Город на живом море

Диана Эверли

Город на живом море

Город на живом море

Роман

Глава 1. имя в соли

В день, когда море вернуло Вее имя её сестры, рыбы плыли по улице против течения.

Они шли упрямой серебряной стаей сквозь воду, оставшуюся после прилива, обходили тележки с водорослями и сворачивали к лестнице Рынка Молчания. Мальчишки ловили их корзинами, пока дежурный хранитель не ударил колоколом: рыбу, пришедшую с внешней стороны дамбы, трогать запрещалось. В каждой жабре мог застрять чужой голос.

Вея стояла у окна мастерской и наблюдала, как одна из рыб бьётся в сетке. Колокол звонил четвёртый раз, но мальчишка не отпускал добычу. Он был босой, в куртке с рукавами разной длины; с таким видом не слушают колоколов, потому что дома ждут голодные.

— Вынь, — сказала Вея ученику.

Тим поднял голову от стола.

— Что?

— Рыбу из сетки. И отнеси ему хлеб. Он с утра в воде.

— Если хранитель увидит, что я к ней прикоснулся...

— Возьми щипцы для угля. А если в ней голос, пусть скажет спасибо.

Тим поворчал, но выбежал. Вея снова посмотрела на свёрток, принесённый ей утром водолазом. Соль на мешковине не высохла, хотя свёрток лежал возле печи с рассвета. Такое случалось с вещами из глубокой воды: море ещё не решило, отдать их или вернуть себе.

Она развернула ткань. Внутри находилась медная дощечка с шестью круглыми отверстиями. Когда-то в них вставляли стеклянные бусины, чтобы отличать одну дощечку от другой на ощупь. Теперь в отверстиях лежала тьма, густая, как чернила.

Имя на меди стёрли. Вея видела следы ножа: быстрые, сердитые полосы. Но под ними оставалась тонкая борозда, прорезанная первой рукой. Извлечь написанное не составляло труда. Вопрос был в том, стоило ли.

Её мать говорила: всякое возвращённое имя открывает дверь. Прежде чем повернуть ключ, посмотри, кто ждёт по другую сторону.

Мать давно умерла, но её голос Вея слышала чаще собственного. За это ей не нужно было платить морю: только помнить.

Кто-то осторожно постучал в дверь мастерской. Вея накрыла дощечку мешковиной прежде, чем успела подумать зачем. На пороге стояла девочка с мокрыми волосами и свёртком под мышкой. Её плащ был слишком велик, застёгнут на одну пуговицу и перевязан бечёвкой.

— Вы ещё принимаете? — спросила она.

— Смотря что нужно.

— Спасти книгу.

Девочка положила свёрток на край стола. Из ткани потекла вода. Внутри лежала небольшая книга в синем переплёте; страницы распухли, между ними застряли песок и длинная зелёная водоросль.

— Откуда она?

— Из нашей кухни.

— В кухне водоросли?

— Сегодня да. Вчера было сухо.

Вея раскрыла книгу. На внутренней стороне обложки карандашом был нарисован круглый дом с трубой, а у двери — человек размером почти с крышу. Лицо ему не нарисовали. Дальше шли записи: даты, имена, суммы, несколько коротких замечаний. Домовая книга или семейная тетрадь.

— Когда намокла?

— Ночью. Я проснулась, а она плавает возле кровати. Я выловила и положила на печь. Мама сказала, что печь разожжёт, и я принесла вам.

— Правильно сделала. На горячей печи страницы слипнутся.

— Вы сможете её починить?

— Постараюсь. Мне нужно знать, кто хозяин и что в ней важнее всего сохранить.

Девочка указала на рисунок.

— Это я рисовала.

— Значит, ты одна из хозяев. А остальные?

— Мама. Брат. И ещё...

Она остановилась. Вея ждала, не подсказывая. Девочка провела пальцем по мокрой обложке.

— Ещё кто-то есть. Мама каждое утро ставит четыре чашки. А потом одну убирает. Я спросила, почему, а она сказала, что привыкла.

Книга лежала между ними. Вода собиралась у корешка. Вея взяла чистый нож, осторожно отделила первые страницы и вложила между ними тонкую сухую бумагу.

— Как тебя зовут?

— Зоя.

— Зоя, если я найду в книге имя, которое вы не помните, кому рассказать?

— Мне.

— А мама согласна, чтобы ты принесла её?

— Я ей сказала, что пойду.

— Что она ответила?

