от нижнего этажа

Чемодан застрял в калитке, когда Вера услышала, как в доме упала дверь.

Она оставила ручку чемодана, подхватила сумку с ноутбуком и побежала по дорожке. Заросшие ноготки били по голеням. Внизу, за мутным стеклом бывшего почтового зала, качалась серая прямоугольная тень. Вера приложила ключ не той стороной, выругалась шепотом и только со второго раза попала в замок.

Никого в зале не было. С крепления сорвалась деревянная створка служебного окошка. Один ее угол лежал на прилавке, другой зацепился за гвоздь, и от сквозняка створка билась о стену. На полу рассыпались желтые квадраты. Вера сперва приняла их за письма, но это были пустые бланки извещений, старые, с облупленной голубой полосой.

Она поставила сумку на стул и придержала створку. Петля вырвала из рамы трухлявый кусок дерева. Вера сунула под нее свернутое извещение, сняла с гвоздя и осторожно опустила на пол. Дом сразу замолчал. За стеной работал какой-то мотор, по улице прошла женщина с двумя пакетами, не обернувшись на открытую дверь.

Семнадцатое сентября. Среда. Без четверти три. В Москве в это время курьер, наверное, ругался с охраной их нового здания: пропуск на мастерскую снова выписали без номера этажа. Вера уже тянулась к телефону, чтобы спросить, доставили ли коробки, но экран загорелся сам.

«Добралась?» — написал отец.

«Да. В доме».

Ответ пришел почти сразу: «Воду сначала спусти. Там могло заржаветь».

Она посмотрела на кран в углу почтового зала. Под ним по-прежнему стояло эмалированное ведро, которое бабушка запрещала использовать для пола. Ведро было для воды. Для пола полагалось другое, с вмятиной и надписью черным лаком «ХОЗ». За четырнадцать лет с тех пор, как Вера уехала из Белоречья, границы между этими ведрами не изменились.

«Хорошо», — написала она.

Отец прислал номер местного риелтора. Вера поставила возле сообщения маленький знак, чтобы не потерять, и убрала телефон. Она приехала продать дом. Это было не вполне прилично произносить внизу, где пахло бабушкиным мылом и сырыми половицами, но другое объяснение требовало бы слишком многих поправок. На похороны она успела. Три дня прожила в гостинице, потому что в доме еще шли какие-то люди, приносили банки, вспоминали, задавали вопросы. Потом вернулась в Москву заканчивать переезд мастерской. Теперь у нее было десять дней отпуска, доверенность, выданная отцом на несколько старых бумаг, и понимание, что за отопление двухэтажного деревянного дома в их климате придется платить живыми деньгами.

На прилавке под стеклом лежал календарь за август. Двадцать девятое число бабушка не зачеркнула.

Вера перевернула лист. Ножка календаря отломилась, и он лег лицом вниз.

Наверху окно было приоткрыто на цепочку. Крохотная кухня встретила ее обычным порядком, от которого становилось неуютнее, чем от беспорядка: две чашки на сушилке, полотенце перегнуто точно посередине, у хлебницы бумажный пакет с сухарями. Вера заглянула в холодильник. Пусто, чисто, выключено. Кто-то уже сделал самую тяжелую и неблагодарную часть работы, вынес еду, вымыл полки. На двери магнитом была прижата записка: «Вера, суп у меня. Не геройствуй. Тамара».

За окном раздался стук. Соседка стояла на своей дорожке по другую сторону низкого забора и держала деревянную лопатку, будто собиралась этой лопаткой руководить посадкой самолета.

— Вижу, приехала! — крикнула она. — В пять приходи. Только точно в пять, у меня в шесть сериал. Повторять из-за тебя никто не станет.

— Спасибо! — ответила Вера.

— Хлеб не покупай. Купила уже. Ты теперь долго?

Вера сделала вид, что не расслышала. Тамара Зуева подождала, опустила лопатку и ушла в дом. От этого короткого движения стало понятно: все она расслышала и так.

В комнате бабушки было жарко. Вера выключила электрический обогреватель из розетки. На столе возле кресла лежали очки в пластмассовом футляре и телевизионная программа с обведенным словом «сад». Бабушка собиралась посмотреть передачу о зимовке роз. Розы вдоль забора уже накрыли опавшие яблоки; на ветках держались три бурых цветка, которые требовалось срезать.

