Город на живом море

— Один? — спросила женщина с лекарством.

— Если паром пустой, его легче удержать. Меня зовут Марк. Я скажу, когда можно садиться.

Мирен показал ему кольцо. Марк поморщился.

— Это чтобы я вас раньше остальных перевёз?

— Нет. Чтобы меня пустили к воротам. Попробую договориться.

— С кольцом они сначала захотят вас утопить. И только потом будут слушать.

Мирен снял кольцо и положил в карман. Вея увидела на его пальце светлый след.

— Так лучше?

— Не знаю. Я-то вас уже видел.

На судно вошли Мирен и Тим; Вея осталась с очередью. Тим ухватил верёвку и проверил петлю на носу. Марк снял паром с привязи, и тот медленно пополз к другому берегу. Человек у фонаря — так Вея мысленно назвала мужчину с ножом, потому что тот стоял прямо под фонарным столбом, — поднял руку. Паром остановился за несколько шагов от пристани.

— Только двое! — крикнул он.

— Нас трое, — ответил Марк. — Меня ты не посчитал.

— Тебя я знаю. Остальных нет.

— Это Тим, он помогает на пристани у тётки Лены. А этот пришёл разговаривать.

— Разговаривать мы можем отсюда.

Мирен стоял на носу. Вея видела только его спину и чуть наклонённую голову.

— Я не прошу открыть ворота, — сказал он. — Нам нужна боковая лестница. Мы проверим, выдержит ли она доски.

— А потом что?

— Если выдержит, люди будут подниматься по одному. Если нет, мы не будем их высаживать.

— Вы откуда знаете, что выдержит?

— Пока не знаю. Поэтому и прошу проверить.

Мужчина с ножом посоветовался с женщиной, державшей ребёнка. Та сказала что-то резкое и указала на школьную сумку у своих ног. Затем мужчина отступил от крепления.

Тим и Марк перенесли две доски на пристань. Вея видела, как Тим опустился на колени у лестницы, потянул за поручень, затем всем весом навалился на верхнюю ступеньку. Поручень выдержал; ступенька качнулась. Он показал это Мирену. Тот снял ремень и прикрепил доску к железной стойке.

— Ремень нам ещё понадобится, — заметила Вея, когда он перебрался к краю.

— Надеюсь, нет.

Он постучал по дереву ногой. Доска осталась на месте. Вторая легла рядом, расширив проход. Тим привязал её рыбацким узлом и дёрнул за свободный конец. На ближнем берегу люди подвинулись к парому.

Мужчина с ножом снова поднял руку.

— Доска держится сейчас. Сколько человек пойдёт?

— По одному, — сказал Тим.

— Сколько всего?

Никто не ответил. За спинами очереди появлялись новые люди, и каждый приносил с собой собственную необходимость оказаться на другом берегу.

— Мы не знаем, — сказала Вея. — Но можем считать. Каждый, кто пройдёт, покажет следующему, где держаться. Если доска сдвинется, сразу остановимся.

— А кто остановит?

Мужчина оглянулся на своих соседей. Женщина с ребёнком поставила сумку на ступеньку и подошла к канату.

— Я. Моего сына зовут Петя. У него мокрые ноги, и я очень хочу уйти. Но если лестница сломается под чужим ребёнком, раньше мы не доберёмся.

Она передала сына старику на табурете и встала у лестницы. Марк вернул паром за первыми пассажирами. Он взял не больше шести человек: женщину с лекарством, семью с маленьким ребёнком, старика с зонтом и мальчика, который держал на коленях корзину с котом.

Пока судно переправлялось, Вея помогала остальным составить вещи так, чтобы не загородить проход. Одна девушка, не выпуская из рук свёрнутый ковёр, спросила, можно ли провезти его следующим рейсом.

— Если он помещается, — сказала Вея.

— Все говорят оставить, но это не мой ковёр. Соседки. Она попросила забрать, если её не будет дома.

— Где она?

— Не знаю. Она пошла на работу к стене. Если я оставлю ковёр и она вернётся, как я объясню?

Вея помогла ей обвязать ковёр тонкой верёвкой, чтобы тот не развернулся на пароме. Девушка держала конец верёвки так крепко, что побелели пальцы.

На другом берегу женщина с лекарством сошла первой и поняла, что не знает, куда идти. Она стояла посреди пристани, растерянно глядя на улицу. Человек с ножом показал ей переулок и велел держаться стены. Ещё минуту назад он собирался отрезать эту дорогу; теперь объяснял, где не поскользнуться.