— Сказала, не трать последние деньги. А я деньги не трачу, у меня их нет.

Вея посмотрела на неё поверх очков.

— Ты умеешь отвечать точно на вопрос, который тебе не задавали.

— Мама тоже так говорит.

— Твоя мама права. Сколько тебе лет?

— Двенадцать.

— Книгу можно просушить. Это займёт время. Но прежде чем читать ваши записи, мне нужно разрешение взрослого, которому она принадлежит.

Зоя нахмурилась.

— Если мы будем ждать, она испортится.

— Поэтому я начну сушить сейчас. А читать не буду, пока не договоримся.

— А если имя само попадётся вам на глаза?

— Такое может случиться. Я не буду его искать и никому не расскажу без вашего разрешения.

Девочка постояла, обдумывая это различие.

— А рисунок вы сохраните?

— Он карандашный, ему вода повредила меньше. Если не тереть, должен остаться.

— Хорошо. Я приведу маму.

Она направилась к двери, но вдруг остановилась и вернулась.

— На четвёртой чашке отколота ручка. Папа говорил, что её нельзя выбрасывать, потому что из неё вкуснее чай.

— Значит, четвёртая чашка папина?

— Папа пил из жёлтой. А из этой кто-то другой. Он про неё говорил, когда я была маленькой.

Зоя ушла, оставив за собой след мокрых ног. Вея подложила под книгу ткань, отделила ещё несколько листов. На одном виднелся отпечаток чашки, обведённый карандашом. Она отвернула страницу текстом вниз, чтобы не читать случайно, и поставила поверх деревянную рамку для просушки.

С улицы донёсся звон колокола. Вея посмотрела в окно. Мальчишка с сетью отступал от Тима, прижимая к груди рыбу. Тим держал перед собой щипцы и, судя по выражению его лица, объяснял, почему они не предназначены для того, чтобы пугать людей. Объяснение не производило впечатления.

Вея пошла к двери. Она могла бы окликнуть ученика, но тогда пришлось бы оставить мастерскую открытой. Медная дощечка лежала под тканью в нескольких шагах от окна. Никто ещё не знал, что на ней, кроме водолаза и её самой. Вероятно.

Из переулка показался человек в тёмной шапке. Он остановился у противоположной стены и стал завязывать шнурок. Сначала Вея не обратила на него внимания. Потом заметила, что ботинок на его ноге без шнурков: застёжка была сбоку.

Он поднял голову. Вея сделала вид, что смотрит на рыбу, и закрыла дверь.

Мастерская была маленькой: стол для работы, печь, полки, узкий шкаф у задней стены. Спрятать дощечку по-настоящему здесь было негде. Она положила её под деревянную рамку, рядом с мокрой книгой, и подвинула сверху коробку с бумагой. Получилось слишком заметно. Тогда она убрала коробку и поставила вместо неё чашку с высохшими кистями. Никто не стал бы искать медь под кистями, если не видел, как она туда попала.

В дверь постучали снова. На этот раз два коротких стука, потом пауза.

Вея взяла нож для бумаги.

— Открыто? — спросил женский голос.

Это была Зоя с матерью. Женщина выглядела моложе, чем Вея ожидала; на щеке краснел след от горячей печи, а в волосах застряла мука. Она держала дочь за плечо, но не сжимала пальцы.

— Простите, что без предупреждения. Меня зовут Ирина. Зоя сказала, вы хотите разрешения.

— Я уже начала сушить книгу. Если не возражаете, продолжу.

— Не возражаю. Она рассказала и про имя.

Ирина посмотрела на тетрадь. Взгляд её задержался на рисунке, и она тихо спросила:

— Я тоже нарисована?

— Ты была в доме, — ответила Зоя. — А это я, когда выросла.

— Такая высокая?

— Чтобы достать крышу, если она загорится.

Ирина усмехнулась, но тут же прикрыла рот ладонью. Вея придвинула им табурет; Ирина не села.

— Мы раньше держали лавку у канала, — сказала она. — Муж умер четыре года назад. После этого я разбирала бумаги и нашла расход на четвёртого человека: сапоги, еда, плата за обучение. Я думала, он помогал кому-то из родни. Но родственники не знают кому.

— Вы хотите, чтобы я прочитала записи?

— Хочу понять, кого мы забыли. Но Зоя говорит, вы читаете не только написанное.

— Иногда вещь удерживает след того, что с ней происходило. Я могу увидеть отрывок, если он сохранился. Не все отрывки принадлежат хозяину вещи, поэтому я сначала спрашиваю.

