Там, где тёпел пепел

Сначала его не слушали. Иногда – вовсе прогоняли. Но он возвращался. Снова и снова.

И однажды кто-то задержался чуть дольше. Потом – ещё один. А свет в окнах стал зажигаться раньше.

Город не стал богатым. Земля не стала щедрее. Воды не прибавилось. Но люди перестали быть одинокими.

Они начали жить. И жизнь пошла легче.

И когда пришла самая холодная зима, они пережили её вместе. Они приняли её как старого друга. И зима уже была не такая холодная. И солнце вышло из-за туч.

С тех пор говорят: если в самом тёмном городе нашёлся свет, значит, он может появиться где угодно.

Нужно лишь, чтобы кто-то решился зажечь его первым.

Люди не желали прерывать тишину. Они осторожно переглядывались, ища такой же светлый огонёк в глазах напротив.

И находили.

Кай и Мира сидели позади Каливанора. Боясь пошевелиться, нарушив магию момента. Им редко доводилось слушать речи Проводника Веры. Но в такие редкие случаи, они понимали людей. Сказитель поднимал в душах людей давно забытую Веру. Веру в лучшее.

Кай сжал плечи, наблюдая, как лица людей начинают светлеть. Мира слегка улыбнулась, почувствовав дрожь надежды.

Видя, как люди начинают просыпаться будто бы ото сна, как их щёки начинает покрывать давно забытый румянец. Они тоже начинали верить. Но вера у них была другая. Кай и Мира верили в силу Каливанора. В его высшую миссию, способную вернуть к жизни забытые сердца и потускневшие души.

Амулет на поясе Каливанора нагрелся, стал почти горячим.

Дорожная пыль. 4

Тишина, повисшая в воздухе, была громче тысячи голосов. Старик тяжело вздохнул, качая головой. Женщина нервно поправила волосы. Но у всех взгляды были направлены на сказителя. История закончилась, голос незнакомца смолк. А люди продолжали стоять. И когда, казалось бы, пора расходиться, внезапно раздался голос:

– Вам легко рассуждать, вы здесь не живёте.

Каливанор отыскал глазами человека.

Юноша лет 25 вышел вперёд. В глазах его плескался злой огонёк. Он выглядел измождённым. Рано повзрослевший человек, обиженный жизнью. В таких людях взращённая с малых лет обида на весь мир, за несправедливость и тяжёлую судьбу окутывала холодной тенью доброе детское сердце. Каливанор за свою долгую жизнь повидал немало таких душ. И почти всегда в их сердцах не оставалось места для света.

– Вы выходили за пределы Ровенхольма, молодой человек? – Каливанор всё также тепло улыбался, однако, в глубине его глаз плескалась усталость.

Ему было искренне жаль таких людей. Судьба нанесла им больше ударов, чем они смогли принять. Как в пустыне путник не надеется встретить оазис. Так и люди не ищут надежды. Они разбиты, и осколки эти не получится собрать воедино. Такие сломленные души сами забирали силу у Каливанора, и тьма опускалась на плечи.

Мужчина фыркнул и скрестил руки на груди:

– Побывав в других местах, разве остался бы я здесь?

Он не понимал, чего этот странный незнакомец хотел услышать. К чему был этот вопрос. Если бы он мог уйти из этого забытого Богами Ровенхольма, то захотел бы вернуться?

И вся толпа начала сомневаться:

Чем им поможет смирение? Разве даст больше воды или овса?

Почему они должны со склонённой головой сносить все превратности судьбы?

– Неужели вы думаете, что хуже вашей беды и быть не может? – Каливанор погладил кристалл на посохе. – Будьте благодарны за ту жизнь, что вам предоставлена. Ведь у кого-то нет даже тех крох, что доступны вам.

Сказитель понимал, что вырвать чёрный цветок из сердца этого юноши у него не получится. Как зимой солнце не сможет растопить лёд. Если человек сам не захочет вырваться из бездны, никто не в силах сделать это за него. Но он по прежнему продолжал пытаться убедить. Каждый раз.

Каливанор машинально коснулся амулета – жест старый, почти забытый. В этот раз он ничего не почувствовал.

Кто-то отступил на шаг. И это осознание тягостным грузом опустилось на сердце Проводника. Первым ушёл юноша.

