Там, где тёпел пепел

Поднявшись с постели он неохотно оделся и направился к источнику всех звуков и запахов в доме, на кухню. Там стол был уже забит свежими пирогами, а солнечный свет, пробиваясь сквозь шторы, мягко падал на светлую скатерть с цветочным узором. И в центре всего этого предпраздничного хаоса порхала его матушка, а за ней по пятам следовала его младшая сестрёнка.

– Братик! – тоненько взвизгнула она и бросилась к нему.

Таурис наклонился и поднял малышку на руки. Её платье было заляпано мукой, а на щеке блестел след от клубничного варенья.

– Привет, змейка, – девочка смешно надула губы. – Хорошо спала?

Не удержавшись, она быстро забыла обиду на нелюбимое прозвище, и обняла Тауриса за шею. Мать покачала головой, но улыбку на её губах невозможно было спрятать.

– Да!

– Ну славно. А теперь беги, иначе закончат без тебя.

Поставив Мальку на ноги, он подошёл ближе к столу, обводя взглядом обилие блюд. Стол ломился самыми разными пирогами: от мясных, до сладких, словно в их планы входило накормить половину Эльверана. На печи варилось свежее варенье и допекался хлеб. В воздухе витал просто изумительный аромат, который можно было почувствовать только в праздники.

Мать окинула его быстрым взглядом – оценивающим, привычным – и кивнула в сторону стола.

– Помоги лучше делом. Сбегаешь на рынок: возьми муку, мёд и яблоки. И к Мерике загляни – пусть не забудет про свечи, у неё нынче лучшая выливка.

Таурис молча кивнул. Так было всегда: в доме не спрашивали, хочет ли он помогать, – просто знали, что он поможет.

Он наспех умылся, накинул куртку и, прихватив корзину, вышел за порог. Утро уже отступало, и солнце поднималось выше, разливаясь по улице тёплым светом. Дом за его спиной продолжал жить – скрипела печь, звенела посуда, звучал смех сестрёнки, – а впереди начинался день, наполненный голосами, запахами и чужими шагами.

Рынок находился в самом центре города, на площади. С утра до вечера здесь были разбиты палатки торговцев, громкими криками зазывающих жителей, а с наступлением темноты, когда солнце скрывалось за горизонтом, словно не хотело наблюдать, улица наполнялась шумной молодёжью, гуляющей и веселящейся. Таурис приходил на площадь каждую ночь. Каждый раз он развлекался, танцевал и смеялся в окружении своих друзей и близких.

Он проходил мимо домов, по многолюдным улочкам, а соседи и знакомые, не сбавляя шага, поздравляли его, даже незнакомец, услышав поздравления, тоже выразил пожелания хорошего дня и удачной жизни. Таурис всё шёл и улыбка не сходила с его уст, и погода словно тоже знала о празднике: солнце не палило так нещадно, как обычно, и приятный ветерок ерошил волосы.

Мимо пробежал соседский мальчик, держа в руках самодельный меч. Когда-то и он был таким же мальчиком, бегущим на встречу с друзьями, а теперь ему 27. Время летит так быстро: детство кончилось, как и юность, впереди взрослая жизнь и старость. Таурис никогда ни о чём не жалел, ни о пролетевших годах, ни об опущенном моменте, потому что он жил так, как хочет. Жалеть попросту не о чем. Как весенние яркие цветы сменяет пышная сочная листва, так и у него за каждым хорошо прожитым днём следует ещё более яркий и насыщенный день.

Солнце постепенно клонилось к закату; за временем проведённым в подготовке к вечернему торжеству он этого и не заметил. С работы вернулся отец, уставшая Малька спала вместе с матушкой. В доме было непривычно тихо, как бывает перед бурей, у них это безмолвие было лишь мгновением, перед шумным ужином.

Выйдя на крыльцо, Таурис глубоко вдохнул. На душе было тихо и спокойно.

– Привет.

Впереди появилась девушка, в голубом платье под цвет своих небесно-голубых глаз. Волосы были убраны в аккуратный пучок. Сердце пропустило удар и улыбка расцвела на мужском лице.

Спустившись по ступеням, он сжал в своих объятьях тонкое девичье тело.

– Аккуратнее! – уха коснулось тёплое дыхание. – Испортишь ведь… – Я так старалась, пока делала этот торт.