— Вы можете увидеть что-то, чего я не хочу показывать дочери?

— Да.

— Тогда без неё.

Зоя вскинула голову.

— Я же принесла!

— Я знаю. И спасибо. Но если мы найдём чью-то тайну, мы не вправе решать за него, кому её рассказывать.

Девочка открыла рот, затем отвернулась к окну. Вея вспомнила себя в её возрасте: как взрослые отправляли её из комнаты, обещая объяснить позже, и как редко это «позже» наступало.

— Мы можем договориться, что я сначала расскажу маме, что увидела, — предложила она. — А потом вы обе решите, как с этим быть. Если мама сочтёт, что какая-то часть не для тебя, она хотя бы скажет тебе, почему.

Ирина посмотрела на дочь.

— Скажу. Даже если ты рассердишься.

— Я уже рассердилась.

— Тогда скажу, даже если ты рассердишься ещё больше.

Зоя села на табурет и скрестила руки.

— Я подожду снаружи.

— На лестнице. Не у воды, — сказала Ирина.

— Я знаю.

Когда дверь закрылась, Ирина не сразу подвинула книгу к Вее.

— Если там будет написано, что у меня была ещё одна дочь или ещё один сын... Я не знаю, что буду чувствовать. Я всё утро думала, что мне страшно узнать. Но, может быть, мне страшно, что я прочту имя и ничего не почувствую.

— Так бывает, — сказала Вея. — Имя не всегда приводит воспоминание за руку.

— А если не приводит, что с ним делать?

— Оставить рядом. Иногда человек сначала узнаёт факты, а чувство приходит позже. Иногда не приходит. Это не делает его равнодушным.

Ирина кивнула и положила ладонь на обложку.

— Хорошо. Можно смотреть.

Вея налила чистой воды в неглубокую чашу и добавила несколько крупинок соли. Вода стала мутной, затем снова прозрачной. Она не опускала книгу в чашу: мокрым страницам хватило и ночи в затопленной комнате. Вместо этого она коснулась воды углом листа, где чернила уже расплылись.

— Если я скажу остановиться, вы остановитесь? — спросила Ирина.

— Сразу.

На воде появились не буквы, а тени: край стола, рука с ложкой, полосатое полотенце. Вея увидела маленькую комнату с окном на канал. Четыре чашки стояли близко друг к другу, а пятая была перевёрнута на полке. У стола кто-то смеялся. Звука Вея не слышала, только видела, как движутся плечи женщины в красной кофте.

— Я вижу кухню, — сказала она. — Чашки на столе. Женщину в красном. Вы её узнаёте?

— У меня была красная кофта.

— Волосы заплетены в две косы.

— Тогда не я. У меня никогда не было длинных волос.

Тень повернулась, но вместо лица на воде проступила рябь. Вея подняла край листа. Капля сорвалась в чашу и разбила изображение.

— Больше пока не видно.

— Попробуйте ещё.

— Сначала нужно просушить страницу. Иначе она расползётся.

Ирина посмотрела на дверь. Из-за неё доносился голос Зои: девочка спорила с кем-то на улице, защищая свою лестницу как территорию, которую ей доверили.

— Красную кофту я помню, — сказала Ирина. — Не помню женщину. Она оставалась у нас на ночь, а утром я складывала кофту на спинку стула. Мне казалось, я приготовила её для себя. Но она всегда была мне велика.

Вея записала описание на отдельном листе и протянула его Ирине.

— Это ваше. Книгу лучше забрать сейчас: положите её на доску в сухом месте, переложите страницы чистой бумагой и меняйте бумагу, когда она намокнет. Только не кладите рядом с печью.

— У меня нет денег заплатить сегодня.

— Сейчас не нужно.

— Тогда я принесу хлеб.

— Договорились.

Вея переложила книгу на лёгкую доску и показала Ирине, как удерживать её, чтобы страницы не слиплись. Ирина взяла доску обеими руками и вышла на лестницу. Зоя сразу спросила, что они нашли. Мать присела рядом с ней, чтобы говорить на одном уровне. Вея не прислушивалась, но услышала, как девочка сказала:

— Красная кофта в сундуке. Мы хотели отдать её соседке на тряпки.

— Пока не отдадим, — ответила Ирина.

— А вдруг хозяйка вернётся и замёрзнет?

— Тогда у неё будет кофта.