Сказитель понимал, что вырвать чёрный цветок из сердца этого юноши у него не получится. Как зимой солнце не сможет растопить лёд и высушить землю. Если человек сам не захочет вырваться из бездны, никто не в силах сделать это за него. Но он по-прежнему продолжал пытаться убедить. Каждый раз.

Толпа за колодцем медленно рассосалась, кто-то делал вид, что отвлекается на свои дела, кто-то тихо переглядывался. Каливанор заметил каждый взгляд, каждое движение. Он понимал, что часть людей отвернулась от веры, от возможности впустить свет, который он нес.

Дети сидели рядом, молча наблюдая за всем. Их глаза были широко открыты, полны света и доверия. Их вера оставалась нетронутой, и именно это давало Каливанору тихое утешение.

Он поднял взгляд на уходящих людей, потом на закат, который медленно клонился к горизонту. Тишина опустилась снова. Сказитель знал: впереди новые дороги, новые сердца и новые испытания. Но именно в этом моменте он понял – даже если не все примут свет сейчас, его миссия продолжается, и вера, заложенная хотя бы в одного человека, способна прорасти заново.

Каливанор стоял на окраине деревни, наблюдая, как вечер медленно опускается на крыши и улицы. Пыль от дороги оседала на плечах, а ветер колыхал висевшие на домах тряпичные флаги. Толпа проходили мимо: кто-то шепотом обсуждал услышанное, кто-то просто уходил, поворачивая спину к сказителю.

Амулет на его поясе остался холодным.

Лёгкая, почти незаметная новая трещина, как едва различимая морщина на поверхности воды, оставляла ощущение тревоги. Каливанор машинально провёл пальцем по кристаллу, но вместо привычного тепла ощутил холодок, словно нечто внутри амулета напомнило о себе.

– Так бывает, – тихо сказал он себе. – Не каждый готов принять свет.

Дети шли рядом, внимательно наблюдая за его выражением. Мира и Кай молчали, чувствуя, что что-то изменилось. Они уже поняли: вера – вещь хрупкая, и её нельзя навязать.

Каливанор сделал несколько шагов, прислушиваясь к вечерним звукам: где-то лаем отозвалась собака, за домами зашумел ветер, перелетные птицы спешили на ночлег. Он оглянулся на Ровенхольм: тёмная, усталая деревня, где каждый носил в сердце свои заботы и тревоги.

– Пора идти дальше, – сказал он детям. – И помнить: свет найдётся там, где кто-то решится его зажечь первым.

Кай и Мира кивнули, чувствуя в этих словах не только наставление, но и тихую угрозу: не всё подчиняется плану, не все сердца открыты.

Каливанор сделал шаг в сторону дороги, ведущей из деревни, и лёгкий прежде амулет камнем висел на поясе. В его душе было тревожно – предчувствие, что впереди ещё сложнее, что путь только начинается.

И с этой мыслью он ушёл, оставляя за собой тихий, но ощутимый след надежды.

Туманный холод

Время здесь будто замерло. Не было свиста ветра в ушах и шума деревьев. Было неестественно тихо. Тишина была плотной, почти осязаемой, как холодная вода, в которую погружаются медленно, не делая резких движений. Туман стелился по берегам чёрных вод, обволакивая белым полотном всё вокруг. Всё замирало едва появившись.

И в глубине этой неподвижной области возвышались Тени. Они не двигались, не тянулись, не стремились ни к свету, ни к форме. Они просто – были, как след, оставшийся после чего-то ушедшего, как старый шрам, от которого нельзя избавиться. И только их силуэты едва колыхались в пространстве, создавая иллюзию реальности.

И лишь бесконечно яркий диск луны освещал небольшой куст цветов, единственный оплот жизни в этом тёмном царстве. Он выглядел слишком хрупко и изящно, почти неправдоподобно, чтобы выжить здесь. Тонкие стебли тянулись вверх, но не зная солнца, не ища его. Лепестки были светлыми, мягкими на вид, словно впитали в себя всю нежность мира. Цветы не источали запаха – здесь не существовало воздуха, который мог бы его нести, – но казалось, что если бы это было возможно, аромат был бы свежим, как утренняя роса и сладким, как возвращение в родные края. И вокруг не было ни души. Туман обходил его стороной и Тени не смели приближаться.

Она стояла рядом.

Не появилась. Не вышла. Не шагнула вперёд. Она просто была там – как часть этого места, как его граница и его суть одновременно.

