Зритель

Выбрав фирменный магазин, я долго шнырял из одного отдела в другой. Перед глазами ярко мельтешили деловые костюмы и повседневные наряды. Раньше я покупал только то, в чем нуждался, и не смотрел на цвет вещи или ее фасон. А теперь мне предстоит серьезно подойти к выбору чтобы стать достойным дорого завтрака.

Я решил примерить серую рубашку с длинным, острым воротником и простые, классические брюки. Зайдя в примерочную я удивился ее размерам, здесь было так просторно, что это место вполне сгодилось бы для проживания одного человека. Я аккуратно повесил одежду на вешалку и прежде, чем раздеваться взглянул в зеркало. При таком ослепительном освещении мои потрепанные вещи походи на мусорные мешки, вот только я сам выглядел не лучше, поэтому этот «наряд» как-никак гармонично смотрелся на мне.

Рубашка с брюками сели как влитые, ни одна тряпка еще не была мне настолько по-размеру. Я долго и внимательно крутился перед зеркалом разглядывая свой новый имидж. Все было чудесно кроме одной детали, вот только какой именно я понять не мог. Тогда я начал вглядываться еще пристальнее обычного, думалось, может где нитка торчит или пятнышко какое-то осталось. Но подняв голову повыше, меня осенило. Дело не в одежде. А в моем лице. На фоне этого дорого шмотья, оно казалось каким-то неприятным, немного уродливым. Потускневшая кожа желтоватого оттенка, темные кольца под глазами и загрубевшие губы. Разве люди с такими лицами носят дорогие костюмы и ходят в рестораны?

Но я решил не зацикливаться на этом, по крайней мере сегодня, и все-таки купил то, что примерял. На выходе из магазина, я первым делом выбросил свои старые тряпки в урну, затем постарался залезть на байк таким образом, чтобы ни сантиметр не помялся, а после, всю дорогу поправлял края рубашки.

Добравшись наконец-то до ресторана, на часах уже было 11:40, самое время для завтрака. В помещении было мягкое оранжевое освещение, панорамные окна вымытые до блеска, кремовые кресла и коричневые, длинные столы. Каждая мелочь здесь была продумана и поставлена не просто так.

Я уселся в самый центр зала, за стол, ровно над которым висела большая, ажурная лампа и заказал утку с паренными овощами. Я никогда прежде не ел утку. Мясо, наверное, будет невероятно нежным и сочным.

Где-то через минуту ко мне весело подскочила милая официантка. Она была высокой и стройной девушкой с длинными ногами. Пшеничные волосы убранные в тугой хвост, красиво переливались под лампой, а еще на ней не было той же мерзкой губной помады, что и на официантке из «Толпы». На бейджике я прочел ее имя, Анна.

— Пока ваш заказ готовится, могу предложить вам чашку кофе. — Вежливо улыбнулась Анна. Я смущенно кивнул головой и боялся долго на нее смотреть. Тогда руки официантки потянулись передать мне меню и мои глаза мигом уперлись в ее тонкие, изящные запястья. Она аккуратно перевернула пару страниц и открыла раздел с горячими напитками — До двенадцати часов дня мы не продаем алкоголь. Пожалуйста, выберите предпочитаемый напиток из предложенных. — Но я не мог выбирать сейчас, я был возбужден этими руками. Они были до идеала чисты, ни одной родинки, ни единого шрама или волоска. Так еще и белые как воск, наверное и на ощупь такие же. Настолько великолепны, что их было бы не жалко поместить в рамку и повесить над кроватью — Все в порядке? — Анна начала волноваться и не понимала моего молчания.

— Кофе, пожалуйста. Любой на ваш вкус.

Анна улыбчиво подхватила меню и направилась к барной стойке, а я принялся и дальше разглядывать это прекрасное заведение. На каждом столике стояла небольшая ваза с одним единственным цветком, с подсолнухом. Из-за того, что прямо над вазой висела лампа, цветок ярко сиял и казалось, будто источник света здесь именно подсолнух.

Я немного поигрался с лепестками, а после выглянул в окно. Застывшее бледное солнце висело над морем. Я смотрел на это море уже тысячу раз, но никогда еще не лицезрел его таким же красивым, как сейчас. Вот что значит быть богатым, подумал я, видеть то же, что и остальные, но в разы красивее.