Они ушли вместе. Вея вернулась к столу. Рядом с чашей осталось несколько песчинок, выпавших из книги. Одна блестела слишком ярко. Она подняла её иглой: не песок, а крошечный обломок стекла, с одной стороны чёрный, с другой медный. Наверное, попал в дом с водой. Вея положила его на отдельный листок: спрашивать, откуда осколок, следовало уже у Ирины, а не у моря.

На улице снова позвонил колокол. Человек в тёмной шапке исчез. У окна мелькнул Тим; мальчишка с сетью теперь стоял рядом с ним и, похоже, наконец позволил достать рыбу.

Вея вернулась к медной дощечке. Та осталась тёплой под мешковиной, хотя в мастерской было прохладно. Она сняла с руки кольцо матери, положила его рядом с чашей и на минуту закрыла глаза. Старая привычка перед работой: дать памяти затихнуть, чтобы не принять собственную догадку за чужой след.

Когда она открыла глаза, в круглом отверстии на дощечке скопилась вода. Капля дрожала, не вытекая. Вея наклонила медь. Капля осталась на месте.

— Ты пришла из глубокой воды, — сказала она. — Но кто тебя принёс на самом деле?

Разумеется, дощечка не ответила. Вещи не разговаривали так, как разговаривают люди. Они давали сопротивление под пальцем, меняли температуру, иногда показывали образ, которому ещё предстояло найти смысл. Вея умела ждать. Это было единственное, чему мастерская научила её раньше, чем чтению.

Она приготовила иглу.

Она насыпала на дощечку щепотку сухой соли, взяла серебряную иглу и начала проводить остриём по царапинам. Игла дрогнула на первом знаке. Соль потемнела.

М. И. Р.

Вея перестала дышать.

Имён, начинающихся так, в городе были сотни. Она знала это и всё равно отложила иглу, как будто та успела обжечь пальцы. Потом взяла снова.

М. И. Р. А.

Мира. На последней букве соль стала мокрой. Дощечка была тёплой.

Восемь лет назад сестра исчезла на Южной дамбе. Вея искала её во всех списках погибших, в больницах, на пристанях, куда прилив приносил людей без памяти. В четвёртую зиму она поняла, что ищет уже не Миру, а разрешение перестать искать. Такого разрешения никто не дал.

Она перевернула медь. На обороте ножом было вырезано: НЕ ОТКРЫВАЙ СЕДЬМЫЕ ВОРОТА.

Слова проступили не сразу. Каждая буква темнела медленно, будто кто-то писал их с другой стороны стола.

— Седьмых ворот нет, — сказала Вея вслух.

Медная пластина осталась тёплой.

Снаружи раздался визг. Тим влетел в мастерскую, хлопнув дверью так, что с полки упала баночка с гвоздями.

— За мной идут.

Он держал щипцы, а между ними — рыбу. Её тело обмякло, рот открывался и закрывался. Изо рта доносился негромкий человеческий смех.

— Я же просила отпустить.

— Я отпустил. Она вернулась. Три раза.

За окном мелькнули тёмно-синие плащи. Стража дамбы.

Вея схватила мокрую мешковину и накрыла дощечку. Запоздало: на ладони уже остался соляной след, буква М. Когда она потёрла кожу, след проступил ярче.

В дверь постучали трижды. Не сильно, но так, будто знали: им откроют.

На пороге стоял человек без плаща. Его серый мундир был застёгнут до горла; на левом рукаве блестела застёжка в виде замкнутого кольца. Должник видел такую перед конфискацией, хозяин мастерской — перед описью, а тот, кто пытался продать запрещённое имя, — перед тем, как исчезнуть из городских книг.

Вея не отступила, хотя Тим поспешно спрятал рыбу за спину.

— Сборщик долгов, — сказала она. — Вам не по адресу. Я плачу за воду в срок.

— Я не за водой. — Незнакомец посмотрел на её ладонь. — Вы получили предмет со дна Южного пролива.

У него были тёмные волосы, подстриженные небрежно, и бледный шрам на подбородке. Лицо запоминалось не красотой, а выражением усталого внимания: словно он привык замечать всё, что другие хотели скрыть, и не радовался этому умению.

— Водолазы приносят мне много предметов.

— Этот принадлежит Казённой палате.

— А до того принадлежал человеку.

— Возможно. Покажите.

Вея положила ладонь на край стола, прикрывая мешковину. Сборщик не двинулся с места. За его спиной на улице двое стражников остановили мальчишку с корзиной и осматривали его руки.