Таурис поспешно отстранился и посмотрел на поднос в руке девушки. Он и не заметил, что она пришла не с пустыми руками. Большие светлые глаза смотрели на него с доверием и нежностью, и не было в них ни капли обиды.

– Прости, – виновато пробормотал мужчина. – Я так рад тебя видеть.

Лианэль тихо захихикала и, поднявшись на носочках, коснулась губами щеки.

– Я тоже скучала.

Они вошли в дом вместе.

Лианэль первой переступила порог, осторожно, будто впервые заходила. Таурис придержал дверь, и дом сразу наполнился её присутствием – запахом свежих ландышей, прохладой улицы и тихим смехом, который словно скользнул по стенам.

На кухне уже зажигали свечи. Мать что-то говорила отцу вполголоса, Малька, проснувшись, сонно тёрла глаза и тут же оживилась, увидев гостью. Кто-то передвинул стул, звякнула посуда, и тишина окончательно отступила.

Таурис поймал себя на мысли, что не заметил, как вечер стал домом, а дом – праздником. Всё происходило само собой: торт оказался на столе, руки нашли друг друга, огни зажглись один за другим.

И пока за окнами медленно гас последний свет дня, внутри дома рождалось то, ради чего он, казалось, и прожил все эти годы. Он был в кругу любимых людей, отмечал новый год своей жизни и был счастлив.

Тосты были сказаны, бокалы встретились, поздравления прозвучали. В каждой семье были те или иные обычаи, в их семье была традиция: поздравлять с днём рождения только на праздничном ужине, и было в этом что-то особенное. Любой член семьи с нетерпением ждал вечера, богатого стола и долгожданных пожеланий от родных, и слова эти звучали уже не так, как другие.

В одно мгновение за шумными разговорами вечер плавно перетёк в ночь. Торт был разрезан, стол опустел и Малька уже клевала носом. Таурис смотрел на свою семью и понимал, что лучшего дня рождения и быть не могло.

Постепенно голоса стали тише.

Кто-то откинулся на спинку стула, кто-то рассмеялся уже лениво, сыто. На столе остались крошки, недопитые кружки и оплывающие свечи, которым больше некуда было гореть – только вниз.

Отец говорил о чём-то своём, мать собирала посуду, Малька, уставшая и счастливая, зевала, прижимаясь к её плечу. Праздник не заканчивался – он просто замедлялся.

Таурис поймал взгляд Лианэль. Совсем короткий, почти случайный – и всё же достаточный. Она едва заметно склонила голову, словно предлагая не уйти, а исчезнуть из общего шума.

Он поднялся первым, помог ей встать, и это не вызвало ни вопросов, ни улыбок: все были слишком заняты теплом и сытостью.

Они поднялись на балкон. Ночная свежесть опустилась на город, яркая луна светила в небе в окружении россыпи маленьких звёзд. Облокотившись на перила, он глубоко вздохнул, смотря на огни в центре города: юноши и девушки уже вовсю веселились, пели песни и танцевали. Сегодня Таурис не собирался к ним присоединяться.

Лианэль подошла ближе и провела ладонью по его спине.

– У меня для тебя небольшой подарок, – тихо произнесла она. – Посмотришь?

Он выпрямился и повернулся к ней. Девушка держала руку за спиной и с волнением прикусила губу. Она выглядела такой юной и милой, каждый раз при взгляде на неё, когда щёки её покрывает лёгкий румянец, когда она в задумчивости похлопывает пальцем по губам – его сердце подпрыгивало в груди. Он так её любил.

– Конечно, – он посмотрел в её яркие глаза, в которых видел своё отражение. – Что бы это ни было, мне уже это нравится.

Лианэль хихикнула и протянула ему маленькую коробочку.

– Я сделала это сама.

Бережно забрав из её рук подарок он медленно открыл крышку.

– Ты… – у него не было слов, чтобы выразить все свои чувства к ней. – Спасибо большое.

Внутри лежал чёрный кожаный браслет с тонкими красными нитями. Красивые узлы были тугими на вид, наверняка она приложила немало сил их завязывая. В центре браслета были два светлых камня, стянутых красной нитью.

– Поможешь? – на выдохе произнёс он.

Дрожащими руками она вынула браслет из коробки и аккуратно повязала ему на запястье.