Марк вернулся. Мирен и Тим остались проверять крепления, пока переходила следующая группа. Вея уже собиралась шагнуть на паром, когда женщина с ковром окликнула её:

— Если увидите Нюру, скажите, что я забрала. Она у стены, в жёлтом платке.

— Скажу, если встречу.

Вея не стала обещать найти Нюру: у стены могли быть сотни людей. Она запомнила имя, жёлтый платок и то, как девушка придерживала ковёр локтем, чтобы он не упал на кота в корзине.

На другой стороне Тим показал ей узел.

— Держится.

— Я вижу. Хорошая работа.

Он выпрямился. Похвала застала его врасплох, но он быстро сделал вид, что ничего особенного не произошло.

— Только скажите это моей тётке. Она считает, что я умею завязывать исключительно неправильные узлы.

— Вероятно, ты демонстрировал ей только их.

Мирен забрал ремень: Марк заменил его канатом из своего запаса. Женщина с ребёнком продолжала считать людей у лестницы, и человек с ножом теперь держал поручень. Ни тот ни другой не попросил Вею и её спутников остаться. У каждого появилась работа, с которой они могли справиться сами.

У основания дамбы возвышалась Стена Доли — гладкая плита, составленная из сотен медных пластин. На каждой стояло имя. Под ними была ещё одна строка: годы, месяцы или дни. Люди отдавали городу то, что могли: год памяти, способность узнавать голоса, вкус сладкого, иногда просто время жизни. Сильнее всего держали дамбу добровольные долги. Насильственные тоже держали, но требовали всё больше воды и в конце концов ломали стену изнутри.

Это было первым правилом, которому учили хранителей. Вторым было: нельзя отдавать чужое.

Вея остановилась перед плитой. Ряд пластин внизу почернел. Над ними вода просачивалась сквозь камень тонкими нитями.

— Здесь сухо должно быть, — сказал Тим.

— Было утром, — ответил Мирен.

У стены работала женщина в красном плаще. Она прикладывала ладонь к каждой пластине, и от её руки расходился золотистый свет. Несколько стражников держали позади неё натянутую сеть — если пластина сорвётся, её нельзя было ловить руками.

— Мы нашли источник? — спросил Мирен.

— Нашли десять, — сказала женщина. — И ещё двадцать найдём, если дадите время. Которого у нас нет.

У неё был хриплый голос и седая коса, переброшенная через плечо. Вея узнала главную хранительницу Севу Ард: та когда-то приходила в школу и рассказывала детям, как разговаривать с морем, если упадёшь за дамбу.

Не обещайте ему ничего, говорила она. Даже если оно будет очень вежливым.

— Стена теряет имена, — сказала Сева. — Не пластины. Имена под ними. Посмотрите.

Она отступила от одной из пластин. На меди значилось: ГОРДАН, СЫН ЭЛЬ. Вея провела пальцем в воздухе над буквами. Обычно за надписью ощущался вес: не тяжесть, а чьё-то присутствие, как от человека, который стоит за дверью. Здесь не было ничего.

— Он умер? — спросила она.

— Три года назад. Но его долг должен был держаться ещё семь. Мы связались с семьёй: они помнят его лицо, его голос, как он ел суп и обжигал язык. Никто не помнит его имени. Только запись.

— Кто-то вынул его из стены.

— Кто-то или что-то. Сможете восстановить?

Вея посмотрела на ряды меди. Десятки пластин темнели прямо у неё на глазах. Она могла вернуть одно имя, если семья помнила человека достаточно хорошо. На это ушёл бы день, иногда неделя. До прилива оставалось меньше четырёх часов.

— Нет, — сказала она. — Не все.

Сева не стала уговаривать. Это Вея оценила.

— Но могу найти место, откуда начали вытягивать, — добавила она. — Нужна чистая вода и горсть соли.

Тим снял с плеча сумку. У него всегда была соль: на случай если учительница в спешке забудет свою. Вея не раз говорила, что он делает это зря. Сейчас решила промолчать.

Они смешали соль с водой в глиняной чаше. Вея опустила туда медную дощечку Миры. На поверхности сразу появилась рябь и побежала к стене.

— Не надо, — сказал Мирен.

Она обернулась. Он впервые выглядел испуганным.

— Вы знаете, что это за дощечка?

— Подозреваю. Если я прав, она связана не с дырой в стене. Она связана с тем, что за стеной.