Её силуэт едва отделялся от окружающей тьмы. Черты лица невозможно было разглядеть отчётливо, но в этом не было нужды. Здесь не смотрели глазами. Здесь чувствовали присутствие.

Она опустилась на колени рядом с цветами и осторожно коснулась одного лепестка – так, будто он мог почувствовать прикосновение. Движение было медленным, почти бережным. В нём не было ни власти, ни приказа. Только невнятная тоска.

Кажется, их имя Ландыши.

Когда-то давно – настолько давно, что само время утратило форму, – такие цветы росли под открытым небом. Их поливали водой, согретой солнцем. Их рвали, не боясь причинить боль. Их ставили в кувшины и радовались тому, что они просто есть.

Она знала это. Не потому, что помнила – память давно стала чем-то иным, – а потому что это было вплетено в неё саму.

Капля дождя упала ей на руку. Где-то далеко, за пределами этого места, что-то дрогнуло.

Не звук.

Не вспышка.

Лишь тонкое смещение – как первая потухшая свеча, среди многих горящих.

Тени отреагировали первыми.

Они стали гуще. Чуть темнее. Настороженнее, словно прислушивались к миру, который не принадлежал им. Это ощущение прокатилось сквозь Предел, не нарушив его покоя, но оставив после себя лёгкое напряжение.

Она подняла голову.

Её взгляд был обращён не на тени и не на цветы – туда, где сходились миры. Туда, где люди делали выборы, не зная, что каждый из них оставляет след.

Сегодня один такой след был особенно заметен.

Свет попытался зажечься – и не был принят.

Она не вздохнула.

Не нахмурилась.

Не отвела взгляд.

Это не было трагедией.

Это было частью равновесия.

– Ничего, – произнесла она тихо.

Слова не разошлись эхом, его здесь не существовало. Они просто остались, впитавшись в Предел, как дождь впитывается в сухую землю.

Она снова посмотрела на цветы.

Один лепесток едва заметно потемнел на краю – так, будто на него упала тень, которой не должно было быть. Она задержала на нём взгляд чуть дольше обычного. Словно перед ней не цветок, а светлая душа, впервые коснувшаяся тьмы. Она видела каждую Тень в этом маленьком цветке.

Девушка поднялась.

Тени отозвались – не сдвинувшись с места, но признав её решение. Где-то в мирах человек шёл по дороге, не оглядываясь.

Где-то вера дала первую трещину. Где-то свет ещё держался – хрупкий, едва заметный.

А здесь, в Пределе, Хранительница Теней снова осталась наедине с тишиной и цветами, которые помнили её лучше, чем она сама.

Туманный холод. 1

Капля дождя так и не высохла на коже. Не было ветра, что сдул бы её, и не было солнца, что высушил бы её. Хранительница посмотрела на тыльную сторону ладони в сиянии луны. Туман продолжал стелиться. Тени всё также неподвижно стояли. Острая боль, словно вспышка, пронзила лоб девушки.

Она резко вскинула голову, всматриваясь в обстановку.

Всё было также.

По крайней мере здесь.

Быстрым движением она стёрла влагу второй рукой, позволив ей впитаться в кожу, и сделала стремительный шаг вперёд.

Предел неохотно разошёлся перед ней.

Первое, что она почувствовала, была разрывающая плоть, словно тысячи льдинок вперились в неё, головная боль.

Она широко распахнула глаза.

Она редко сюда приходила. Раньше это место меньше всего её беспокоило. Бесконечно унылые надгробия раскинулись перед ней далеко вперёд. Холодный ветер развевал её белоснежные волосы, пробирая до костей. Если прислушаться, можно было бы услышать вой тысяч душ, и звук этот пробрал бы человека до боли в сердце. Но вокруг не было ни одной живой души.

Хранительница откинула волосы назад и превозмогая боль, собрала руки, вырисовывая в воздухе печать. Глаза были закрыты, а губы сжаты в тонкую полоску. Тени не хотели поддаваться, словно ждали этого очень долго. Руки дрожали, но она упорно продолжала держать печать. Ветер трепал её платье, загоняя могильный холод под одежду. Девушка внимательно вслушивалась в обстановку. Души выли, голова раскалывалась будто надвое, руки сводило судорогой.

– Давай же!