– Это красная нить судьбы, – объясняла она, осторожно проводя пальцами по браслету. – Говорят, люди, связанные красной нитью найдут дорогу к друг другу где бы они ни были.

Таурис прикоснулся к камушкам – олицетворению его и Лианэль. Она всегда умела порадовать его и сделать самым счастливым человеком на земле, даже просто присутствуя рядом.

– Я и не собирался тебя никуда отпускать, – девушка улыбнулась, увидев отклик в глазах Тауриса. – Спасибо тебе, моя любовь.

Он притянул Лианэль к себе и нежно поцеловал в щёку.

О большем он и мечтать не смел.

Грань. 5

Тишина. Неестественное безмолвие стало обыденностью, как отсутствие чего-либо привычного для людей. Не было ни шумных разговоров, ни звуков природы, ни даже ощущения чьего бы то ни было присутствия. Тотальное одиночество, но не в обычном смысле. Для Хранительницы одиночество не было в тягость, наоборот она могла расслабиться и быть наедине с собой. Никто не тревожил, никто не ждал ответа, никто не мешал.

Для неё находиться в мире людей было также чуждо и странно, как сдерживать дыхание под водой – возможно лишь на короткое мгновение, прежде чем лёгкие начинали требовать воздуха. Девушка не отрицала того, что раньше тоже была частью мира людей, тоже живой. Однако, памяти о былом не было и сравнить ей было не с чем, это всё позади. Только в те редкие вылазки в город, она не могла заглушить голос в голове, продолжающий твердить, что когда-то она тоже была частью всего этого: шумных празднеств, тёплых разговоров и мирской суеты.

Предел Туманного Берега был её домом – домом Хранительницы. Из всех её территорий больше всего она проводила времени здесь. Не так пусто и давяще, как на Могильнике, где каждый шаг напоминал о смертях и потерях, словно сам воздух был пропитан утратой. Не так сурово и тяжело, как на Горном Хребте, где слишком высоко и холодно, чтобы задержаться надолго. Лес Артьяс хоть и был похож на берег чёрных вод, но всё же ощущался иначе: тишина была плотной, густой, будто сама природа давила на грудь и плечи и не оставляла пространства для движения.

Девушка вспомнила день становления Хранительницей. Именно на берегу, покрытом туманом она очнулась впервые после перерождения. В ту ночь она ещё ничего не понимала и не осознавала: ни кто такая, ни что здесь делала, абсолютно ничего, голова была пуста, а вокруг – неизвестная ей тогда территория. И только с помощью Проводника Веры она узнала о своём предназначении и цели существования. И по сей день Каливанор продолжал находиться рядом, чтобы в нужный момент помочь, а иногда просто составить компанию.

Так продолжается уже одиннадцать лет.

За это время они многое пережили. Множество критических положений, когда та или иная ситуация могла нарушить привычный уклад жизни миров, но и массу приятных моментов, которые сблизили их. Вспомнить даже день, когда Каливанор сообщил ей, что взял детей под своё крыло. Тогда она отреагировала на его слова довольно холодно и равнодушно, не придав особого значения. Вот только увидев этих худых напуганных малышей, девушка замерла, что-то в её сердце вздрогнуло, что-то непривычное для Хранительницы, но такое знакомое для человеческой души. Должно быть, в прошлой жизни она безмерно любила детей, раз отголосок этого чувства сохранился после потери памяти.

Были ли у неё дети? Вряд ли.

Она видела свою могилу, на надгробии не было ни слова о материнстве и ни намёка на наличие собственных детей. Будь она матерью, хоть одно слово, но должно было быть на могиле.

Будь она живой – стало бы ей жаль? Вероятно.

Раз чувства к детям были у неё настолько сильными в прошлой жизни, стало быть, своих детей она хотела. Видимо, судьба распорядилась иначе.

Вспомнился мужчина с Граньяра. Он подумал, что она выбирает подарок для своего ребёнка, но она просто засмотрелась на малышей – такими они были счастливыми. Каливанор тогда сказал, что этому мужчине осталось недолго. Ей было его жаль, такой молодой, вся жизнь впереди, а уже обречён.