— И что там?

— Не вода.

Он протянул руку. Вея увидела на его запястье свежую повязку, под которой проступало красное. В эту секунду чаша треснула. Солёная вода хлынула по камням, добралась до стены и исчезла в щели между плитами.

Город вздохнул.

Так Вея назвала звук позже. Сейчас он был слишком большим для названия: скрип домов, шелест канатов, голоса людей, остановившиеся на полуслове. Из стены выдавило медную пластину. Она ударилась о сеть, прожгла в ней дыру и упала к ногам Тима.

Мальчик нагнулся.

— Не трогай! — крикнули одновременно Вея и Мирен.

Тим замер. На пластине не осталось ни одной буквы. Она была гладкой и блестящей, как зеркало. В отражении Вея увидела себя, Тима и Мирена. А за ними — четвёртую фигуру, женщину в длинном мокром платье.

Вея резко обернулась. Никого.

— Вы видели?

— Да, — сказал Мирен.

Сева уже поднимала колокол тревоги. По её знаку стражники повели людей от стены. Вея снова посмотрела в медь. Женщина в отражении стояла ближе. Лицо скрывали мокрые волосы, но левую руку она прижимала к груди, как Мира после детского перелома.

— Это она.

— Это может быть кто угодно, — сказал Мирен. — Стена показывает то, чего вы ждёте.

— Вы видите её?

— Вижу женщину.

— Как она держит руку?

Мирен помедлил.

— Левую прижимает к груди.

Вея подняла пластину прежде, чем он успел её остановить. Холод прошёл сквозь кожу. Женщина в отражении подняла голову.

Это было лицо Миры — старше, чем в последний раз, с тонким белым шрамом у виска. Губы её двигались. Звука не было, но Вея прочла: «Не верь ему».

Пластина раскололась пополам. Из трещины хлынула вода, тёмная и густая. Вея выронила медь. Стражники потащили её назад, но она вырвалась и схватила один осколок. На нём осталась только часть лица: глаз и мокрая прядь.

Мирен не пытался отнять осколок. Он смотрел на стену, где между плитами уже открылась щель шириной в ладонь.

— Нам нужен новый долг, — сказал он Севе. — Сейчас.

— Добровольцев нет на месте. Всех увели.

— Я отдам свой.

— Ты уже отдал достаточно.

— Стене всё равно.

Сева побледнела.

— Мне нет.

Вея поняла по их голосам, что спор старый. Он закончился ещё до того, как она его услышала. Мирен достал из ножен короткий нож, приложил лезвие к ладони и сделал неглубокий разрез. Кровь упала на камень. Он произнёс своё полное имя и добавил:

— Один год. Добровольно.

Из стены потянулся звук, похожий на шорох страниц. Кровь растеклась по шву и исчезла. Щель начала закрываться.

Мирен опёрся о камень. Сева схватила его за плечо, но он отстранился. На его лице не появилось новых морщин; плата работала иначе. Год не исчезал из тела сразу. Он исчезал из будущего, и узнать, какой именно, было нельзя.

— Сколько раз? — тихо спросила Вея.

— Достаточно, — ответил он.

У неё в руке холодел осколок. Из него на камни капала вода, хотя он был сухим.

Глава 3. те, кого помнят

Сева отвела их в караульную под стеной. Внутри пахло известкой и крепким чаем. На столе лежала карта города, утяжелённая по углам ракушками. Вея знала, что две из них пустые, а в третьей живёт маленький краб: в детстве она ходила сюда с Мирой и тайком кормила его хлебными крошками. Теперь краба не было. Ракушку использовали как пепельницу.

Мирен сел, пока Сева перевязывала ему ладонь. Он терпел молча, что, как заметила Вея, не означало без боли. Его плечи оставались напряжёнными до тех пор, пока Сева не завязала узел.

— Расскажи ей, — сказала хранительница.

— Что именно?

— То, ради чего ты пришёл.

Мирен достал из внутреннего кармана сложенный лист. Бумага была старой, края запаяны воском. Он осторожно развернул её на карте. Это была копия записи из реестра: дата прорыва, номера постов, фамилии служащих. Напротив имени Миры стояла пометка «переведена».

— Куда? — спросила Вея.

— Место назначения не указано.

— Вам могли принести любой лист.

— Могли. Поэтому я проверил почерк писаря и состав чернил. Запись сделана в ту ночь.

— А потом вам пришла в голову замечательная мысль найти меня.