Внезапно в нос ударил пышный аромат кофе, это Анна подходила к моему столу. На ее подносе стояли фарфоровая чашка на блюдце, сахарница и несколько шелковых салфеток с названием ресторана. Официантка уже остановилась возле меня и собралась протянуть чашку, как неожиданно она изменилась в лице. Ее зрачки чуть сузились, а брови странно загнулись. Этого не было сильно заметно, но я чувствовал, как сильно не нравлюсь ей. Неужели с моей одеждой что-то не так? Я ведь долго ее выбирал. Почему же Анна так смотрит на меня?

— У вас милые руки, — нервно я пытался исправить ситуацию, но то было напрасно. Девушка попыталась улыбнуться скорченными от омерзения губами, а затем топая каблуками, убежала на кухню. Я совсем не понимал происходящего, что я такого сделал, чтобы вызвать такую реакцию? Может, она заметила что моя одежда не подходит к моей внешности, увидела в моем облике свинью в костюме? Нет, я в это не верю. На то должна быть другая причина.

Но сейчас не время для того, чтобы выяснять суть недовольства какой-то официантки. Поэтому я решил продолжить наслаждение этим временем.

Приподняв чашку к носу, я глубоко вдохнул его терпкий запах. Когда я просил приготовить его на свой вкус, то понадеялся, что эта девушка добавит в напиток сироп или еще какую сладость, однако в итоге это оказался самый обычный, черный кофе. Сделав первый глоток, мне показалось что я вот-вот растекусь по креслу, настолько он был нежным. А после второго хотелось прыгать от радости. До этого мне не удавалось попробовать чего-то такого-же вкусного, по-настоящему вкусного.

Я довольно быстро опустошил чашку и вернул ее на блюдце. Сегодня я впервые держал в ладонях фарфор. Оказывается, он сильно отличается от обычного материала посуды, в руках сидит мягко и выглядит словно полупрозрачное стекло, хотя на самом деле это глина.

В ожидании утки с овощами я хотел еще немного полюбоваться светящимся подсолнухом. Но только я поднял глаза, как заметил, что цветок стал увядать. Листья больше не были такими же яркими, а стебелек перестал быть прочным. Он выглядел испорчено и побито, мне даже захотелось принести для него воды.

Тогда я принялся крутить головой и выискивать официантов, вот только они все стояли вдали, будто боялись подходить ко мне. Я решил посмотреть на чужие столы, может у кого-нибудь тоже начал тухнуть цветок. Однако вместо этого, я столкнулся взглядом с абсолютно каждым гостем. Они все пристально смотрели на меня. Все презирали за что-то. Смотрели и цокали своими языками.

В углу ресторана сидел тонкий мужчина, на первый взгляд противный человек. Он так неотрывно пялился на меня, что начинало тошнить. У него были странной формы глаза, будто козлиные, а пальцы и вовсе походили на длиннющие тростинки. Справа от него сидела влюбленная парочка, оба не сводили с меня глаз, так еще и лица скривили, словно сидят за одним столом с бездомной псиной. А за моей спиной была пухлая дама, одним своим видом олицетворяющая большую сардельку. Она сердито наблюдала за мной, что я стал себя чувствовать опасным зверем, которому нужен строгий надзиратель и укротитель.

Я резко опустил голову вниз и замер. Мои ладони быстро вспотели, тогда я пустился тереть их теми шелковыми платками, но толку от этого не было. Я просто вытер руки о свои новые брюки и попытался взглянуть на окружающих еще разок. Они продолжали смотреть, следить за мной.

В спине кольнуло острым жаром, будто иглой ткнули. Потом это же ощущение разнеслось по каждому участку тела. Мне было страшно как никогда.

И в этот момент, я понял в чем дело. В примерочной мое лицо показалось мне противным не из-за своего внешнего вида, желтизны или пятен под глазами, оно так уродливо, потому что это — лицо убийцы. Поэтому люди рассматривают меня осуждающими глазами, они знают, что я натворил. Они все знают!

Не дождавшись горячей утки с овощами, я схватил шлем и со всех ног выбежал на улицу. Столкнув по пути нескольких людей и споткнувшись на лестнице, я больше не выглядел так же прилично, как с утра. Рубашка немного потрепалась, а брюки помялись из-за того, что я вытер об них сырые ладони. Еще час назад я чувствовал себя лучше всех, почему они должны были узнать все именно сегодня!