Обычно души близкие к смерти не говорили с ней – боялись. Их можно было понять, многих пугает собственная гибель. Однако, тот мужчина был другим. Она чувствовала это. Хранителей легко отличить от живых, хотя бы по взгляду, для них чужда привычная суета мира людей, они привыкли жить в тишине, вдали от суматохи. Но он этого не заметил и не понял.

Кто он такой? Почему его путь подходит к концу?

Хранительница сидела на коленях, а туман стелился вокруг неё, обволакивая, словно пытаясь спрятать. Она посмотрела по сторонам: отсутствие жизни и лишь немое присутствие Теней, в окружении природы. В скором времени ей составит компанию и душа того мужчины.

Какой она будет?

Какие негативные чувства будут в нём преобладать?

А быть может он Светлый? И после смерти у него будет шанс отправиться на покой или стать одним из них.

Она не любила задерживаться на отдельных душах дольше положенного. Обычно путь был ясен: встреча, сопровождение, тишина. Без вопросов и без остатка.

Но в этот раз образ не рассеивался.

Хранительница поймала себя на том, что снова и снова возвращается мыслями к мужчине с Граньяра. Не к его будущей смерти – к самому факту его существования. К тому, как он стоял среди живых, не подозревая, что его путь уже отмерен. К тому, как спокойно и открыто он смотрел на мир, словно в нём ещё было время на всё.

Это было странно.

Она знала тысячи судеб, видела бесчисленное количество лиц, но редко удерживала их в памяти дольше мгновения. Души уходили, оставляя после себя лишь отголоски чувств, и те быстро растворялись в тумане. Так было всегда. Так должно было быть.

А сейчас – нет.

Мысли возвращались к нему сами, без её воли. Будто что-то внутри не желало отпускать этот образ, цеплялось за него, противилось привычному ходу вещей. Это не тревожило, но настораживало – как едва заметный сбой в отлаженном механизме.

Он всё равно умрёт, – напомнила она себе.

Но тут же, впервые за долгое время, поймала другую мысль – простую и лишённую привычной холодной ясности:

Он ещё жив.

И именно это ощущение – не смерть, а жизнь – оказалось непривычным.

Хранительница списала своё необычное состояние на множество событий, произошедших накануне: хаос на Могильном Пределе такой силы, которую прежде она не встречала, собственное истощение, нежелание Горного Хребта принимать энергию Веры из амулета Каливанора. Всё это выбило на одно мгновение почву из-под ног, а прогулка по Граньяру стала последней каплей: наблюдать за счастливыми людьми, улыбающимися друг другу, видеть играющих и смеющихся детей.

И мужчина, не вписывающийся в привычные законы мира.

Девушка чувствовала странность, но не могла описать, в чём именно она заключается.

Она взглянула на цветы, что по-прежнему были белоснежными, как снег, которого она не видела очень давно. Едва коснувшись лепестков, она взглядом спрашивала совета и словно принимала решение.

Девушка поднялась с колен не сразу, точно взвешивала все «за» и «против». Туман нехотя расступился, будто удерживал её, не желая отпускать дальше положенного. Предел Туманного Берега редко вмешивался в её выбор – он принимал любое решение Хранительницы как данность. И всё же сейчас в этом молчании чувствовалось неодобрение и ожидание.

Она знала, что не должна вмешиваться. Наблюдать – да. Сопровождать – да. Но следить за живыми дольше необходимого, искать их взглядом, возвращаться к ним мыслями – это уже выходило за рамки дозволенного. Хранители не выбирали. Не привязывались. Не задавали лишних вопросов.

Когда-то ей это было легко.

Теперь же внутри возникло едва уловимое сопротивление, словно сама суть её существования начинала смещаться. Не ломаться – именно смещаться, меняя привычный угол.

Я просто посмотрю, – решила она, позволяя этой мысли оформиться, но не называя её желанием. – Ничего больше.

Не ради него. И не ради себя. Скорее – ради тишины, которая перестала быть полной. Ради того чувства, что что-то ускользает, если не взглянуть ещё раз.

Туман вновь сомкнулся вокруг её фигуры, принимая решение без осуждения. Граница между Пределом и миром людей дрогнула – не резко, не заметно, словно вдох перед шагом.

И Хранительница сделала этот шаг, ещё не зная, что он станет первым.

Почувствовав кожей могильный холод, она открыла глаза, обводя быстрым взглядом надгробия.