— Потом исчез писарь.

Вея подняла глаза.

— Исчез или умер?

— Исчез. Из дома ничего не взяли. Его жена утверждает, что он ушёл покупать яблоки. Это было шесть дней назад.

— Почему вы не пошли ко мне сразу?

Мирен посмотрел на Севу. Та поправила ракушку на углу карты, хотя та и так лежала ровно.

— Потому что я не знал, кому можно доверять, — сказал он.

— А сейчас знаете?

— Нет. Но сегодня утром кто-то выкупил ваш адрес у городского писаря. Мне сообщили об этом раньше, чем успели сообщить покупателю.

— Зачем моему адресу покупатель? Мастерская открыта всем.

— Он искал не мастерскую. Он искал сестру Миры.

Вея подумала о водолазе, который принёс дощечку. Он назвался Кетом, взял обычную плату и ушёл, не выпив предложенного чая. Она запомнила его руки: чистые ногти, никаких трещин от соли. Может быть, он не был водолазом вовсе.

— Он хотел, чтобы я прочла имя.

— Похоже на то.

— И подождал, пока я прочту, прежде чем выстрелить.

— Либо стрелял другой человек. Мы пока не знаем.

В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась, и внутрь вошёл стражник с медной пластиной в руках. Он держал её через сложенное одеяло; от мокрой шерсти поднимался пар.

— Хранительница, у нас спор у третьего ряда. Родственники не дают снимать пластину.

— Почему её снимают? — спросила Сева.

— Имя почернело. Старший велел убрать все пустые до следующего прилива.

— Я такого приказа не давала.

— Он сказал, что приказ из палаты.

Мирен встал.

— Какой старший?

— Осип. Он у южной лестницы.

Сева взяла пластину за угол. Медная поверхность была тёплой; имя ещё читалось, хотя между буквами пролегали тёмные трещины: «Елена, дочь Петра». Ниже мелко значилось: «Два года голоса. Возвращение — весной десятого года».

— Почему вы держите её? — спросила Вея.

— Она упала, когда Осип начал спорить с родственниками. Я поднял, чтобы на неё не наступили.

— Вы касались меди?

Стражник показал ладони. Они были красными до запястий.

— Через одеяло, как учили.

Сева внимательно осмотрела его руки и кивнула.

— Пойдёмте.

Вея не хотела уходить из комнаты, где наконец начали говорить о Мире. Но пластину принесли от стены, и если у Севы есть возможность остановить снятие имён, она должна это сделать. Вея пошла за ней; Тим взял со стола чашку с водой, а Мирен — чистую ткань.

Третий ряд находился под низкой аркой. Здесь было темнее, чем на открытой площадке. У стены стояли четверо стражников и пожилая женщина в дорожном плаще. Рядом с ней мальчик лет десяти держал деревянный ящик. Женщина широко расставила ноги, загораживая лестницу, и не позволяла пройти высокому мужчине с папкой.

— Она не умерла, — говорила женщина. — Я вчера видела её на площади.

— Никто не утверждает, что умерла, — ответил мужчина. — Имя не держится. Мы перенесём пластину в хранилище.

— А как она найдёт свой голос весной, если вы унесёте её имя?

— По квитанции.

— Квитанция сгорела, когда печь упала. Я вам это сказала.

— Для восстановления нужна копия.

— Где её взять?

— В палате.

— Я вчера ходила. Мне сказали, что приём закрыт из-за воды.

— Приём будет открыт после проверки.

— А если она до проверки забудет, что отдала голос? Кто тогда пойдёт за копией?

Мужчина раскрыл папку и вытащил лист с печатью. Сева не взяла его.

— Осип, кто велел снимать пластины?

— Распоряжение за подписью заместителя. Вот.

Сева всё же прочла. Мирен наклонился через её плечо; лицо его осталось спокойным, но он переспросил номер приказа. Осип назвал номер и дату.

— Здесь сказано «подготовить к снятию», — заметил Мирен. — Не «снять».

— Разница для стен невелика.

— Для людей велика, — сказала женщина.

Осип посмотрел на неё так, словно собирался объяснить очевидное. Потом увидел Севу и передумал.

— Четыре пластины пусты. Если оставить их, вода пойдёт по креплениям. Я отвечаю за участок.

— Вы отвечаете за участок, — согласилась Сева. — А я за то, чтобы вы не сняли то, что ещё держится. Где остальные три?