Запыхавшись, я добрался до своего грязного байка, резво залез на него, натянул шлем и не сдвинулся ни на миллиметр. Сил не хватило нажать на газ. Смысл мне убегать, если уже все известно? Может, стоит вернутся за стол, съесть утку и после этого громко объявить всем, что вчера я убил Лейлу, любовницу моего начальника? Рассказать, как я душил ее, как планирую разрушить все вокруг Жана Бэнкса? Нет, это плохая идея. Ведь тогда, Эгиль останется один. И ему никто больше не поможет в мести, он ведь тоже как и я, за что-то ненавидит Жана.

Я все же вернулся домой. Внутри было достаточно прохладно и темно. Направившись в спальню, по пути я подобрал рюкзак, в котором осталась валяться вчерашняя, уделанная в крови форма. Я уселся на край кровати, свернулся в крючок, вынул из рюкзака тетрадь с ручкой и поспешил писать: «Сегодня меня все ненавидели. Когда я уезжал из ресторана(12:16), мужчина стоявший недалеко от входа сплюнул на тротуар и зыркнул исподлобья. Его страшенный, жирный нос отдавал отдельную тень на его силуэте. Сразу понятно — мерзкий тип. Потом я заметил как на меня пялится девушка из машины на светофоре. Хотя какая это девушка, скорее загнутая карга с выгоревшими, сальными волосами. Ее сморщенные губы противно свернулись в трубочку при виде меня, так бы и оторвал их, да подвесил бы на ниточке в прихожей. Припарковавшись у дома, я встретил ребенка. Какой-то смуглый пацан лет одиннадцати. Он тоже меня подозревал. Точно подозревал! И зря он это делал, этого мелкого можно спокойно приготовить на ужин без лишних заморочек. Как же я всех вас ненавижу! Горите аду!». Я лениво растянулся на кровати раскинув руки в разные стороны. Однако даже укрывшись от всех, я продолжал чувствовать странную скованность и уязвимость. Дом не стал для меня надежным укрытием, и не было никакого другого места, где я бы был в безопасности.

Когда тревога утихла, меня застала жуткая жажда. Прежде я никогда не хотел пить настолько сильно, как в эту минуту. С трудом поднявшись, я поплелся на кухню опираясь о стены. Перетаскивая одна ногу за другой, я споткнулся и улетел к тумбочке, в теле была сильная слабость, будто я весь день перетаскивал какой-то хлам весом с целый автобус. Тумбочка со сломанной ножкой не выдержала такого напора и перевернулась вместе со мной. На ней стоял пустой графин для воды, который упал прямо на ребра. Мне ничего не оставалось, кроме как свернутся клубком и пасть на холодном полу.

Лежа, было видно голубое небо из окна. Я не мог отвести глаз, хотелось взлететь на облака и поселится там на всю оставшуюся жизнь. А затем, наблюдать сверху на птиц и мелких людишек. Со временем, небо стало темнеть. А я так и продолжал валяться на полу вместе с тумбочкой и графином. Конечности начинали понемногу неметь, или мне это казалось из-за сквозняка. Когда жажда принялась превращаться в нечто большее, я нашел силы подняться. Прежней усталости уже не было, я с легкостью вскочил и наконец добрался до кухни. Взял грязный стакан из раковины, открыл кран и без остановки черпал воду. От чего-то я не мог напиться.

Набрав последний стакан воды, я вернулся в спальню. Сел на кровать и раздвинул шторы. Иногда мне нравилось смотреть на вид вечерней улицы. Свет фонарей красиво падает на неровный асфальт, ровным кругом. Я называю это солнечными зонтиками. Но стоило мне выглянуть чуть дальше, как я увидел остановившихся людей по бокам от моего окна. Они все снова на меня смотрели. Они снова меня презирали.Стакан невольно выскользнул из руки и вода разлилась по всей кровати.Схватившись за голову, хотелось сдернуть с себя лицо, чтобы его никогда не существовало. Или хотя бы выколоть глаза, чтобы никогда больше всех вас не видеть!Страх обратно забрался внутрь тела. Я не понимал, чего они от меня хотят и куда мне теперь идти. Но на такие размышления времени больше не оставалось. Выбор у меня был скудный. Бежать или нападать.И я выбрал бежать. Ничего не взяв, не надев куртку я выскочил из дома, где обычно мирно спал и ел. Промчавшись мимо байка, ноги меня несли неизвестно куда. Спотыкавшись об камни и бордюры, я несколько раз чуть не упал. Бежать было толком некуда, поэтому я решил двигаться в сторону моря, которым любовался сегодня за чашкой кофе.