Пределы не являлись порталами, хоть и были магическими. Хранитель и только он мог перемещаться в них строго между Пределами, подконтрольными ему, большее доступно не было.

Наиболее приближённым к Граньяру Пределом являлся Могильник.

Мир людей встретил её иначе, чем прежде. Не шумом – к этому она давно привыкла, – а плотностью. Воздух здесь был тяжёлым, насыщенным движением, запахами, жизнями, и каждое из них тянуло за собой нить последствий. Она чувствовала это сразу, как чувствуют течение воды, ещё не ступив в реку.

Хранительница остановилась на краю улицы, позволяя взгляду скользить по лицам. Люди проходили мимо, не замечая её присутствия, и это было правильно. Так и должно было быть. Она не принадлежала этому месту, лишь касалась его краем своего существования.

Только сейчас она ясно осознала простую вещь: она не знала о нём ничего.

Ни имени.

Ни дома.

Ни пути, по которому он возвращается каждый день.

Даже его образ был смазанным – не лицом, а ощущением. Отголоском среди сотен других жизней. И всё же именно этот отголосок отзывался ярче остальных, словно был особенным, или ей так казалось, оттого, что она решилась нарушить собственное правило не покидать территорию Пределов без надобности, и сейчас искала себе оправдание.

Придётся разбираться по ходу, – решила она, принимая это без раздражения.

Хранительница никогда не искала людей по именам. Она чувствовала приближение конца, надлом, момент, когда душа начинает тянуться к границе. И этого было достаточно. Но с ним всё было иначе: его путь ещё не оборвался, а значит он был ближе к живым, чем к мёртвым. Однако, смутный отголосок его души всё же можно было уловить, бледный, едва заметный, не такой, как обычно.

Она позволила себе идти медленно, не выбирая направление осознанно. Просто следуя за этим ощущением – слабым, но настойчивым. Иногда оно исчезало, терялось среди чужих судеб, и тогда девушка останавливалась, замирала, позволяя миру пройти сквозь неё. Иногда – вновь возникало, ведя дальше, через улицы, дворы, мосты.

Хранительница поймала себя на странной мысли: если бы она знала его имя, всё было бы проще. Имя давало форму, границу, позволяло поставить точку. А без него он оставался чем-то большим, чем просто очередная душа на пути к Пределу.

Её всегда учили одному: не интересоваться лишним. Знать достаточно, чтобы выполнить предназначение – и не больше.

Любопытство считалось человеческой слабостью. Оно тянуло за собой сомнения, привязанность, желание вмешаться. Всё то, от чего Хранителей берегли с первого мгновения их становления.

И всё же сейчас она ловила себя на том, что нарушает это правило.

Хранительница знала: подобные рассуждения опасны. Они размывали границы, делали её уязвимой. Каливанор наверняка бы заметил, если бы был рядом. Он всегда замечал такие отклонения – слишком долгие взгляды, слишком частые возвращения к одному и тому же образу.

Но сейчас она была одна.

И потому позволила себе слабость.

Мир людей шумел вокруг, но этот шум больше не раздражал. Он стал фоном, словно далёкое эхо того, к чему она когда-то принадлежала. Временами ей казалось, что она идёт по знакомым улицам – не потому, что бывала здесь раньше, а потому что знала это ощущение: идти рядом с жизнью, не участвуя в ней.

Повернув голову, она заметила его.

Он сидел в одиночестве на лавочке, смотря перед собой, словно не вписывался в окружающую атмосферу, и Хранительница это чувствовала. Она не могла заглядывать в душу, а потому и не видела в нём пустоты.

И всё же было что-то иное.

Люди вокруг двигались, говорили, смеялись, проходили мимо, не задерживаясь ни на секунду. Они жили – шумно, беспечно, не задумываясь о том, что время у каждого из них ограничено. А он оставался неподвижным, будто наблюдал за этим потоком со стороны, как она сама привыкла наблюдать за мирами.

Хранительница невольно замедлила шаг.

Она видела многих, кто находился близко к концу. Обычно такие люди суетились, цеплялись за жизнь, пытались успеть больше, чем могли. Или, напротив, замыкались, отрешённо глядя в пустоту, уже наполовину отпуская всё земное.

Он не подходил ни под одно из этих описаний.