Стражник показал на ящик у стены. Вея подошла и увидела три медных прямоугольника, переложенных грубой тканью. На одном ещё можно было разобрать конец имени, на другом выступала только дата, третий был гладким. Ящик намок изнутри.

— Их нельзя складывать вместе, — сказала она. — Если следы смешаются, вы не определите, какая пластина кому принадлежала.

Осип пожал плечами.

— Если имён нет, какая разница?

— Такая же, как между тремя ключами, у которых стёрты номера. Вы же не выбросите их все, пока не проверите замки.

— Если дом горит, я не буду перебирать ключи.

— А здесь ещё не горит, — сказала Сева. — Ткань отдельно для каждой. Подпишите место на стене и время снятия.

Осип открыл рот, но Мирен уже протянул стражнику чистую ткань. Вея достала из сумки карандаш и помогла разметить обёртки. Она не читала память с пластин: для этого пришлось бы узнать, кому они принадлежали и согласен ли этот человек. Пока достаточно было сохранить различия.

Мальчик с ящиком подошёл к Вее.

— А эту вернут? — Он указал на пластину Елены.

— Мы попробуем закрепить её там, где она была.

— А если она снова упадёт?

— Тогда придётся искать другой способ.

Он помолчал.

— Мама говорит, что голос вернётся сам, когда закончится срок. А бабушка говорит, что надо петь возле стены, иначе он не найдёт дорогу.

— И кто прав? — спросила Вея.

— Я не знаю. Поэтому пою.

Он сказал это с достоинством и тут же покраснел. Вея отвела глаза, чтобы не заставлять его краснеть сильнее.

— Когда я была маленькой, моя мама оставляла для возвращающихся воспоминаний чашку воды, — сказала она. — Иногда мне казалось, что это помогает. Иногда я просто была рада, что она сидит рядом.

— А голос может утонуть?

— Думаю, нет. Но я не слышала обо всех голосах на свете.

Женщина подошла к ним.

— Я Агата, мать Елены. А это её сын Стас. Дочь работает у хлебной печи. Она не может прийти сейчас: хлеб нельзя оставить.

— Пластина ещё связана с ней, — сказала Сева. — Мы закрепим её обратно и проверим после прилива. Но мне понадобится поговорить с Еленой, когда она освободится.

Агата крепче запахнула плащ.

— Вы не заберёте ещё что-нибудь?

— Нет.

— В прошлый раз нам тоже сказали, что за два года голоса будет достаточно. А потом она перестала слышать, как поёт сын.

Сева посмотрела на Стаса. Мальчик опустил глаза.

— Она слышит другие звуки? — спросила Вея.

— Всё слышит. Стук, речь, музыку у соседей. Только когда он поёт, говорит, что видит, как двигаются губы, а звука нет.

— Это началось сразу после залога?

— Через несколько дней.

Сева провела пальцами над пластиной. Её рука остановилась над словом «голоса».

— Договор могли записать неточно. Есть разница между своим голосом и голосом, который человек слышит как свой дом. Если она отдала второе...

— Она отдала первое, — сказала Агата. — Я стояла рядом. Она сказала: «Возьмите мой голос, чтобы сын не остался без крыши». Слово «дом» говорила про крышу. Не про песню.

Мирен попросил у Осипа копию записи. Тот нахмурился, но пролистал папку и вынул лист.

— Здесь стоит «голос, связанный с домом». Сама так подписала.

— Не сама, — сказала Агата. — Она к тому времени уже не могла говорить. Вы записали и показали ей только место для подписи.

— Она могла прочесть.

— Могла. И читала. Но в вашей копии три строки, а в её было две.

Осип пожал плечами.

— Восемь месяцев прошло. Вы могли забыть.

Агата посмотрела на него прямо.

— Могла. Поэтому я не прошу верить мне на слово. Покажите её лист.

— Он в палате.

— Когда откроется приём?

— После проверки.

— Мы уже это слышали, — сказал Стас.

В его голосе не было детской обиды; он повторил слова, которые взрослые произносили друг другу, когда разговор начинал ходить по кругу. Мирен попросил разрешения взять лист. Осип протянул его с явной неохотой.

Вея посмотрела на записи. Подпись Елены стояла внизу, а строка про дом была тесно вписана над ней. Чернила в этой строке казались темнее, хотя при слабом свете разницу легко было принять за тень.

— Надо смотреть на дневном свету и сравнить с оригиналом, — сказала она. — Я не могу сейчас сказать, добавили ли это позже.

— Вы можете сделать отметку о споре? — спросила Агата Мирена.

— Могу. Но это не отменит договор автоматически.

— Я не просила автоматически. Я прошу, чтобы они не сказали потом, будто я молчала.

Мирен достал карандаш. Осип не хотел отдавать ему папку, и тогда Сева положила ладонь на обложку.

— Он пишет при мне.

Мирен записал дату, слова Агаты и то, что оригинал требуется сверить с копией. Прочёл запись вслух. Агата поправила: не «через несколько дней», а «не позднее третьего дня». Он внёс исправление. Затем оторвал чистую полоску от своего листа, переписал ту же запись и отдал ей.

— Ваш экземпляр.

— Подпишите.

Он подписал. Агата долго смотрела на имя, потом сложила полоску и убрала в ящик Стаса.

— Я ведь могу петь маме без стены, — сказал мальчик. — Если она не слышит, я напишу слова.

— Можешь, — ответила Вея.

— А если я забуду слова?

— Тогда придумаешь другие.

— Мама любит именно эту песню.

— Тогда кто-то может записать её вместе с тобой. Чтобы слова оставались у вас, пока она не сможет их услышать.

Стас открыл ящик. Внутри лежали карандаш, кусок хлеба и длинная полоска бумаги, сложенная гармошкой. Он развернул её и показал неровные строки. Некоторые слова были перечёркнуты, рядом стояли новые.

— Я уже записываю. Только бабушка помнит один конец, а я другой.

— Значит, оба конца можно оставить, — сказала Вея.

— А если правильный только один?

— Тогда, когда мама услышит, спросите у неё. А пока у песни будет два конца.

Агата улыбнулась впервые за весь разговор. Она быстро спрятала улыбку, но Стас успел заметить.

Работа у стены продолжалась. Сева велела вставить пластину Елены в прежнее гнездо. Стражники закрепили её новыми скобами, не касаясь голой медью. Под одной скобой Вея заметила тонкий белый налёт. Она попросила оставить крошку на ткани и показала Севе.

— Это соль? — спросил Тим.

— Похоже, — сказала Вея. — Но не знаю, откуда она взялась.

— Она бывает на креплениях после брызг, — ответила Сева. — И бывает, когда имя пытаются вынуть.

— Вы могли бы отличить одно от другого?

— Иногда. Но сейчас весь участок мокрый.

Она ссыпала крошку в маленький бумажный пакет и написала на нём номер гнезда. Вея заметила, что хранительница, как и Агата, не выбросила то, в чём пока не было ясности.

Осип закрыл папку.

— Если при следующем приливе вода пойдёт через это крепление, мне придётся снимать пластину.

— Если вода пойдёт через крепление, сначала зовите меня, — сказала Сева.

— А если вас не будет?

— Тогда оцените опасность и запишите, что сделали и почему. Я не прошу вас ждать, пока люди утонут.

Он выглядел удивлённым: возможно, ожидал запрета, против которого можно было бы возразить. В ответе Севы оставалась ответственность, от которой не спасал ни приказ, ни печать.

Стас потянул Агату за рукав. От верхней улицы доносился запах свежего хлеба.

— Мама скоро закончит смену.

— Тогда иди к ней. Я догоню.

— Я хочу, чтобы ты шла со мной.

Агата подхватила ящик, но мальчик забрал его обратно.

— Он не тяжёлый.

— Я знаю. Я просто хотела помочь.

— Тогда несём вместе.

Они взяли ящик за разные ручки и пошли к лестнице. У первой ступени Стас обернулся к Вее:

— Я напишу оба конца.

— Хорошо.

Когда они ушли, Сева задержала Осипа ещё на минуту. Вея не расслышала разговора. Мирен стоял рядом со стеной, осторожно разминая пальцы перевязанной руки.

— Вы знали про такие договоры? — спросила она.

— Знал, что формулировки бывают сложными.

— Это мягкое слово.

— Да. Я привык к нему, потому что оно помещается в отчёт и не требует объяснять, кому стало плохо.

— А теперь?

— Теперь придётся искать другие слова.

Он сказал это без просьбы о сочувствии. Вея подумала об Агате, которая восемь месяцев пыталась добиться сравнения двух листов. Один взгляд на печать заставлял людей верить в документ больше, чем в собственные глаза. Именно поэтому работа с бумагой была опасной: исправить ошибку в тексте было легче, чем вернуть человеку уверенность, что ошибка действительно была.