Воздух едва заметно завибрировал. Всё стихло также резко, как и началось. Вой прекратился и тотальная тишина вновь опустилась на погосте.

Хранительница опустила руки тяжело дыша. Контроль был возвращён. Последние сорванные листья с деревьев, медленно опустились на землю. Она взмахнула рукой, решив возвращаться, но ничего не произошло. Она по-прежнему была в этом Пределе, в окружении множества могил. Не понимая, что не даёт ей уйти, девушка закрыла глаза и сосредоточилась на ощущениях. Тихо. Спокойно.

И только сейчас она почувствовала влагу на подбородке. Она подняла руку, коснувшись кожи, и нахмурилась:

– Кровь?

Она смотрела на алую каплю слишком долго. Мысли лихорадочно завертелись в её голове, грозив обрушиться новым всплеском. Прежде этого не случалось. Тело напомнило о хрупкости плоти, о том, над чем больше не имело власти.

Девушка медленно сжала пальцы в кулак.

Кровь не исчезла.

Она чувствовала её тепло – странное, почти инородное ощущение в мире, где не было ни тепла, ни холода в привычном смысле. Это настораживало. Ощущать тепло собственной крови было непривычно. Люди уязвимы: от малейшей раны у них открывается кровотечение. Но она не человек. Больше нет.

– Значит… – тихо произнесла она и замолчала.

Слова не требовались.

Она выпрямилась, заставляя тело подчиниться. Боль всё ещё пульсировала в висках, но стала глуше, будто отступала, уступая место ясности. Хранительница закрыла глаза и прислушалась – не к вою душ, не к Теням, а к себе.

Предел отзывался неравномерно. Как если бы ткань мира была надорвана и теперь держалась лишь на её внимании.

Это было плохо.

Она коснулась груди – там, где в прежней жизни билось сердце. Сейчас под ладонью не было ничего, кроме холодной пустоты и привычного покоя. Но даже он казался… смещённым.

В мире что-то происходит. Она чувствовала как беда притаилась у неё за спиной, как дышит ей в затылок, но она не могла распознать, откуда она идёт. И это не давало привычного покоя.

Она сделала шаг – осторожный, в попытке перехода. Предел по-прежнему остался глух.

– Неудивительно… Я истощена.

Девушка разжала ладонь. Кровь тонкой нитью стекла вниз и, коснувшись земли, исчезла – без следа, без всплеска, будто её никогда и не было.

Но ощущение осталось.

Она знала: если Предел начал отвечать болью, если тело напомнило о себе – это значит, что кто-то нарушил порядок слишком глубоко. Не из злобы. Не из силы. Из чувства.

А такие нарушения всегда были самыми опасными.

Хранительница подняла взгляд на бесконечные ряды надгробий. И впервые за долгое время ей показалось, что некоторые из них стоят не так, как прежде. Чуть ближе. Чуть теснее. Словно пространство медленно, почти незаметно, сжималось.

Она развернулась, чтобы уйти, оставляя позади нарушенный, мгновение назад, покой этого кладбища.

Туманный холод. 2

Хранительница Теней шла медленно. Каждое движение давалось с трудом: тело больше не казалось своим, словно чужая тяжесть обволакивала её кости. Могильный Предел остался позади, а мир людей навис над ней, тяжёлый и шумный, как сломанный металл.

Шум шагов, голоса, звон колоколов – всё резало её слух. Здесь нет Теней, но и здесь нет покоя. Всё слишком ярко, слишком живо. Девушка ощущала каждый запах, каждый звук, каждый взгляд – будто они прилипали к коже, к волосам, к её мыслям, не давая уйти.

Она шла по окраине Граньяра, пустынной после ночи, когда улицы только начинали оживать. Лишь редкие фигуры мелькали в окнах, прятались за дверями, и никто не замечал её, чуждую этому миру, словно тёмный силуэт на солнце.

Поступь была медленной, уставшей. Грудь тяжело вздымалась от частого дыхания. Появилось ощущение нехватки воздуха, хотя в воздухе она не нуждалась. Хранительница ощущала себя рыбой, выброшенной на берег, светлячком, пойманным в банку. Мир словно не принимал её, не хотел впускать на свои территории.

В нос ударил запах свежего хлеба. Девушка подняла голову. Неподалёку, из хижины шёл густой дым, постепенно растворяясь в небе. В окне, за тонкой занавеской можно было рассмотреть силуэт женщины. Запах был странным, словно влажный пепел и сажа.

– Разве так пахнет хлеб? – подумала она.

Покачав головой, Хранительница выбросила мысль из головы. Ей незачем было об этом думать. Её удел – Тени и порядок в Пределах. Нет времени на людские дела. Да и желания тоже.

Местность постепенно менялась. Одинокие дома сменялись густонаселёнными территориями. Здесь было людно. Мужчины стояли и разговаривали, обсуждая свои проблемы. Девушки группками собирались за продуктами в лавки торговцев. Детки развлекались на обочине дороги.

У всех на лица были видны самые разные эмоции: от детской радости до взрослой раздражительности. Так много суеты. Они переживали о том, успеют ли вернуться домой к ужину или выйдет ли их друг сегодня гулять. Так просто. Так человечно.

– Я тоже была такой? И если да – куда это исчезло?

Она не помнила. И никто больше не сможет ответить на её немой вопрос. Это всё уже в прошлом и не должно её касаться.

Постепенно дома сменились лесом. Она почти дошла – берег был близко. Лес скрипел, ветер заламывал ветви, рождая свою уникальную музыку. Одинокий диск луны, словно стесняясь девушки, прятался за облаками.

Она шла и размышляла о Могильном Пределе:

– Что там произошло? Какая сила способна нарушить многовековой покой этого места?

Ответа не было.

Одно было ясно точно: того, что вызвало весь этот хаос, прежде не было. Это инородная сила, противоположная той, что питает Пределы. И Хранительница не была с ней знакома. Мир меняется и изменения эти не приведут ни к чему хорошему.

Пределы и без того истощаются.

Она истощается.

Впереди проступали очертания берега. Девушка сделала шаг и Предел расступился, накрывая её куполом. Ещё один бесшумный шаг и она упала на колени. Силы были почти на исходе, но она успела добраться.

Сложив дрожащие руки на коленях она закрыла глаза и погрузилась в медитацию. Потребовалось немало времени, чтобы голова её поднялась и спина полностью выпрямилась. Она не рисковала забирать слишком много из этой земли – покой не должен быть нарушен. Впитала ровно столько, сколько потребовалось, чтобы её разум прояснился, а боль окончательно отступила. Проводник Веры должен вот вот вернутся, до того момента необходимо быть осторожной и сосредоточенной.

В тотальной тишине плеск воды прозвучал оглушающе громко. Хранительница Теней открыла глаза, фокусируя взгляд на чёрных водах. Туман скрывал всю поверхность Туманного Берега, но был не в состоянии спрятать силуэт.

– Человек?

Слово повисло в воздухе. Мужчина стоял на берегу и тревожил чёрные воды. Море, словно кисель, неохотно погружало в себя камни, бросаемые этим безрассудным человеком.

Почему он здесь? Прежде, люди никогда не заходили в Пределы. Кто он такой?

Но мужчина не слышал её мыслей, продолжая забавляться, и в его движениях прослеживалась едва заметная горечь. Словно он сам не понимал, где он находится и чем занимается. Словно он гнался за призраком, за иллюзией.

Камень в последний раз коснулся воды и исчез в чёрной глубине. Мужчина выпрямился и, словно повинуясь внезапному импульсу, обернулся.

Их взгляды встретились.

Хранительница замерла.

– Он смотрит на… меня?

Мысль прошибла всё тело. Девушка не понимала кто этот человек и принадлежит ли он миру людей.

Кто способен находиться в Пределе так свободно и так бесцеремонно нарушать его покой?

Она закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Пустота. Никакого отклика.

Человек.

Мужчина поднял ногу, собираясь сделать шаг, но замер. Он продолжал смотреть на неё – сидящую на земле и так странно сливающуюся с окружающей атмосферой. И девушка вновь посмотрела на него, немного изумлённо, будто он не должен был здесь находиться.

Его взгляд был тяжёлым – не человеческим страхом, а вниманием.

Хранительница замерла.

В Пределах не смотрят так.

И никогда – на неё.

Опустошение. 1

Граньяр был обычным, ничем не примечательным маленьким городком огромного Лириана. Таких мест – тысячи. И всё же он здесь, за сотни километров от своего родного города.

Он шёл семь дней.

И семь ночей.

Для чего?

Что он здесь искал?

Ответы на свои вопросы?

