Пока река хранит письма

Вытащить предмет через узкую щель было нельзя. Она убрала из тумбы коробки с бечевкой, сняла вторую планку. Внутренний задник держался на четырех маленьких гвоздях, причем два кто-то уже вынимал и забил снова под другим углом. Это не было тайником из приключенческой книги: просто за ящиком имелось пространство, до которого обычно никому не было дела. Чтобы достать оттуда что-то крупное, требовалось разобрать мебель.

На мгновение Вера захотела позвонить отцу и предложить, чтобы стол разобрали уже будущие рабочие. Потом заметила, что серое полотно не просто лежит: его ручка привязана к задней ножке отдельным шнуром. Узел был двойной, бабушкин. Таким же она затягивала пакеты для заморозки.

Вера принесла чистую простыню, расстелила на полу, вытерла пыль с наружной поверхности ткани мягкой щеткой. Только потом перерезала шнур и вынула мешок.

Он оказался меньше, чем представлялось, плоский, плотный, с затвердевшим нижним углом. На боковой стороне сохранились буквы почтового штампа. Черная краска расплылась, но дату Вера прочитала сразу: 23.04.2005. Рядом шариковой ручкой был обведен номер 47.

Под простыней хрустнула половица. Вера выпрямилась на корточках слишком резко, и сердце ударило в горло. Эту дату она знала наизусть с десятилетнего возраста: дата на памятнике матери, дата, которую дома произносили без года. «До двадцать третьего», «после двадцать третьего». В десять лет она считала, что в большом календаре этот день должен быть отмечен чем-нибудь другим, кроме маленькой цифры.

Вера сделала фотографию мешка целиком, затем штампа. Руки привычно искали последовательность действий, и это помогало не думать о содержимом.

Шнур на горловине был распущен. На нем висел картонный ярлык с разбухшим краем. Сквозь мутную пластиковую оболочку виднелись несколько строк: «Исходящая», «Заречное», номер рейса. Она не стала отрывать пластик, который прилип к картону. Положила ярлык отдельно, подперла маленькой коробкой, чтобы он не перегибался, и заглянула внутрь.

Первым лежал лист, сложенный пополам и засунутый в прозрачный канцелярский файл. Под ним — конверты. Вера вынимала их по одному и раскладывала на простыне, не вскрывая.

У двух верхних конвертов повреждения были поверхностными. Один помялся вдоль клапана, другой пожелтел по краям. Дальше шли более темные, с волнистыми линиями от старого намокания. На одном расплылся фиолетовый индекс, у другого проржавевшая скрепка оставила бурый след. От бумаги пахло пылью и чем-то сладковатым. Она понюхала еще раз, осторожно. Активной плесени по виду не было, но решать это по одному запаху нельзя.

Всего писем было семнадцать.

Вера пересчитала дважды. Семнадцать разных человеческих поводов наклеить марку и доверить конверт чужим рукам. Она не знала ни одного из этих людей и уже ощущала неприятную обязанность не перепутать их друг с другом.

Она принесла из сумки блокнот, пронумеровала чистые бумажные подложки. На каждой написала карандашом номер, описала видимые повреждения, наружный адрес, состояние клапана. Закрытые конверты оставила закрытыми. Для обычной работы это было бы только начало акта приема, но здесь не было заказчика, никуда не годились привычные графы «цель реставрации» и «предполагаемый результат».

У шестого письма адрес отправителя был в Белоречье, на Лесной. Получательница — Зуева Лидия Петровна, город далеко к югу. Вера подняла конверт и увидела на клапане крупный неровный почерк Тамары. Буква «д» с острым длинным хвостом была такой же, как в записке про суп.

Она опустила письмо обратно. Потом взяла в руки файл.

Лист внутри был маршрутным. В верхней части шла таблица с печатными названиями отделений, справа — графы прибытия и убытия. Нижняя строка была заполнена с нажимом: «Рейс прекращен. Проезд по Заречной закрыт водой». Возле нее стояли время 16:35, дата и подпись. Почерк подписи Вера не прочитала, но фамилия в соседней графе сохранилась: Корнеев О. В.

Ниже, другим карандашом, было приписано: «Мешок 47 оставлен в ОПС. М. Соколова передала». На карандашном слове «передала» лежал рыжий развод. Несколько букв терялось; Вера не стала дорисовывать их в уме. Она записала ровно то, что видела, с вопросительными знаками на месте сомнительных букв.

За окном закричал продавец дров, и Вера вздрогнула так, что угол листа задел край стола.

Мама принесла мешок в почту. Эту вещь можно было держать в руках, и она ничего не объясняла. Не объясняла, почему мама потом снова вышла. Не объясняла, где была сама Вера. В ее памяти жила кухонная коробка из-под чая, красная шерстяная полоса у двери, чья-то ладонь, слишком крепко державшая ее за запястье. Эти отдельные картинки не складывались в час и минуту.

Она потянулась к телефону и остановилась. Белов, у которого были вопросы к бабушке, первым пришел на ум. Вера сердито отодвинула аппарат. Незнакомый человек не получал права первым узнать ее находку только потому, что произнес несколько болезненных слов.

Соня ответила почти сразу.

— Ты как? — спросила она.

— Мне нужен рабочий совет.

— Давай.

Вера описала ткань, конверты, старые следы воды. Отдельно уточнила про отсутствие видимого налета.

— Не закрывай сразу наглухо, — сказала Соня. — И по возможности подальше от того, с чем ты работаешь. Что там?

— Старая почта. Чужие письма. Я нашла их дома.

— Ты открыла?

— Нет.

— И не надо пока. У тебя сухое помещение есть?

— Наверху. Но я там живу.

— Есть коробка с крышкой, достаточно просторная? На первое время положи подложки, отдельно мокрый в прошлом ярлык, ничего не прижимай. Хочешь, пришлю материалы с курьером?

Вера попросила прислать бескислотные папки с ближайшим междугородним отправлением. Это уже означало тратить деньги на то, чего она не собиралась делать. Но сумма была небольшой, профессионально необходимой, и оттого решение далось легко.

— Только не суши утюгом, — сказала Соня.

— Спасибо. Как хорошо, что ты напомнила после восьми лет работы.

— Я однажды видела, как наш заведующий гладил собственный паспорт через вафельное полотенце. Образование от отчаяния не спасает.

Вера засмеялась, а потом вдруг прижала ладонь ко рту. Соня замолчала на другом конце.

— Вер?

— Здесь мамина фамилия.

Коллега не стала спрашивать, что это значит.

— Сначала поешь. Запиши все, что уже сделала. И не работай до ночи одна. Старой бумаге за двадцать лет один вечер погоды не сделает.

* * *

Номер, который Вера нашла на официальной странице местной почты, отвечал короткими гудками. Она позвонила по справочному и после нескольких переключений поговорила с женщиной, которая сперва решила, что речь идет о посылке, а потом попросила уточнить дату.

— Две тысячи пятого? — повторила женщина.

— Да. Мешок в закрытом отделении. Само помещение частное. Отделение съехало семь лет назад.

Сотрудница спросила номер, адрес и фамилию Веры. Сказала, что без внутренней проверки не сможет ответить, как поступить с такими отправлениями. Посоветовала направить письменное обращение с фотографиями наружной маркировки. Не пересылать письма самостоятельно, пока не станет ясно, что именно обнаружено. Не выкладывать адреса.

— А если получатель здесь, в городе? — спросила Вера.

— Сначала обращение. Вам должны ответить по существу. Я за чужое подразделение обещать не могу.

Разговор вышел не бесполезным, но и не принес облегчения. Вера составила письмо в электронную приемную, приложила фотографии мешка и ярлыка, спрятав от камеры частные адреса. Указала, что отправления не вскрывались. Перед отправкой перечитала текст три раза, опасаясь случайно принять на себя обязательства, которых пока не понимала.

У двери скрипнула ступень. Вера выглянула и увидела Тамару с маленькой банкой.

— Сметана, — сказала та. — Забыла вчера. Она у меня киснет от одиночества. Тебе половина.

— Тамара Петровна, зайдите.

Соседка посмотрела на расставленные на полу подложки, сняла очки, протерла их краем кофты и надела снова.

— Это чего ты тут?

Вера рассказала про стол. Не про подпись матери, не про время — только про мешок. Тамара слушала с открытой банкой в руках, не пытаясь поставить ее на прилавок.

— Здесь есть письмо Лидии Петровне Зуевой. Кажется, от вас.

Губы у Тамары сжались. Она молча посмотрела на номер шесть. Вера не стала придвигать конверт ближе.