— У вас есть приказ? — спросила она.

Он достал сложенный лист. Печать была настоящей: волна и ключ. Вея не умела подделывать документы, но умела читать их достаточно медленно, чтобы увидеть пустоту между строк.

— Здесь не сказано, какой именно предмет вы ищете.

— Я ещё не видел его.

— Тогда не могу знать, ваш он или нет.

Тим сдавленно кашлянул. Рыба за его спиной засмеялась громче.

Сборщик перевёл на него взгляд.

— Её слышат и с улицы. Положите в воду, иначе она погибнет.

В голосе не было угрозы; хуже того, он оказался прав. Тим опустил рыбу в таз для промывки стекла. Вода забурлила, и смех оборвался. На поверхности появились слова, разбитые рябью:

МИРА ЖИВА.

Никто не произнёс их. Вея прочла раньше, чем поверхность успокоилась. Сборщик тоже. Он вынул из кармана маленький чёрный камень и бросил в таз. Вода вздрогнула; слова распались, как соль.

— Зачем? — Вея шагнула к нему.

— Чтобы их не увидели снаружи.

— Вы могли стереть её след.

— Если бы он был настоящим, камень ничего бы ему не сделал.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я его сделал.

Он сказал это так просто, будто речь шла о сапожном гвозде. Вея заметила тёмную пыль на его пальцах, а под ней — ожоги. Не все сборщики носили украшения своей должности ради красоты. Некоторые действительно работали с долгами.

— Кто вы?

— Мирен Вель. Мне поручено найти вашу сестру.

У Веи подогнулись пальцы. Буква на ладони побелела и исчезла.

— Восемь лет назад мне сказали, что она утонула.

— Восемь лет назад вам сказали многое. Я не утверждаю, что она жива. Только что кто-то хочет заставить вас в это поверить.

Рыба в тазу внезапно перевернулась брюхом вверх. Тим вскрикнул, но Мирен уже вынул камень. Рыба дёрнулась, ударилась о стенку и замерла.

— Отойдите от окна, — сказал он.

Стекло лопнуло, прежде чем Вея успела спросить почему. В мастерскую влетела тонкая стрела, пробила мешковину и вонзилась в стол. Там, где она коснулась меди, вспыхнул голубой огонь.

Вея ударила по пламени мокрой тряпкой. Ткань мгновенно почернела. На улице люди кричали и разбегались; кто-то звал стражу, хотя стража стояла совсем близко.

Мирен опрокинул таз на горящую дощечку. Огонь погас, оставив на столе круглый выжженный след.

— Рыба? — спросил Тим.

Вея подняла её с пола. Жабры больше не двигались. Она аккуратно положила рыбку на подоконник, где сохли морские травы. Смерть такой маленькой вещи вдруг показалась ей непоправимой, потому что за день ещё не случилось ничего, что можно было бы оплакать безопасно.

Мирен выдернул стрелу. Наконечник был стеклянным и пустым внутри.

— Кто-то знал, что вы прочтёте имя, — сказал он.

— Кто-то знал, что вы придёте.

— Да.

На миг они посмотрели друг на друга с одинаковым недоверием. Затем где-то под полом мастерской ударил колокол. Один раз. Второй.

Вея знала этот звук: тревога на внутренней стене дамбы. До прилива оставалось четыре часа.

Мирен повернулся к двери.

— Идите домой, — бросил он Тиму. — Уводите родных выше, к площади Часов.

— Я не оставлю её, — сказал мальчик.

— Он останется, — сказала Вея.

Она взяла дощечку. Под пальцами та была холодной; надпись на обороте исчезла. Но имя держалось крепко, будто его только что вырезали.

— Если вам нужна моя помощь, сборщик, вы расскажете мне всё, что знаете о сестре.

— Расскажу то, что могу доказать.

— Мне подойдёт и то, что не можете. Я сама решу, во что верить.

Колокол ударил в третий раз. Мирен посмотрел на неё с досадой человека, которому предложили спорить с пожаром.

— Тогда идите за мной. Если мы опоздаем к дамбе, спрашивать будет некого.

Глава 2. долг города

Дорога к Южной дамбе шла по мосткам над каналом. В обычный день Вея тратила на неё полчаса. Теперь навстречу двигалась толпа: носильщики катили тележки с мукой, женщины несли детей и узлы, старик толкал перед собой пустую коляску с раскрытым зонтом. Никто не бежал. В городе с детства учили: бегущий на мостках падает первым, а за ним падают остальные.