Она открыла шкаф и увидела аккуратную стопку постельного белья с бумажными ярлыками: «Два комплекта, хорошие», «Шторы низ», «Для тряпок». Третью стопку бабушка, очевидно, оставила из чувства хозяйственной справедливости. Продавать дом с этими ярлыками Вера не могла. Продавать его без ярлыков почему-то казалось еще хуже.

В сумке зажужжал телефон. Звонила мастерская.

— Ты воду нашла? — спросила Соня вместо приветствия.

— Здесь все спрашивают о воде.

— Я о дистиллированной. Курьер привез шесть бутылей. Две протекают, мы теперь как курорт.

Вера села на край кровати. Московский шум в трубке принес неожиданное облегчение. Соня рассказывала, как соседям сверху доставили вязаную мебель для фотостудии, как охранник решил, что их сушильная рама — это мольберт, как хозяйка старых чертежей требовала немедленно вернуть «самый главный угол».

— Угол не трогайте, — сказала Вера. — Он держится на честном слове. Я файл с состоянием отправила в общую папку.

— Видели. Ты отдыхай хотя бы два дня.

— Я не отдыхать приехала.

Соня не стала спрашивать, зачем. После паузы сказала, что заказ на семейный архив Бахтиных пока подождет: первичный осмотр провели, плесени нет, температурный режим приемлемый. Вере следовало бы радоваться. Вместо этого она спросила, нельзя ли прислать ей фотографии листов с железистыми чернилами, чтобы она составила последовательность работ.

— Прислать можно, — ответила Соня. — А вот делать вид, что ты сейчас нужна только пятнам на бумаге, совершенно необязательно.

Вера перевела разговор на расходные материалы и закончила звонок первой.

* * *

Позднее письмо нашлось не в доме. Оно лежало во внутреннем кармане сумки, куда Вера сунула его еще в Москве и с тех пор не решалась вынуть.

В мастерской меняли адрес в июле. Письма некоторое время складывали в бывшем кабинете администратора, потом перенесли в комнату охраны. Конверт с неровным домашним адресом Вера получила третьего сентября, через пять дней после смерти Антонины Петровны. Бабушка отправила его двенадцатого июля. На конверте были два штемпеля переадресации, прямоугольный след от липкой ленты и чужая карандашная пометка «Уточнить получателя».

Она не хотела оценивать эти следы профессионально. Но глаза все равно отмечали: нижний угол намокал, бумага машинного производства, волокна на сгибе целы. Вот эту способность Вера привезла с собой, даже если все остальное осталось в дороге.

В конверте лежал лист в клетку.

«Верочка, приезжай, как будет возможность. Не на день. По дому есть что тебе сказать, по телефону не выходит. Здоровье мое пока как у старого шкафа: скрипит, а стоит. Не пугайся, я не про больницу. Хочу, чтобы ты приехала и посидела. Я тебе твою комнату разобрала. Только заранее напиши, куплю творог. Целую. Бабушка».

Вера читала это письмо в Москве на лестнице между четвертым и пятым этажом. Охранник нашел ее по имени на списке арендаторов. Она тогда еще была уверена, что не заплачет, потому что до встречи с заказчиком оставалось восемь минут. Сейчас никаких встреч не было. Бабушкина просьба купить время хотя бы на несколько дней лежала у нее на ладони, и ответить было некому.

Она сложила лист по прежним сгибам. Не стала расправлять угол. Потом все-таки расправила.

В дверь позвонили в половине пятого. Новый звонок играл две ноты, не похожие на старый металлический дребезг. Вера спустилась и увидела на крыльце мужчину в темно-зеленой куртке. Он держал папку, но не поднимал ее перед собой, как обычно делали люди, пришедшие что-нибудь продать.

— Вера Александровна? Дмитрий Лосев, по участку. Я вам писал от Виктора Павловича.

Она вспомнила сообщение с незнакомого номера: соболезнования, готовность помочь, несколько слов о проектах набережной. В тот день таких сообщений было много. Она ответила одним и тем же словом всем.

— Проходите, — сказала Вера и сразу пожалела. — Только здесь пока не очень…

— Ничего страшного.

Он аккуратно вытер подошвы о почти облысевший коврик. Посмотрел на потолок, на прилавок, на стенку с жестяными ячейками. Разглядывал не жадно, а привычно: как человек, мысленно составляющий опись расходов.

— Хороший дом, — сказал он. — Поддерживать, конечно, нужно.

— Вам чай?

Вера не знала, зачем предложила. Воду она еще даже не спустила.

— Спасибо, я ненадолго. Виктор Павлович просил передать предложение лично. Понимает, что сейчас тяжелое время. Мы бы взяли на себя оформление, вывоз ненужных вещей, все согласования.

Он раскрыл папку на прилавке. Вера увидела распечатку кадастровой схемы, фотографию дома с улицы и сумму. Сумма была больше, чем называл отец после телефонного разговора с риелтором. Настолько больше, что первым чувством стало недоверие, а вторым — стыдное облегчение.

— За дом и участок вместе? — спросила она.

— Разумеется. Здесь интерес прежде всего к участку. У проекта «Берег» предусмотрена прогулочная линия. Дом в нынешнем виде требует серьезных вложений. Но условия можно обсуждать.

На схеме бывшая почта была обозначена бледно-серым прямоугольником. Неподалеку шла плавная синяя линия будущей дорожки. Там, где Вера помнила козий спуск к реке, стоял значок кофейной чашки.

— А с домом что будет?

Лосев посмотрел на нее внимательнее.

— Точного решения пока нет. Виктор Павлович за сохранение того, что имеет ценность. Есть предварительные варианты использования фасада. Можно сделать небольшую экспозицию.

Использование фасада. Вера невольно повернулась к стене, где бабушка карандашом отмечала ее рост. Надпись «Вера, 11 лет» почти скрывала полка. Собственный рост ей после этого возраста измерять здесь не доводилось.

— Оставьте бумаги. Я посмотрю.

— Конечно. Мы ни в коем случае не торопим. Но планирование идет сейчас. Если принципиально готовы, достаточно написать, что вы рассматриваете продажу. Это ни к чему вас не обязывает.

Он протянул лист с широкими пустыми полями. Вера узнала заранее приготовленную мягкость формулировок. В ее работе люди так же говорили «просто подклеить», когда хотели, чтобы реставратор взял на себя ответственность за попытку спасти уже разрушающийся документ.

— Я напишу после того, как прочту.

— Прекрасно. Вот мой номер. Виктор Павлович будет рад познакомиться. Он вашу бабушку знал много лет.

За окном появилась Тамара. На ней был передник с двумя большими лимонами. Соседка не постучала, только посмотрела на часы у себя на руке. Лосев заметил ее и улыбнулся.

— Кажется, у вас назначено еще одно дело.

— У меня суп, — сказала Вера.

Он чуть склонил голову, принимая эту причину всерьез, и ушел.

Тамара накормила ее щами, поставила перед ней две тарелки с хлебом и третью, пустую, для костей, хотя мяса в супе не оказалось.

— Привычка, — пояснила она. — Кости из жизни убрали, тарелка осталась. Чего человек хотел?

— Купить дом.

— Сразу или после супа?

Вера улыбнулась впервые с вокзала.

— Предложение хорошее.

— Ну так смотри. Только вещи чужим не давай разбирать. Тут каждая третья вещь мусор, а какие две другие — это они не знают.

— Я не могу остаться здесь навсегда.

Тамара налила чай. Сахар она положила заранее, и ложка в чашке словно зацепилась за сироп.

— А тебя кто навсегда зовет? Ты сначала ботинки сними. С вокзала ведь все еще в них.

Вера посмотрела под стол. На паркете темнели две влажные подошвы. Она приехала в дом бабушки, успела впустить покупателя, ответить на рабочие сообщения и только теперь поняла, что ни разу не разулась.

Вечером она принесла чемодан наверх. Свою прежнюю комнату узнала по виду из окна: в зазоре между двумя березами была видна Вель. Все прочее бабушка действительно разобрала. Никакого склада старой одежды, никаких коробок под кроватью. На столе стояла чистая ваза, рядом лежало новое полотенце, еще с этикеткой. Человек приготовился принять ее и не дождался.

Вера села за стол. За рекой светились окна многоэтажек, на нижней дороге мигал оранжевый маячок. Она открыла ноутбук и составила список: документы на дом, коммунальные платежи, осмотр отопления, фото вещей для отца. На пятой строке рука остановилась. В конце концов Вера напечатала: «Починить створку».

Позднее, когда она уже легла, снизу донеслось тихое постукивание. Вера прислушалась и не встала. Днем она закрыла служебное окошко, но забыла снять с него болтавшийся крючок. В доме было много вещей, которые требовали ее рук. Ненадолго, сказала она себе. На десять дней.

Глава 2 Чужая отметка

Утром ключ от нижнего этажа исчез.

Вера проверила карман куртки, подоконник на лестнице, стол рядом с ноутбуком. Связка от квартиры была на месте, тяжелый плоский ключ с красной пластмассовой вставкой — нет. Она помнила, что выходила вечером закрыть калитку. Помнила мокрую перекладину, ладонь, которую вытерла о джинсы. Дальше память предлагала несколько равноправных вариантов, все раздражающие.

У двери внизу кто-то негромко кашлянул.

— Открыто, — сказала Вера, хотя сама только что обнаружила это.

Мужчина вошел не сразу: остался в дверном проеме, в одной руке держал рулетку, в другой — планшет в жестком чехле. На куртке у плеча была темная полоса от ремня сумки. Он выглядел ровесником Веры или немного старше, короткие темные волосы еще не высохли после душа либо дождя. Лицо у него было такое, с каким люди читают заключение, заранее не согласные с выводом.

— Илья Белов. Договоренность с Антониной Петровной была об осмотре подвала. Мне передали, что вы приехали. Можно сейчас?

— Бабушка умерла.

Он опустил планшет.

— Я знаю. Примите соболезнования.

В его голосе было столько сдержанности, что Вера почувствовала собственную резкость и не нашла, как ее исправить.

— А кто вам передал?

— Тамара Андреевна.

— Она Петровна.

— Да. Петровна. Извините. Я с утра уже перепутал фамилию одного заказчика с названием насосной.

На этой небольшой неудаче они могли бы сойтись, но Вера все еще стояла между ним и залом.

— Что за осмотр?

— Дренаж, выпуск к старому протоку. У меня заявка по соседним участкам. Ваша бабушка показывала трещину у цоколя и говорила, что подвал сыреет, когда поднимается вода. Хотела знать, нужно ли усиливать стену.

— У меня никаких бумаг нет.

— Для замеров нужны доступ и ваше согласие. Если неудобно, перенесу.

Он не двинулся ближе, и Вере стало легче.

— Это платно?

— За этот первичный осмотр с вас не берут. Обследование улицы входит в общий объем работ. Частные рекомендации по дому, если понадобятся, надо будет оформлять отдельно. Пока речь о том, как уходит вода.

Она представила на схеме синюю линию будущей набережной.

— Это от «Берега»?

— В том числе. Но вода не читает названия проектов.

— Очень удобно для тех, кто их составляет.

Теперь он посмотрел на нее уже без рассеянности.

— Покажете подвал?

Люк находился в подсобке под старым ковриком. Вера дернула за кольцо, получила занозу и отпустила. Илья дождался, пока она отойдет, присел, осмотрел петлю и поднял крышку обеими руками. Из черного прямоугольника пахнуло глиной и холодом. На деревянной лестнице белели остатки краски.

— Свет есть? — спросил он.

Вера нащупала выключатель. Под потолком подвала загорелась лампа, и они увидели банки, пустой ящик для картошки, свернутый линолеум. На стене темнела полоса почти у Вериного плеча.

— Это старая? — спросил Илья.

Она знала, какую полосу он имеет в виду.

— С две тысячи пятого.

Он кивнул и спустился. Вера постояла у люка, потом пошла следом. Внизу было тесно. Илья поставил сумку на перевернутый ящик, достал фонарь и маленький уровень. Заноза зудела в подушечке пальца, но Вера не хотела подниматься за иглой, словно уход мог означать, что она оставила незнакомца наедине с домом.

— Не нужно держать люк, — сказал он, не поворачиваясь. — Там фиксатор.

— Я знаю.

Фиксатор она увидела только после его слов.

Илья провел ладонью в перчатке возле трубы, не касаясь мокрого шва. Сфотографировал стену с линейкой, попросил Веру подержать свет у нижнего угла. Она направила фонарь и сама заметила, что трещина уходит не вверх, а вдоль стыка.

— Это опасно?

— По виду сейчас не аварийная. Но по виду и по одному углу окончательные вещи не говорят. Сниму размеры, потом проверю снаружи. Коробки лучше отодвинуть от стены. И удлинитель отсюда убрать.

Удлинитель тянулся к старому морозильнику. Вера нагнулась к вилке.

— Пока руками не трогайте. Сначала наверху отключим.

— Он пустой.

— Электричеству это безразлично.

Она сердито направила фонарь в сторону. Свет попал ему в глаза.

— Простите, — сказала Вера.

— Ничего. Левее, пожалуйста.

Работа заняла почти час. Илья говорил коротко и точно, а Вера постепенно перестала слышать в каждом замечании оценку ее способности жить самостоятельно. Когда он попросил прижать конец рулетки к кирпичу, она предложила металлический угольник из ящика с инструментами. Он принял его, проверил ребро и сказал:

— Спасибо. Так лучше.

Наверху Вера нашла нужный автомат. Илья проверил отсутствие напряжения своим прибором, выдернул вилку и смотал удлинитель. Морозильник пришлось оставить: одному человеку его было не поднять, а Вера все еще держала палец отставленным.

— Покажите руку, — сказал Илья.

Она спрятала ладонь за спину.

— Там заноза. Я справлюсь.

— Я хотел сказать, что у вас кровь на рукаве. Аптечка нужна?

Вера посмотрела. Маленькое красное пятно расползлось по серой ткани. Не от занозы — она содрала кожу о край люка.

— Найду.

— Хорошо.

Он принял ее отказ так легко, что она почувствовала себя нелепо. Через минуту он работал снаружи, а Вера сидела на ступени и вынимала занозу косметическим пинцетом. Аптечку бабушка держала в жестяной коробке из-под печенья. Все сроки были в порядке. На пакетике с бинтом шариковой ручкой было написано «новый».

— Вы Соколова? — спросил Илья, вернувшись за планшетом.

— Вы же уже это выяснили.

— Внучка Антонины Петровны. Дочь Марины.

Пинцет остановился.

— Да.

— Я учился в соседнем корпусе школы. Белов. Леонид Белов — мой отец.

Фамилия подняла из памяти не лицо, а голос телевизора. Бабушка выключала звук, когда в местных новостях показывали человека у ограды каких-то ворот. Потом взрослые на кухне говорили шепотом, и отец собирал чемодан. Вера помнила, что человеку на экране полагалось в чем-то быть виноватым. В чем именно, ей никто подробно не объяснял.

— Я не знала, — сказала она.

— Да. Наверное.

Илья опустил взгляд на свои ботинки. На краю подошвы прилипли две желтые травинки.

— Что «наверное»?

Он молчал несколько секунд.

— Ваша бабушка знала, когда вода дошла до почты. Мой отец много раз просил ее сказать об этом. Она не захотела разговаривать.

— Мне тогда было десять лет.

— Я не о вас.

— Вы говорите это мне.

Он поднял голову. Взгляд был упрямый и усталый.

— Вы правы. Не стоило сейчас. Я пришлю по осмотру, как будет готово.

— Если у вас претензии к бабушке…

— У меня вопросы, на которые уже некому ответить.

Вера встала. Она не могла защищать бабушку, потому что ничего не знала. Не могла уступить незнакомому мужчине право говорить так в их доме. И оба этих невозможных движения делали одинаково больно.

— Она умерла три недели назад.

— Я понимаю.

— Не похоже.

Он закрыл сумку. Уже у двери сказал:

— Нижний отвод надо прочистить до дождей. Не сами. Я оставлю номер бригады. Это не зависит от того, что мы сейчас наговорили.

Вера не ответила. Он вышел, прикрыв дверь без хлопка.

* * *

Через полчаса в калитку просунулась желтая шапка.

— Вы дома? — спросил детский голос. — Вообще-то видно, что дома. Это я по вежливости.

Вера стояла у стены с карандашными отметками и не сразу поняла, откуда идет звук. Потом выглянула наружу. На дорожке была девочка в куртке с серебряными карманами. Она держала на вытянутом пальце ключ с красной вставкой.

— Это ваш? Возле калитки лежал. Я утром видела, но думала, кто-нибудь поднимет. А никто не поднял.

— Мой, — сказала Вера. — Спасибо тебе большое.

Девочка подошла ближе, но остановилась у крыльца.

— Только вы проверьте. Папа говорит, нельзя брать и говорить сразу «мой», если не посмотрела.

Вера приложила ключ к замку, повернула и снова вынула.

— Проверила.

— Хорошо. А здесь опять будет почта?

— Нет. Пока нет. Я разбираю вещи.

Девочка заглянула мимо нее в зал.

— Там ящики красивые. Я однажды была. Когда совсем маленькая. Мне дали коробку для посылки, и я в ней держала хомяка.

— Хомяк не возражал?

— Возражал, поэтому потом держала пуговицы. Меня Ася зовут.

— Вера.

— Я знаю. Тамара Петровна сказала. Она сказала: «Вера приехала, теперь тихо ходите под окнами». А я всегда тихо. Просто самокат гремит.

У забора стоял самокат с одним розовым колесом и одним черным. На ручке висела сумка со сменной обувью. На ногтях у девочки была голубая краска, нанесенная с той тщательностью, которая взрослым обычно недоступна: каждый палец собственного оттенка.

— Ты из школы?

— Нет. За сменкой вернулась. Ее дома забыла. Я вообще сегодня очень много хожу просто так.

С улицы раздался мужской голос:

— Ася, нашли?

Илья стоял возле машины, припаркованной у Тамариного забора. Вера заметила, как девочка помахала ему всем локтем, и поняла раньше, чем та произнесла:

— Папа! Нашли! Я отдала!

Илья поднял ладонь в ответ, но к дому не подошел.

— Это мой папа, — объяснила Ася. — Он смотрит, чтобы вода куда надо уходила. Иногда она не слушается.

— Я уже познакомилась с твоим папой.

— Он сегодня серьезный. У него завтра таблица, которую надо было еще вчера.

— Понимаю.

Ася придержала рукой карман.

— А ключ вы лучше на что-нибудь прицепите. У меня вот все на карабине. Правда, если теряется карабин, тогда сразу все.

Вера проводила ее взглядом. Илья нагнулся к дочери, что-то спросил, взял сумку. Девочка говорила быстро, перебивая собственные слова. Он слушал, не глядя на телефон, потом проверил застежку на ее куртке. На секунду лицо его стало совсем другим — внимательным, мягким, с маленькой складкой возле рта.

Вера заперла дверь и прикрепила ключ к кольцу с квартирной связкой. У них с Ильей Беловым теперь был общий знакомый, который нашел ее ключ и не предполагал, что это может что-нибудь осложнить.

После обеда пришел файл: фотографии трещины, первичные размеры, короткая записка о том, что заключение требует проверки уклона выпуска. Следом отдельное сообщение: «Сегодня был несправедлив. Вашего участия в старых событиях нет. По дому отвечу на вопросы».

Вера долго смотрела на экран. Потом написала: «Получила. Спасибо за осмотр».

Убирать зал она начала с прилавка. Подняла тяжелую доску, вытерла пыль с металлической опоры, вымыла чашку, из которой сама не пила. Наконец добралась до сортировочного стола у задней стены. Его широкий ящик не открывался до конца: внутри что-то упиралось. Вера потянула сильнее, услышала сухой щелчок и остановилась. Карандашные отметки на стене, бланки, слова Ильи — все требовало ответа прямо сейчас. А ящик просил сначала понять, как он устроен.

С этим Вера по крайней мере умела работать.

Глава 3 Семнадцать отправлений

Ящик удерживала не вещь, а перекошенная направляющая. Вера выяснила это в пятницу, девятнадцатого сентября, после того как сняла нижнюю планку стола. Два шурупа вышли легко, у третьего проржавела головка. На него пришлось потратить полчаса и хорошую отвертку, которую она нашла в бабушкином кухонном ящике между штопором и рулоном пакетов.

Стол стоял в почте столько, сколько Вера себя помнила. На нем перевязывали пачки газет, разбирали квитанции, заполняли ведомости. Внизу у него были тумбы, посередине — длинный неглубокий ящик. Бабушка запрещала сидеть на столешнице не потому, что «некрасиво», а потому, что «на нем документы». Позже, уже в мастерской, Вера поймала себя на том же замечании, когда стажер устроился на краю рабочего стола с йогуртом.

Она поставила телефон так, чтобы было видно внутреннее крепление, включила фонарик. Между задней стенкой тумбы и стеной дома лежал свернутый отрез серого полотна. На щепках возле него зацепилась ржавая проволока. Вера сперва решила, что это мешковина для утепления: подобное находилось почти в каждой комнате. Но под тканью нащупалось твердое ребро, а снизу, там, где полотно загнулось, виднелся синий штамп.