— Это моя сестра, — сказала наконец соседка. — Где ты его взяла?

Вера повторила. Тамара провела пальцем по крышке банки.

— Я потом другое написала. Короткое. Через месяц. Думала, то дошло, только она не ответила.

— Вы общаетесь?

— Так. На Новый год. «Здоровья», «и тебе здоровья». Отличная беседа, можно сразу на открытке печатать.

Вера предложила ей сесть. Соседка отказалась и наконец поставила сметану на свободный угол подоконника.

— Она его не получила, — сказала Тамара.

Слова звучали вопросом, хотя знака вопроса в них не было.

— По всему видно, что нет. Штемпеля доставки я не вижу. Но надо уточнять. Я уже написала в почтовую службу.

— А что уточнять? Оно тут. Вот оно, у тебя на полу.

Тамара нагнулась, но остановилась, не дотронувшись. Она привыкла брать на себя работу быстрее, чем люди успевали попросить, и Вера впервые увидела, как неуверенно у нее стоит рука.

— Я могу дать вам посмотреть. Это вы писали, — сказала Вера. — Только сначала сфотографирую конверт в описи, если вы не против. Без публикации.

— Ты думаешь, я стащу?

— Нет. Я боюсь что-нибудь перепутать.

— А. Ну, этого мы умеем.

Тамара села на стул. Вера положила перед ней подложку. Пальцы соседки, узловатые, с короткими чистыми ногтями, зависли над адресом.

— Господи, — сказала она тихо. — Я же там написала, что пусть не приезжает.

Вера отвернулась к окну. Она не спрашивала, почему. Тамара и сама, казалось, еще не решила, кому говорит.

— Дура была. Сорок два года, а дура. Будто возраст от этого страхует.

Она положила конверт обратно.

— Пока пусть у тебя. Я завтра приду.

— Я не буду читать.

— Я знаю.

После ее ухода Вера подписала в описи: «Отправитель опознан лично. Содержание не исследовано». Слова казались холодными, но ей хотелось сохранить именно их. Никаких выводов о старой семейной ссоре, никакого права исправлять чужую жизнь за людей.

Маршрутный лист она убрала в отдельную папку. У графы 16:35 на фотографии была отчетливо видна вмятина от шариковой ручки. Значит, кто-то наклонялся над этой бумагой, держал ее на твердой поверхности, называл время. Где-то рядом находилась Марина. Вере стало важно узнать не то, о чем писали семнадцать отправителей. Сначала она хотела понять, почему бабушка двадцать лет хранила их за стенкой стола.

Она пересчитала конверты еще раз, записала итог и только после этого выключила нижний свет.

Глава 4 Обратный адрес

Тамара пришла в субботу с пустыми руками. Это выглядело так необычно, что Вера сама предложила чай и сразу спросила, нужно ли сахарить заранее.

— Если заранее, ты весь сахар переведешь, — сказала соседка. — У тебя, наверное, московские нормы. По крупинке на столицу.

Вера поставила сахарницу между ними. Конверт Лидии лежал на чистой салфетке, рядом приготовлены были нож для бумаги и тонкая полиэфирная полоска. Утром она сфотографировала его с обеих сторон и записала наружный текст, не пытаясь распознать слова сквозь бумагу. Тамара посмотрела на инструменты с легким возмущением.

— Ты что, операцию делать будешь?

— Если конверт крепкий, просто откроем по старому клапану. Но у этого край ломкий. Можно повредить лист.

— Вскрывай. Я разрешаю. Самой-то уже страшно.

— Вы точно хотите прочесть сейчас?

— Я вчера всю ночь этим занималась без бумаги. С бумагой, может, быстрее выйдет.

Вера подложила лист под верхний край, чтобы не задеть содержимое, и осторожно отделила короткий участок клапана. Клей давно потерял прочность; половина шва разошлась почти сама, у угла волокна держались. Она не стала мочить их. Сделала аккуратный разрез по боковой стороне, оставляя клапан и марку целыми.

Внутри оказались два листа и старая фотография. Женщина с короткими волосами стояла возле южного дерева с круглыми плодами. На обратной стороне было написано: «Лида. Сентябрь 2004».

— Гранат, — сказала Тамара. — Она прислала показать. У меня тогда яблоню мыши объели, а у нее вот гранат. Я еще подумала: хвастается.

Она взяла листы. Читала медленно, не двигая губами. Дважды поднимала голову, будто собиралась пожаловаться на почерк, но снова опускала. Вера встала у плиты и проверила чайник, уже выключившийся три минуты назад.

— Садись, — сказала Тамара. — Я не в суде.

Вера села.

— Мы из-за матери поругались. Ты этого не помнишь, маленькая была. Лида уехала, когда завод закрылся. Сначала работа у мужа, потом у нее самой. Деньги присылала. Мать их брала, а за глаза говорила: откупается. Я это слушала и злилась. И за ней ухаживала, и злилась. Как будто уход должен был сделать меня добрее автоматически.

Она поправила один лист поверх другого.

— В письме я написала, что справимся без нее. Что на похороны она может не приезжать, если так занята. А мать тогда была живая. Представляешь? Живая лежала за стенкой, а я за нее приглашения отменяла.

Вера помнила старую женщину с белыми распущенными волосами, которую иногда выносили на веранду в кресле. Не помнила ее похорон. В тот год похорон было слишком много.

— После воды мать в больнице умерла, — сказала Тамара. — Сердце. Я написала второе, злое уже по-настоящему. Что даже не приехала, когда звали. Я ведь думала, в первом написала одно, а она поймет другое. Что мне тяжело и я жду. Очень разумное устройство: послать человека подальше и обижаться, что не идет.

Тамара хлебнула чаю, обожглась и поставила чашку с таким стуком, что Вера машинально придержала сахарницу.

— Лида на второе ответила. Сказала, ей никто не звонил, а письмо про болезнь пришло уже после похорон. Я ей не поверила. У нас связь тогда путаная была, телефоны по соседям… Но можно было еще позвонить. Вот мне самой можно было.

— Вы можете сейчас сказать, что первое не дошло.

Соседка посмотрела на нее почти сердито.

— И что? Оно ж не оправдательное. Я его написала. Ты мне конверт спасла, а не характер.

Вера опустила глаза. Именно это она утром невольно придумала за них: старое письмо придет, люди поймут ошибку, исчезнет неловкость. В реставрации она знала, что раскрытая складка не возвращает утраченное. К людям это знание почему-то применялось хуже.

— Я не это хотела сказать.

— Знаю. Просто я всю ночь себе удобную версию подсовывала. Будто это почта нас поссорила, а мы такие две хорошие стояли по разные стороны конверта.

Тамара положила фотографию рядом с листами.

— Отдать ей теперь это? Или порвать? От моего письма ей тогда хоть плохо не было.

— Я не могу решить за вас.

— Вот и правильно. Нечего тебе тут всех лечить. Меня вон тридцать семь лет учили, и то не всех получилось.

Она помолчала, потом попросила чистый лист. Вера достала из принтера бумагу. Тамара взяла ручку, написала наверху «Лида» и остановилась.

— Не «дорогая»? — спросила сама себя.

— Можно пока без обращения.

— Нет, я ее дорогой считаю. Только дорого обошлась, зараза.

Через минуту она зачеркнула начало. Попросила еще лист, посмотрела на аккуратную пачку и спросила, не будет ли правильнее звонить. Вера сдержала улыбку. Ей очень хотелось выдать последовательность: сначала короткое сообщение, затем звонок, потом разговор. Но перед ней сидела женщина, которая каждый день находила, кого накормить, в каком подъезде помочь спустить коляску и чью повязку проверить. Только сестра оставалась местом, где любой простой порядок ломался.

— Можно спросить, удобно ли ей говорить, — сказала Вера. — И не рассказывать все сразу, если она не захочет.

Тамара достала старенький смартфон. Стекло в углу было треснуто, на заставке цвел тот самый гранат: фотографию Вера узнала сразу. Значит, сестра присылала новые снимки, даже когда разговор сводился к двум пожеланиям здоровья.

Сообщение Тамара набирала указательным пальцем, крепко удерживая телефон другой рукой. Текст она Вере не показывала. Отправив, перевернула аппарат экраном вниз.

— Вот. Теперь я буду каждые пять секунд смотреть, а телефон будет лежать вверх дном, чтоб не казалось.

Они допили чай. Телефон не звонил.

* * *

После обеда Вера занималась не письмами, а отоплением. Мастер, номер которого оставила Тамара, приехал в промокшей кепке и первым делом спросил, что у них за дымоход. Вера показала котел в пристройке и в очередной раз почувствовала себя человеком, которому досталось хозяйство на незнакомом языке.

— Работало нормально, — сказала она.

— До какого года?

— До августа.

— Тогда вопрос снимается наполовину.

Он проверил тягу, соединения, показал, где перекрывается газ, объяснил, почему мигает индикатор. Никакого внезапного бедствия не нашлось. Нужны были обслуживание, исправление одного крана и замена датчика. Вера записала стоимость. В списке расходов рядом стояли дорога, нотариальная консультация, материалы для писем. От предложенной Лосевым суммы пока не существовало ничего, кроме распечатки. Наследственное дело было открыто, но оформлять права следовало по закону, с положенными сроками. Приехать и продать дом за десять дней было нельзя даже в самом счастливом варианте.

Она позвонила отцу.

— Мастер пришел, котел пока работает. Обслуживание сделаю. По дому окончательно ничего не решено.

— Вера, ты не вкладывай туда лишнего, — сказал отец. На заднем плане скрежетнуло что-то металлическое. Он и дома мог держать в руках пассатижи во время разговора.

— Датчик — это не лишнее.

— Датчик поставь. А то знаю тебя, начнешь выравнивать каждый листочек, потом стены.

Вера посмотрела на стол с подложками.

— Я еще старые письма нашла. Внизу, в мебели. С того наводнения.

Он не ответил сразу. Скрежет прекратился.

— Какие письма?

— Недоставленные. Чужая почта.

— В службу сообщи. Пусть сами занимаются.

— Уже сообщила. Там мамино имя в ведомости. Она мешок передала.

— Она на почте работала. Ты знаешь.

Вера слышала, как он осторожно выбирает самые бесспорные слова. Так они говорили о матери много лет: была, работала, любила тебя. Все остальное уходило в молчание.

— Ты помнишь, во сколько она ушла?

— Я тогда на смене был, Вер. Меня вызвали уже после. Бабушка тебе могла сказать.

— Не сказала.

В трубке вздохнули.

— У вас и времени толком не было. Ты же редко приезжала.

Он не хотел упрекнуть, Вера это знала. Отец произнес очевидную вещь, которую она сама прокручивала с вокзала. От этого стало больнее.

— Ладно. Я позвоню вечером.

— Не надо вечером, я к Михалычу собираюсь. Ты поешь. Тамара тебя кормит?

— Кормит.

— Вот и хорошо.

Она выключила телефон. Тамара, уходя, просила не решать за людей. Вера только что спросила отца о времени гибели его жены, словно выясняла неправильную дату на заказе. Ей следовало бы спросить сначала, как он пережил похороны бабушки и как живет в своей пермской квартире, где уже много лет все инструменты в порядке, а занавески висят те, что когда-то купили втроем. Но она опять взялась чинить то, чему могла присвоить номер.

К вечеру пришел ответ на обращение: сообщение зарегистрировано, потребуется проверка сведений и принадлежности корреспонденции. Срок обозначили обычный, вовсе не пригодный для человека с десятью днями отпуска. Вера создала отдельную папку для переписки и выписала регистрационный номер в блокнот.

Тамара позвонила около восьми.

— Ответила, — сказала она. — Лида. Спросила, что случилось.

— И вы?

— Написала, что письмо старое нашлось. Не стала про содержание. Пока. Она сказала, на следующей неделе поговорим. У нее внук болеет, дочери помогает.

— Это хорошо?

— Это как есть. Она же двадцать лет без моего объяснения жила. Может, у нее на следующей неделе очередь до меня.

Голос у Тамары был деловитый, но в нем что-то отпустило.

— Конверт у тебя пусть пока полежит. Только не выбрасывай ту дырочку, которую отрезала. Мне она нравится.

— Я не выбрасывала.

— Ну, я так и думала. Ты у нас теперь, видимо, и мусор по описи выдаешь.

Когда разговор закончился, Вера принесла вниз маленькую настольную лампу. Семнадцать писем за день никуда не исчезли, не превратились в задачу с единственным верным решением. Она расставила их свободнее, чтобы бумага не соприкасалась, подписала отдельный конверт для Тамариного отрезанного края. Потом вернулась к маршрутному листу.