Сумерки с мощным ветром впервые совсем не мешали мне бежать со всех ног. Перед глазами проскальзывали дома, машины и фонари, еще чуть-чуть и я буду на месте. Перебираясь через ограды и кусты, я оказался лицом к лицу с морем. Его сильные волны прибивались к берегу, оставляя после себя пышную пену. Я застыл, стоя на влажном, черством песке, казалось, что вот-вот провалюсь под него и улечу в какую-то черную, бездонную яму. И я был этому ни капли не против.Приметив неподалеку лавочку я подошел к ней с краю, присел на карточки и укутавшись капюшоном зарылся в колени. Пошевелится лишний раз было страшно. Казалось, что меня снова найдут и будут смотреть.

Просидев так около часа, ноги стали сильно выть от боли, а замерзшая спина словно не могла разогнуться. Где-то издалека послышался слабый звук шагов. Я резко притих и затаил дыхание. Шаги становились все ближе и ближе, тогда и сердце начинало биться все громче и громче. Когда звук прекратился, раздался тонкий, детский голос:

— А вы кто такой? — Спросил ребенок. Я резко обернулся с ужасом в глазах и увидел перед собой маленькую девочку в дождевике и с игрушечным грузовиком в руках. Неужели она тоже все знает? — Я спрашиваю, кто вы такой? Я вот, например, Брита Петтерсен, а ты? —Девочка нагнулась и заглянула под капюшон, посмотрев, та зорко засмеялась, на что я сильно разозлился.

—Уходи прочь!

—Невежливо так себя вести. Родители меня учили, что перед разговором, нужно представится. Ты не представился!

—Брита, или как там тебя, не мешай мне. Уходи от сюда.

—Так нельзя разговаривать с незнакомцами.

—С незнакомцами в принципе нельзя разговаривать. Особенно, таким как ты.

— Почему?—Недоумевала Брита.

—А что, если я тебя убью?

— Ты не похож на свирепого убийцу, —мягко ответила девочка и протянула руки в перед —смотри что у меня есть! —Она крутила перед моим носом свой грузовик, набитый песком и камнями —Давай поиграем вместе! Так, как тебя зовут?

— Сказал же, проваливай от сюда.

—Но ты правда не плохой человек.

— Да от куда тебя знать какой я человек? —Мой голос пронзился криком. Маленькая Брита отпрянула назад и плюхнулась в песок —Вчера я убил человека! Просто взял и убил! Разорвал ее тело на куски! —Пока я громко ругался, то не заметил, как девочка начала реветь. Я испугался, что неподалеку могут быть ее родители, которым она все расскажет, поэтому собрался как можно скорее снова убежать. Но мне нужно было хотя бы на немного задержать эту Бриту. Я выхватил из ее рук грузовик, который она со всей силы прижимала к себе и с размаху забросил его в море. Плача, девочка развернулась и поползла за своей игрушкой на коленях. В это время я аккуратно, шаг за шагом, передвигался назад, и когда Брита поднялась с колен побежав за грузовиком, я так же ударился в бегство.

Потратив все силы я оперся о толстое дерево и заметил, что у меня тоже потекли слезы. То ли от страха, то ли от злости. А может и потому, что я наконец-то кому-то признался. Слезы катились ручьями, лицо скривилось от непонятой боли в груди, меня так сильно корежило, что стоять на ногах становилось невыносимо. Тогда мое тело прянуло к земле, я медленно сполз по дереву и уткнувшись коленями в почву, замер на мгновенье. Слева от меня, совсем неподалеку, из-за деревьев виднелся Желтый Дом.

Глаза надулись от удивления поровну со страхом. Дыхание сперло, а стук сердца стал едва ли слышен. Может быть, я оказался здесь потому что только в этом месте на меня не будут смотреть? Но сколько же я тогда пробежал? Почему не устал раньше, почему не остановился? Я не хочу даже видеть Желтый Дом. Мне страшно.

Однако как бы сильно мне не было ненавистно это здание, я не мог отвести от него взгляда. Ведь где-то там внутри, в своем кабинете, сидит подавленный Жан. Да, я именно этого и хотел, но не такой ценой. Теперь я понял, осознал, что это плохо. Я убил не просто тело, я убил жизнь.

Может быть Лейла и была не самым лучшим человеком, но это был всего лишь ее выбор. А теперь, у нее никогда уже не будет выбора, не будет целей или какой-нибудь, пусть даже глупой, мечты. Она плакала, плакала когда я бил ее, хваталась за все вещи подряд, боролась. Лейла не хотела умирать. Что, если она была грубой лишь потому, что у нее выдался тяжелый день? Что, если на самом деле Лейла добрый человек с щедрой душой?

Я полностью выдохся, в голове мелькали события той ночи. Вот она спит, вот брыкается, пока я сжимаю ее шею, вот толкает меня ногой, а здесь она уже обездвиженная, лежит на полу. Какого цвета у нее были глаза? Мне почему-то стало это очень интересно. Я действительно сотворил чудовищный поступок, убив не просто одного человека, а ее планы на жизнь, ее мечты, я стал страшным монстром, обреченным на самую страшную смерть. Я отнял у Лейлы возможность обзавестись семьей, возможность смеяться и плакать, у нее теперь ничего не будет, потому что ее теперь просто нет, не существует.

Глава 5

Спустя время я подобрался к Желтому Дому чуть ближе, встал возле забора и глядел на извилистые фонари за оградой. В окна было почти не видно людей, но иногда все же мелькали чьи-то силуэты. Я выискивал Жана Бэнкса, хоть меня и нагнетал страх от того, что я сильно пожалею увидев его боль, остановиться я не мог. Так прошло 10 минут, затем 15, а после и незаметные 30. Несмотря на холод, я долго прождал в надежде лицезреть аукционера. На улице давным давно стемнело, даже дорогу под ногами можно было разглядеть лишь прищурившись, ветер завыл пуще обычно, а мое тело, будто старая ветка, вот-вот развалится на части. Домой теперь не вернешься, в «Толпу», по пути к которой я столкнусь с еще одной тысячью глаз, я идти не хочу. Неужели мне остается шнырять рядом с этим забором?

В граде листьев я вырыл неглубокую ямку, сел в нее, затянул капюшон тесемками и спрятав ладони в рукава, постарался не колыхаться и дышать только себе под кофту. Иными словами, отчаянно пытался согреться. Нужно было переждать хотя бы до восхода солнца, и только после этого двигаться в сторону дома.

В позе вялого, иссохшего куста я проспал приблизительно 40 минут. Меня разбудил какой-то звонкий треск. Разлепив веки друг от друга, первое, что я увидел, просто какое-то смутное темное пятно, но стоило немного проморгаться, как зрение вернуло всю свою ясность и я понял, что передо мной стоят ботинки. Лениво задрав голову вверх, я наконец за весь день почувствовал облегчение. Это был Эгиль! Его привычное пальто, красный шарф и лицо кирпичом.

—Что ты здесь делаешь? — Фыркнул Эгиль.

—Там люди.

—Где?

—Везде. Они смотрят. Они все знают.

—Ты бредишь. Иди домой.

—Там тоже смотрят.

—Вставай и иди за мной.

—Нет. Мне страшно.

—Йохан, поднимайся. — Пригрозил Эгиль протянув руку, будто не оставляет другого выбора. Прочно встав на ноги, я подавленно кивнул и поплелся за ним. Мы долго и молча шагали по темному лесу я то и дело спотыкался о каждый корень или ветку на земле. Красный шарф же изредка поглядывал назад в пол оборота, чтобы проверить, продолжаю ли я идти. И каждый раз, я пытался предупредить его, что в город взаправду опасно выходить, но он этого не понимает, Эгиль думает, что я придумываю.

Когда мы вышли на центральные улицы, людей к счастью не оказалось. Наверное, все спят, набираются сил, чтобы продолжить свою охоту завтра. Но от этого спокойней не становилось, я старался и дальше прятаться под капюшоном и лишний раз не поднимать глаз. Тогда Эгиль резко замер, из-за чего я встолбился прямо в его плечо.

—Что ты так медленно тащишься?

И не успел я ничего ответить, как увидел человека, наблюдающего из-за окна. Мужчина лет тридцати, жевал печенье, слегка отодвинув штору и вытирал пальцы о замусоленную футболку. Всполошившись, я протянул палец в его сторону, на что Эгиль схватив мою руку, попытался увести меня. Но я не мог позволить, чтобы этот человек знал, в какую сторону мы продвигаемся. Освободившись от хватки красного шарфа, я сполз на колени и яро бегая глазами, старался найти хоть какой-нибудь камушек. Эгиль же, в свою очередь, продолжал оттаскивать меня, хватая за плечо. Он ничего не понимает, не понимает, что весь мир теперь знает, какой я страшный человек. Найдя небольшой камень размером с муху, я, замахнувшись со всей силы, зашвырнул его прямо в окно того зеваки. Эхом раздался слабый звон и камешек отскочил обратно на землю. Тогда Эгиль гневно схватил меня за шкирку и потащил дальше, ноги путались друг о друга и я никак не мог выровнять шаг. Остановившись перед многоквартирным зданием, я понял, что он все это время вел к себе домой. Мы затяжно поднимались по лестнице, которая казалась бесконечной, будто каждый раз ставя ногу на ступень, в самом конце добавлялась еще одна. Наконец преодолев ее, красный шарф раздраженно открыл дверь и выбросив ключи в коридор, вцепился в мой рукав и одним резким толчком закинул меня внутрь.

Не торопясь, он стянул с себя пальто, прибрал его на вешалку и аккуратно, придерживая тыльной стороной ладони, повесил в шкаф. Затем размотал шарф и убрал на отдельную вешалку. Это выглядело так, будто он делает слишком много лишних движений. После этого Эгиль снял ботинки, завязал на них шнурки, выровнял язычки и поставил на полку. Он поправил жилетку на себе и язвительно зыркнул на меня.

—Идем.

Мы вошли в кухню, хотя язык не поворачивался назвать это кухней. Скорее белоснежные хоромы, где каждая часть комнаты забиты белой плиткой с матовым блеском. Леденящий свет лился сверху, из встроенных ламп, он отражался ото всего сразу, так что глаза начинало щипать. Посередине стоял стол. Длинный, стеклянный, прозрачный до неприличия. Когда Эгиль отодвинул стул, послышался резкий скрип ножек по плитке, до дрожи противный звук. Я сел и вздрогнул от резкого холода, спинка с сиденьем из стекла, с рисунком, похожим на иней. Затем я бегло обвел глазами стены, они были совсем голыми, ни полок, ни заметок, ни грязи. И окно такое же, даже штор нет. Его квартира, будто маяк, с которого он наблюдает за тихим Харстадом. Я с осторожностью откинулся на стул, но тело оставалось напряженным, здесь был слышен каждый шорох, даже собственное дыхание казалось громким. Это место напоминает шумоизоляционную коробку, в которой нет тиканья часов или гула от холодильника. Но что еще странно, так это отсутствие запахов, как ни пытался, не смог учуять стирального порошка, подсолнечного масла, на котором с утра готовили яичницу или хотя бы слабого парфюма. Не было и следов, которые всегда оставляет человек. Например, небрежно сложенных столовых приборов или засохшей капли от воды на столешнице. Мой мир и его настолько различаются, но почему-то я заметил это только сейчас.

Эгиль повернулся ко мне спиной и облокотился на ребро стола. Он ничего не говорил, только молчал, сложив руки на груди. Я знаю, он ждал, когда я сам признаюсь во всем, но, упершись взглядом в его затылок, было страшно раскрывать рот. Меня будто выворачивало наружу, во рту без остановки набирались слюни, а ладони холодно потели. Вдруг все тело принялось чесаться, казалось, что я чувствую как одежда шевелится на мне. Хотелось раздеться и извиваться червяком на полу. Согнувшись к коленям, я ощутил, как жар стал подниматься с пят до самого подбородка, а пот начал понемногу становиться горячим. И вновь в ушах раздался раздражающий писк, поглотивший все пространство. Мне оставалось лишь терпеть и молиться про себя, хоть я никогда и не верил в Бога. Где-то в затылке ужасно кольнуло, будто туда кто-то уставился сверлящим взглядом, тогда я быстро стал мысленно повторять: «Не смотрите. Не смотрите на меня. Пожалуйста, закройте глаза. Отвернитесь, молю». В этот момент послышался тяжелый выдох Эгиля, он глянул на меня краем глаза и с брезгливостью отвернулся обратно. Он единственный, кто может оторвать от меня взгляд и не пялиться с подозрением, в этом месте я точно в безопасности. Тогда красный шарф протянул стакан с водой, и увидев замершее туловище, тот поднял мою ладонь и прислонив к ней стакан, прижал пальцы. Ощутив тяжесть наполненного стакана, я словно проснулся. Я снова вспомнил все, что произошло.

—Эгиль, кажется, я признался Брите. Мы ведь не убьем ее, да? Эгиль, скажи, что мы ее не тронем. Пожалуйста.

—Какая еще Брита?

—Девочка у моря. Точно, девочка, ребенок. У нее… был маленький грузовик. Она просто ребенок.

—Что ты ей сказал?

—Мы ее не будем трогать?