Тим держался рядом с Веей. Она отправила его к тётке, но он дошёл до угла, обогнул дом и догнал их.

— В мастерской нет никого, кому нужна эвакуация, — сообщил он.

— Кроме тебя.

— Я уже эвакуировался. С вами.

Мирен не вмешался. Он шёл впереди, показывая людям своё кольцо, и толпа нехотя расступалась. Один мужчина плюнул ему под ноги. Сборщик переступил через плевок, не обернувшись.

— Все вас так любят? — спросила Вея.

— Сегодня ещё приветливее обычного.

Она хотела ответить, но мостки содрогнулись. Из канала поднялся пузырь величиной с бочку и лопнул, оставив запах мокрого железа. Мимо них проплыла детская туфля. За ней — вторая, привязанная к первой шнурком.

В детстве Мира учила Вею завязывать узлы одной рукой. У неё получалось быстрее, и она никогда не смеялась над сестрой, когда та путала петли. Просто развязывала верёвку и начинала сначала. Воспоминание пришло без предупреждения, как приходит боль в зажившей ране при перемене погоды.

— Почему Палата ищет Миру? — спросила Вея.

— Она работала на дамбе в ночь прорыва.

— Переписчицей. У неё не было доступа к воротам.

— К воротам — нет. К реестру имён — был.

— Она не могла украсть имя.

— Я не говорил, что украла.

— Вы только пришли ко мне со стражей и приказом.

— Приказ нужен был, чтобы успеть раньше тех, кто стрелял. Насчёт стражи я ошибся: с ней нас заметили.

Он произнёс последнее без попытки оправдаться. Это раздражало сильнее, чем оправдание: Вея уже приготовилась спорить.

На следующем перекрёстке мостки расширялись в площадку перед паромной пристанью. Там стояла очередь из людей с узлами и клетками. Паром, плоский и широкий, был привязан к столбу; лодочник укладывал на нос мешки с песком.

— Почему вы не отходите? — спросил Мирен.

Лодочник поднял голову. Лицо у него было молодое, а волосы почти белые от соли.

— Потому что канат режут.

Через канал, у противоположной пристани, двое мужчин возились у крепления. Один держал нож. Когда он увидел, что на него смотрят, спрятал руку за спину.

— На той стороне боятся, что мы приведём сюда весь нижний квартал, — сказал лодочник. — Они перекрыли ворота на подъёме. Я им говорю: люди идут дальше, в школу. Но у них свои дети и свои подвалы.

Женщина из очереди поставила на доски узел.

— Моя мать там, на той стороне. У неё больное сердце. Кто принесёт ей лекарство?

— Если канат перережут, никто, — ответил лодочник. — И если мы переправимся, а ворота не откроют, нам негде будет высадиться.

Люди в очереди зашумели. Кто-то предложил отвязать паром и плыть на шестах, кто-то — заставить стражу открыть ворота. Вея посмотрела на воду: течение у середины канала было быстрее, чем у берега. Без каната плоское судно развернёт боком и понесёт к мосту.

— Дамба вон там, — сказала она Мирену. — Если мы задержимся...

— Знаю.

На другом берегу мужчина вновь наклонился к креплению. Лодочник поднёс ко рту ладони:

— Не режь! Это единственная переправа!

Мужчина выпрямился.

— На нашей улице вода уже в домах! Если вы откроете ворота, её станет больше!

— Люди воду с собой не несут!

— А ногами поднимут волну?

Он сказал это без насмешки. Вея увидела за его спиной целую группу: женщина с ребёнком на руках, двое подростков, старик на табурете. Все стояли по щиколотку в воде и смотрели на переправу. Они не пытались отнять её из жадности. Они боялись, что широкий поток людей продавит хрупкую границу, которую они только что сумели удержать.

Тим показал на дальний конец пристани.

— Там боковая лестница. Люди могут подняться по ней и обойти ворота.

Лодочник покачал головой.

— Нижние ступени сгнили.

— Верхние целы. Можно положить доску от парома.

— Одной доски не хватит.

— Две хватит. Если привязать к поручням.

Он говорил уверенно, и Вея с привычным раздражением подумала, что он слишком торопится. Потом присмотрелась. Тим с детства помогал тётке на пристани и знал лестницы лучше неё.

— Сначала проверим верхние, — сказала она. — Доски выдержат, только если есть к чему их привязать.

— Я переберусь, — предложил лодочник.