Корнеев О. В. В справочнике соседей, который бабушка вела по алфавиту, такой фамилии не было. Зато на последней странице под заголовком «Машины, разное» нашлась запись: «Олег. Лодочная». Семизначный номер был перечеркнут, рядом вписан мобильный.

Вера набрала сообщение, рассказала в трех строках о находке и спросила, может ли поговорить. Ответа не было. Через час пришли два слова: «Не надо».

Она перечитала их и поймала себя на желании набрать длинное объяснение, доказать, что имеет право знать. Вместо этого положила телефон и сделала запись: «Корнеев. Контакт установлен. Разговаривать не хочет».

На полях рядом не нашлось графы для собственного разочарования. Вера впервые за день оставила ее пустой.

Глава 5 Ниже моста

В воскресенье Вера пошла к лодочной не за объяснением. По крайней мере так она сказала себе у калитки. Сначала собиралась просто купить хлеб, потом свернула на нижнюю дорогу: там было ближе к воде, а к воде ее все эти дни почему-то не тянуло, словно город еще не вполне впустил ее дальше дома.

Вель оказалась шире, чем в памяти. Над противоположным берегом лежала плоская полоса облаков, вдоль бетонного парапета ветер перекатывал пустую бутылку. Новый участок набережной заканчивался аккуратным забором с баннером. За ним торчали арматурные прутья и светлые ковши экскаваторов. На баннере семья в белых кроссовках смеялась рядом с нарисованной рекой. Вера посмотрела на свои резиновые полусапоги и обошла лужу.

У старого моста скамейки еще были деревянными. На одной лежал высохший спасательный круг без веревки. Дальше, за кустами, начиналась лодочная: жестяная крыша, два ряда сколоченных настилов и будка с окном, забранным сеткой. Мужчина в синем свитере возился с перевернутой лодкой. Под правой ногой у него была низкая подставка.

Вера узнала его по фотографии в старой почтовой газете, которую нашла вчера между бланками. На снимке Корнеев стоял у фургона, значительно моложе, с длинными волосами и улыбкой, сделавшей бы честь продавцу автомобилей. Человек возле лодки не улыбался.

Он услышал шаги, повернулся и посмотрел на пакет из булочной.

— Прокат закрыт, — сказал он.

— Я не за лодкой. Вера Соколова. Я вам писала.

Он еще раз оглядел ее и вернулся к лодке.

— А я ответил.

— Я прочла. Не хочу вас заставлять. Мне нужно понять, кому принадлежат вещи, которые я нашла.

— Почте принадлежат. Туда и отдай.

Вера не могла спорить с его правотой. Но под свитером у него торчал край старой рубашки с мелкой клеткой, и эта клетка почему-то вызвала ощущение, что он сейчас уйдет в будку, а возможности поговорить больше не будет.

— Там ваша подпись на маршрутном листе.

Корнеев поставил банку с краской на землю. Движение вышло слишком осторожным.

— Ты из каких?

— В смысле?

— Газета? Юристы? Кто прислал?

— Никто. В доме бабушки стоял стол. В нем был мешок. Я нашла его, когда разбирала мебель.

— Ну и разбирай дальше.

Резкость задела. Вера сжала ручки пакета, и корка хлеба хрустнула.

— Моя мать принесла этот мешок. Я хотя бы могу спросить?

Он посмотрел на нее уже по-другому: будто сравнивал нынешнее лицо с другим, давним, и сравнение причиняло неудобство.

— Спросить можно, — сказал он. — Отвечать необязательно.

Вера хотела произнести что-нибудь спокойное и взрослое, но не нашла. Она кивнула, повернулась к дорожке. Под сапогом скользнул кусок мокрой фанеры. Корнеев коротко сказал:

— Слева иди. Справа край подмыло.

Она остановилась. Неподалеку в воде плеснула рыба или упала большая капля с настила.

— Здесь тоже? — спросила Вера.

— Здесь всегда. Эта канава по весне работает и осенью, если дождь. А люди ходят и думают: трава значит земля. Трава хоть на половике вырастет, если не просушить.

Он подошел, заметно прихрамывая, и ткнул ручкой кисти под кусты. Вера увидела узкую темную полосу воды, уходящую от реки за лодочный сарай.

— Проток?

— Остаток. Раньше до мельничного луга выходил. Теперь засыпали кусками, трубу положили, мусору набили. Река, она и по старому месту пойдет, если новому тесно. Люди считают, что у нее память. Чего там память, уклон один.