Но кто был способен ответить на них? Разве что Боги.

Но они молчали.

Граньяр отличался от Эльверана – города, где он родился и умер. Сильно. Эльверан был процветающей местностью с частыми ярмарками и фестивалями, где даже ночью не стихали огни лампад и шум гуляющих. Граньяр же угасал. И выглядело это страшно, как медленная смерть от старости, что всё никак не наступает.

Идя, по старым, выцветшим улочкам, где солнце редко выходило из-за туч, он сравнивал. Невольно. Образы яркого и оживлённого Эльверана сами накладывались на серость реальности. И осознание колоссальной разницы резало сердце.

Он видел не просто Граньяр – он видел себя. В тревожном шёпоте людей, настороженно оглядывающихся по сторонам. В бедной ничейной собаке, что не видела еду несколько дней. В сломанной ветви дерева, что упала и увяла давным-давно. Всё это отзывалось в нём горечью потери.

Зачем он нужен этому миру?

Почему просто не может уйти?

Он проходил мимо старого колодца, вода в котором давно перестала течь. Каменные борта были покрыты трещинами, а на поверхности плавала тонкая плёнка пыли. В Эльверане у колодцев всегда стояли дети, смеялись, пили воду ладонями, бросали камушки, соревнуясь, чей плеск громче. Здесь же тишина казалась тяжёлой, почти ощутимой. Даже ветер, казалось, боялся шевельнуть паутину, натянутую между камнями.

Проходя мимо заброшенной лавки, он заметил, как крысы осторожно выглядывают из тёмных углов. Люди редко обращали на них внимание, а он, наблюдая за маленькими существами, невольно вспомнил о детстве: как мать ругала его за бесцеремонное обращение с котёнком. Сколько лет прошло с тех пор? Время казалось разорванным на куски.

Мужчина остановился на мгновение у прилавка с овощами. Старушка пыталась удержать парня, который тянул яблоко. В её голосе звучала привычная строгость, но и забота, которой он давно не ощущал. В Эльверане сцена была бы другой: дети и продавцы смеялись, спорили, играли. Здесь всё казалось серым, подавленным, словно сам воздух лишен был радости.

Он сделал ещё несколько шагов, тяжесть в ногах усиливалась. С каждым движением вспоминались долгие прогулки по ярмаркам Эльверана, запах свежего хлеба, шум музыки, голоса друзей и семьи. Здесь всё было иначе: запах гари, сырой земли и плесени смешивался с тишиной, разрывая сердце.

Проходя мимо разбитого фонаря, он невольно вспомнил, как однажды в детстве пытался зажечь лампаду своими руками и обжёг пальцы. Улыбка тогда была невинной, а боль – короткой. Сейчас боль и тоска переплелись, оставив странное чувство пустоты.

Он заметил одинокую собаку, худую и голодную, что рыскала возле мусорных бочек. Мужчина задержался взглядом, ощущая странное сопереживание: так просто и одновременно так бессильно. Всё это – живое, настоящее, а он стоял чужим, как тень на стене.

Вдруг он замер, взглянув на старый дом с полуразрушенной крышей. Окно было выбито, и изнутри выглядывал свет свечи. В этот момент он почувствовал лёгкую дрожь – будто что-то или кто-то наблюдает. Его сердце сжалось, но тело оставалось неподвижным.

Каждый шаг отдавался в теле, как напоминание: он жив, но не понимает, зачем. Каждый звук, каждый запах, каждый образ напоминал, что он чужой здесь, в этом мире, что весь путь от родного Эльверана до Граньяра был одновременно дорогой и наказанием.

Он продолжал идти, образы родного города накладывались на нынешнюю серость, создавая болезненный контраст. Сколько ещё таких улиц предстоит пройти? И зачем он здесь? Ни один вопрос не находил ответа, но каждый из них оставлял отпечаток на сердце, делая шаги тяжелее, чем предыдущие.

Узкие улочки сменились окраиной, но он продолжал идти вперёд. Трава не была зелёной, хоть и было тепло, будто ни солнце, ни дожди не могли вернуть ей сочный летний цвет.

В Эльверане даже в холода деревья были пышными и цветы переливались самыми разными цветами – или так казалось. Он уже и не помнил точно.

Впереди стояли два столба, один из которых был перекошен. Раньше на них, наверное, держались ворота, теперь же пустота.