В его позе не было обречённости.

И не было тревоги.

Он сидел спокойно, почти расслабленно, словно позволял мгновению быть таким, какое оно есть. Это настораживало. Души, знающие о приближении конца – даже если неосознанно – редко умели быть такими.

Он не чувствует, – подумала она. – Или чувствует, но не боится.

Хранительница наблюдала за тем, как он время от времени переводил взгляд, следя за прохожими, но ни на ком не задерживался надолго. Люди существовали для него фоном, частью пространства, но не объектом интереса. Будто он ждал чего-то другого. Или кого-то.

Это ощущение отозвалось внутри неё странной, тянущей пустотой.

Она привыкла видеть души в моменте их наибольшей уязвимости – на границе страха, боли или осознания. Но сейчас перед ней был человек, который ещё жил, и при этом уже находился где-то между.

Ты не должен быть таким, – мелькнула мысль.

Хранительница ощутила, как внутри поднимается непривычное раздражение – не на него, а на собственное бессилие. Она знала его судьбу, знала, что путь скоро оборвётся, но не понимала его настоящего.

Имя, прошлое, желания – всё это было для неё закрыто.

И, возможно, именно это притягивало сильнее всего.

Она отвела взгляд, пытаясь убедить себя, что задержалась слишком надолго. Что наблюдение должно быть кратким, поверхностным. Но тело не слушалось. Она всё ещё чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы – ещё до первого грома.

Если бы ты был уже мёртв, – подумала она. – Я бы знала, кто ты.

Эта мысль была опасной.

Она подразумевала желание дождаться момента, когда границы между ними исчезнут.

Хранительница медленно сделала шаг назад, растворяясь в людском потоке, но взгляд её всё равно вновь и вновь возвращался к одинокой фигуре на лавочке.

В последний раз посмотрев на мужчину, она уже собиралась уйти, как наткнулась на взгляд чёрных глаз, смотрящих в ответ.

Грань. 6

– Вы ведь не человек, да?

Вопрос повис в воздухе. Он не прозвучал с насмешкой или со страхом – так, словно мужчина спрашивал о чём-то очевидном, давно понятом.

Хранительница не ответила сразу.

Она смотрела на него и не чувствовала ни привычного покоя, ни сбоя, который был бы очевидным в этой ситуации. Ничего. Её суть Хранительницы осталась глуха, как и человеческая часть её самой. Это сбивало с толку. Девушка понимала, что этот мужчина выбивается из всех людей, с которыми прежде ей приходилось взаимодействовать, но не могла понять чем именно он отличается.

Живые не видели Хранителей. Не чувствовали их присутствия. Максимум – ощущали холод, необъяснимую тревогу, смутное желание уйти. Но не задавали вопросов. Тем более таких.

Он стоял перед ней так, словно находился не по эту и не по ту сторону границы. И только спустя мгновение Хранительница осознала: туман вокруг был гуще обычного. Предел принял их обоих.

Возможно Туманный Берег считал его человеком, приближающимся к своему концу или кем-то похожим на неё. Она не знала. У неё не получалось зацепиться за его душу, чтобы понять суть его существования и сколько времени ему отмерено. Девушка чувствовала себя бессильной – и это было непривычно.

– А если я отвечу «человек»? – наконец произнесла она.

Голос её прозвучал ровно, без интонации, будто вопрос не имел для неё значения. Но туман вокруг дрогнул – едва заметно, словно Предел прислушивался.

Мужчина чуть склонил голову, разглядывая её внимательнее. Не вглядываясь – всматриваясь, как смотрят на то, что пытаются понять.

– Тогда я скажу, что вы лжёте, – спокойно ответил он. – И не потому, что вы… другая.

Он замолчал, подбирая слова, и это молчание было слишком человеческим, слишком живым.

– А потому, что рядом с вами мир ведёт себя иначе.

Хранительница ощутила лёгкое напряжение. Разве люди настолько проницательны?

Столкнувшись с неизвестным, он так легко и беспечно может рассуждать об этом.

– И как же? – спросила она.

– Тише, – сказал он почти с улыбкой. – Не той тишиной, к которой привыкают. А такой, в которой что-то ждёт.

Она понимала: любой следующий вопрос – уже шаг за грань дозволенного. Но вместо этого услышала собственный голос: