Читать книгу ВРАЧИ СТАРОЙ ШКОЛЫ. Курьёзы медицины и старинной практики. (Дэвис Портер) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
ВРАЧИ СТАРОЙ ШКОЛЫ. Курьёзы медицины и старинной практики.
ВРАЧИ СТАРОЙ ШКОЛЫ.  Курьёзы медицины и старинной практики.
Оценить:

5

Полная версия:

ВРАЧИ СТАРОЙ ШКОЛЫ. Курьёзы медицины и старинной практики.

Нечего удивляться, что лорд Бэкон, живший в пору наивысшей славы сэра Теодора де Майерна, писал о медицине пренебрежительно, называя ее „наукой, которую более исповедовали, чем разрабатывали, и которая более разрабатывалась, чем подвигалась вперед, ибо труд ее более кружил по кругу, нежели шел поступательно“. Возможно, успехи и методы Майерна не были чужды памяти великого философа в ту пору, когда он в книге „О преуспеянии наук“, после слов о медицине как об искусстве, которое, „будучи гадательным, тем более оставляло место обману“, прибавил: „Нет, мы видим, что слабость и легковерие людей таковы, что они часто предпочтут балаганщика или ведьму ученому врачу“.

В семнадцатом столетии и в более раннее время балаганные шарлатаны от медицины не исчерпывались одними самозванцами, которые, торгуя патентованными снадобьями на рынках и ярмарках с возвышенного помоста, собирали вокруг себя толпу шутовскими речами и ужимками, за что и прозывались „веселыми Эндрю“. Более же удачливые шарлатаны разъезжали в каретах столь же блестящих, носили парики столь же внушительные и жили в домах столь же прекрасных, как лучшие и почтеннейшие из докторов регулярной медицины. Они бывали в домах вельмож ничуть не реже докторов регулярной школы и были на короткой ноге с государственными мужами первейшего ранга. И тогда как эти плуты могли таким образом соперничать с честными врачами, которые много сделали для блага своих пациентов и немало — для приумножения медицинских знаний, случалось не так уж редко, что доктор с дипломом коллегии, знавший не меньше любого из ученой корпорации, снискивал себе любовь черни тем, что подражал этим балаганам, которые сами были не чем иным, как балаганом. По правде говоря, самое выражение „веселый Эндрю“ (выражение, синонимичное слову „балаганщик“) пришло к нам от одной диковинной персоны шестнадцатого века — человека, который, хотя и был изрядным ученым, искусным врачом (по меркам тогдашней медицины), тонким политическим агентом и преподобным священником, не считал несовместимым с собственным достоинством рядиться арлекином, дуть в трубу с уродливо разрисованной повозки и сыпать целый час кряду веселый вздор и умное непотребство с публичного помоста толпе разинувших рот деревенщин или дерзких горожан — чтобы тем выгоднее сбывать свои пилюли и микстуры восхищенным слушателям.

Если хранящаяся поныне в наших государственных архивах бумага указывает на политические услуги, оказанные Кромвелю Генриха VIII „Эндрю Бордом, священником“ (Andrew Boorde), то „Диалог между Болью и Хирургией“ (Soarnes and Chirugi) Уильяма Буллейна удостоверяет, что тот же Эндрю Борд — отец „веселых Эндрю“ — „писал изрядно о врачебном деле, на общую пользу“.

Но хотя медицина медленно подвигалась вперед от учреждения коллегии Линакра до времени, когда Бэкон писал о преуспеянии наук, и от эпохи, когда Майерн лечил ипохондрию и подагру мышиным бальзамом и порошком из человеческих костей, до поры, когда Сиденгам в приступах своей частой подагры сиживал у открытого окна своего дома на Сент-Джеймсской площади, жадно хлебая слабое пиво из серебряной кружки в убеждении, что это самый прохладительный и во всех отношениях самый целебный напиток для страждущих его особой немощью, — не должно думать, будто ничего не делалось для того, чтобы поднять медицину из тьмы средневекового шарлатанства и избавить ее от порицания, вынесенного столь компетентным критиком, как Фрэнсис Бэкон. За три года до смерти Майерна Коллегия врачей поставила в своем зале статую доктору, пережившему Майерна на два года и три месяца, — тому тонкому наблюдателю, о котором были когда-то сложены стихотворные строки:

Круговорот кровей, что мнился лужей алой —


(то ль жизни топливо, то ль телу пища-отрада), —


Гарвеево спасет от мрака забвения имя.

Великий человек никогда не бывает одинок в своем величии. Он мог возвыситься над своими современниками и превзойти их, но при ближайшем расспросе всегда окажется, что были у него спутники, походившие на него дарованием и целью, складом своих способностей и теми целями, на которые они их употребляли. Цвет медицинских современников Гарвея походил на него тем, что все они были наблюдателями бэконовской школы; за ними шло и идет все растущее войско наблюдателей и умозаключателей, которые, трудясь бэконовским методом, собрали факты и пришли к тем выводам, которые позволяют нынешним практикам медицины столь точно распознавать природу скрытой болезни, столь верно предсказывать ее ход и при каждом повороте столь успешно лечить ее. Тем врачам старых времен и их преемникам мы обязаны тем, что в наше счастливое время беднейший крестьянин глухой деревушки имеет у своей постели медика, более сведущего в пределах своего особого призвания и более способного бороться с теми недугами, которым подвержен человеческий род, чем любой из тех врачей, что ускоряли последние страдания Карла II или, толпясь у смертного одра королевы Анны, осыпали друг друга язвительными речами.

К тому же следует помнить, что если Бэкон писал пренебрежительно об их особой науке и лечебных приемах, то он питал самое высокое уважение к уму и культуре врачей, с которыми сводила его жизнь, и к их рассудительности в вопросах, лежащих за пределами их собственного поприща. Говоря о разносторонних познаниях и способностях елизаветинских врачей, он замечает между прочим: „Ибо среди них вы найдете и древников, и поэтов, и гуманистов, и государственных людей, и торговцев, и богословов“. Такое свидетельство от столь весомого свидетеля само по себе спасло бы нас от ошибки судить об этих докторах по одним лишь их рецептам. Но есть и избыток подтверждающих доказательств того, что, согласуясь в профессиональных делах теорией и практикой с общепринятым мнением, они держались людей света и ведения во всех прочих предметах.

История симпатического порошка сэра Кенелма Дигби позволяет нам, обозревая науку и практику врачей семнадцатого столетия, понять, во что верили — или были готовы верить — их более образованные пациенты касательно болезни и ее лечения. Свой знаменитый порошок сэр Кенелм изготовлял следующим образом: растворив купорос в теплой воде, он процеживал этот раствор и оставлял его на воздухе испаряться, пока на поверхности не покажется тонкая пленка. Плотно прикрытый, раствор этот хранился в прохладном месте два-три дня, после чего выпадали красивые зеленые кристаллы, которые выставляли в большой плоской глиняной чаше на солнцепек собачьих дней, пока солнце не прокалит их. Прокаленные, они грубо толклись в порошок, снова выставлялись на солнце для дальнейшего прокаливания и снова клались в ступку для дальнейшего растирания. Обработка эта повторялась снова и снова, пока кристаллы не обращались в тончайший из возможных порошок, обладавший поистине дивными свойствами. Будучи хорош для многих надобностей, порошок этот особенно действен был для исцеления ран. Если кусок одежды раненого, испятнанный кровью из раны, обмакивали в воду, содержавшую в растворе часть этого чудодейственного порошка, рана страдальца тотчас начинала заживать — и не важно было, сколько времени прошло с момента ранения и как далеко отстоял страдалец от места, где клочок окровавленной одежды был погружен в симпатический раствор. Пациент мог умирать в Париже или Мадриде, а кусок испятнанного полотна или бархата мог подвергаться своей операции в Лондоне. Не требовалось, чтобы пациент верил в это лекарство, или даже чтобы он знал, каким образом его исцеление совершается на расстоянии тысячи или какого угодно числа тысяч миль.

Случайно наткнувшись однажды на двух своих приятелей, дравшихся между собой на шпагах в дуэли, Джеймс Хоуэлл (James Howel), автор „Дендрологии“, с наилучшими побуждениями и с самыми неудобными последствиями встал между дуэлянтами и попытался их разнять. Непосредственным итогом этого вмешательства было то, что мистер Хоуэлл удалился с поля с руками, дурно изрезанными шпагами дерущихся. Пять дней спустя, когда руки его были в столь плачевном состоянии, что хирурги опасались, как бы раны не пошли гангреной, мистер Хоуэлл прибег к сэру Кенелму Дигби — рыцарю, которого панегиристы любили величать „джентльменом, совершенным во всех отношениях“, что бы это ни значило. Взяв у гостя подвязку, испятнанную кровью раненых рук, сэр Кенелм — не дав страдальцу ни знать, ни догадываться о том, что затевается, — бросил предмет туалета в сосуд с купоросным раствором. Исцеление подействовало мгновенно. „Что с тобой?“ — вскричал сэр Кенелм, увидев, что пациент вздрогнул с видом смешанного удивления и отрады. „Не знаю, как это вышло, но вся боль покинула мои руки“, — был ответ. „Мне мнится, что некая приятная свежесть, словно бы холодная салфетка, сменила то воспаление, которое минуту назад меня терзало“. „Добро, — отозвался рыцарь, совершенный во всех отношениях. — Тогда выбрось лекарства и пластыри и только смотри, чтобы раны были чисты“. Вместо того чтобы, как подобало бы благоразумному больному, отправиться домой, мистер Хоуэлл тотчас пустился бегать по городу, рассказывая всем знакомым о дивном происшествии. Когда до него дошла сплетня, ходившая среди придворных, герцог Бекингем поспешил к сэру Кенелму Дигби, чтобы дознаться точной правды обо всем этом деле. Угостив герцога обедом, сэр Кенелм, желая продемонстрировать ему силу своего порошка, вынул подвязку из раствора и на глазах у его милости высушил ее у огня. Едва она высохла, как в комнату вбежал слуга мистера Хоуэлла с известием, что руки его хозяина хуже прежнего — да что там: горят, будто зажаты между горящими углями. Слуга был отпущен с уверением, что, вернувшись к хозяину, он найдет раны безболезненными и свободными от воспаления, и сэр Кенелм опустил подвязку обратно в раствор — с итогом, вполне удовлетворительным для мистера Хоуэлла и его слуги. В течение следующих шести дней в лучших домах лондонского Якова I не говорили почти ни о чем, кроме случая мистера Хоуэлла и порошка сэра Кенелма. Король Яков требовал целую серию бюллетеней, сообщающих ему самую быструю весть о каждой перемене в состоянии пациента; а когда исцеление завершилось, его величество с успехом упросил сэра Кенелма открыть ему, как делается порошок. Если ему можно верить, сэр Кенелм выучился делать симпатический купорос у французского философа, описавшего процесс в речи, произнесенной перед „торжественным собранием дворян и ученых мужей в Монпелье, во Франции“. Каково бы ни было доверие или недоверие, которых достоин рыцарь, достоверно одно: образованное английское общество некоторое время верило сэру Кенелму и его порошку так же охотно и всеобще, как необразованные люди нынешнего времени верят любому обману дня, который их потешает и пленяет.

Свидетельств этому более чем достаточно: врачи прежних поколений, лишь уподобляясь самым умным своим пациентам в легковерии по части медицины, по умственной деятельности и общей культуре были в ладу с самыми светлыми и отборными духами своих времен. Немалая часть наших литературных анналов касается достоинства врачей, их книжных занятий и их сердечной близости с мужами, подарившими нам лучшую нашу литературу. Если Каюс и фигурирует нелепо в „Виндзорских проказницах“, то д-р Баттс (первый из наших медицинских рыцарей) играет в „Генрихе VIII“ Шекспира роль отнюдь не недостойную. Буллейн, Джерард (травник) и Тернер — любимые авторы всех, кто радуется нашей ранней печатной словесности.

Хотя он навлек на себя порицания сэра Кенелма Дигби, чьи „Наблюдения на „Религию врача““ Кольридж метко назвал наблюдениями педанта, писания сэра Томаса Брауна до сих пор вмещают благодарное внимание либеральных и разумных читателей. Прежде чем снискать себе нетленную славу философскими сочинениями, Джон Локк следовал врачебному поприщу. Хотя стихи, которые он слагал под грохот колес собственной кареты, и возбуждали насмешки остроумцев, поэзия сэра Ричарда Блэкмора перестает быть постыдной, когда смотришь на нее просто как на забаву занятого доктора. Хотя он и был мишенью язвительной эпиграммы:

В лекарском деле и в фарсах равных ему нет:


фарсы его — лекарства, а лекарства — смех, —

сэр Джон Хилл произвел на свет несколько полезных книг, из которых одна выдержала десятки изданий и снискала такую всеобщую и прочную славу, что без всякого преувеличения можно сказать: она и поныне живет на устах образованных людей.

Сиденгам знал литературу шире, чем то мнится множеству людей, помнящих его главным образом по пикантному ответу, каким он отделался от обращения Блэкмора за советом о том, какие науки изучать, чтобы надеяться подняться от позора неудачливого школьного учителя к той чести, какая окутывает успешного врача. „Читайте „Дон Кихота“; это очень хорошая книга; я читаю ее до сих пор“, — сказал великий доктор, в раннюю свою пору бывший ротмистром кавалерии и обязанный своим последующим возвышением не в малой степени тем знанием света, какое было вынесено им с военной службы.

По всей вероятности, в признании Рэдклифа, что он презирает Гиппократа, было не больше правды, чем в притворстве Сиденгама, приписывавшего свои медицинские успехи Сервантесу. Когда Рэдклиф, под конец своей неимоверно успешной карьеры, нанес первый визит молодому врачу, которому суждено было со временем унаследовать большую часть его практики, он, говорят, застал Мида читающим Гиппократа. „Хм! Вы читаете Гиппократа по-гречески?“ — спросил гость тоном, из коего никак не явствовало прилива добрых чувств к юноше, проводящему свой досуг столь непроизводительно. „Изредка“, — отвечал Мид, всячески преуменьшая свою провинность интонацией, с какой произнес осторожно подобранное слово. „Хм! Я не прочел от него ни единой строки ни на каком языке“, — проворчал великий человек. „А вам, сударь, и не к чему; вы сами — Гиппократ“, — отозвался искатель профессиональной славы, почти в тот же миг увидев, что комплимент произвел желаемое действие. Именно таким притворством Рэдклиф снискал себе дурную славу, из-за которой Гарт воскликнул, будто оставить Рэдклифу деньги на учреждение библиотеки — все равно что скопцу заводить себе сераль. Нельзя полагать, что врач, бывший стипендиатом Линкольн-колледжа и в раннюю свою пору в Оксфорде ставший старшим ученым Университетского колледжа, не умел читать по-гречески, или что человек его энергии и проницательности в самом деле довольствовался комнатой для занятий, где не было ничего достопримечательного, кроме нескольких склянок, скелета и травника, на которые он обратил внимание д-ра Батерста, хвастливо восклицая: „Вот библиотека Рэдклифа!“

Притворство школьного невежества не было ни его единственной, ни самой неприятной манерностью. Способный на великодушную щедрость, он находил удовольствие в том, чтобы притворяться скупцом. Нисколько не скудный добротой, он любил убеждать свет, будто ему недостает самой простой человечности. Не лишенный великодушия, он с наслаждением играл циника даже в наименее суровые свои минуты — как тогда, когда воскликнул к своему особому любимцу из всех восходящих докторов: „Мид, я вас люблю и открою вам верный секрет составить состояние: поступай дурно со всем человечеством“. В лучшие свои минуты — человек сердечной обходительности и приятного обращения — он был притчей во языцех и среди своих личных знакомых, и среди тех, кто знал его только понаслышке, — за дерзость обхождения и грубость речи. Не диво, что человек, столь старавшийся изобразить себя не тем, что он есть на самом деле, был почти всеобще понят превратно. Не диво и то, что Мандевиль принял его за раздутую карикатуру на все самое низменное и презренное в человеческой природе и приписал пошлому тщеславию ту волю, которая подарила Оксфорду библиотеку, лечебницу, обсерваторию и путешествующие стипендии, носящие имя врача. Не диво также — дерзость ведь рождает дерзость — что этот высокомерный доктор часто встречал равного себе, а то и нечто большее, чем равного себе, в невежливости. Когда они перессорились о двери в стене, разделявшей их смежные сады на Боу-стрит, Рэдклиф получил от сэра Годфри Кнеллера сдачу сторицей: он послал к нему слугу с приказом: „Скажите сэру Годфри, что он может делать с дверью что угодно, только не красить ее“. „Ступайте назад, — сказал художник с восхитительным остроумием и совершенным добродушием, — и, передав мое почтение доктору Рэдклифу, скажите ему, что я возьму от него все, что угодно, кроме его лекарств“.

Еще удачнее был ответ ирландского мостовщика на поток брани, излитый на него раздражительным врачом за то, что тот счел дурной работой мостовую перед собственным домом доктора. „Что, негодяй, — вскричал доктор, — у вас хватает дерзости требовать платы за такую работу? Вы испортили мне мостовую, мошенник, а потом засыпали камни землей, чтобы спрятать дурную работу“. „Ей-ей, ваша честь, — отвечал работник, — не вашей чести говорить, что моя работа — единственная дурная работа, которую прячет земля“.

Сэмюэл Джонсон был того мнения, что мало добра вышло из путешествующих стипендий. „Не знаю, — сказал он Босуэллу, — ничего, что было бы ввезено ими“. Но если они и сделали мало добра, то столь же достоверно, как что-либо в делах человеческих, что учреждены они были в надежде сделать добро. Мандевиль, писавший под раздражением, данным ему самым предметом его порицания, заслуживает прощения за несправедливость к врачу, но на таком расстоянии от времени, когда едкий язык доктора создал ему армию врагов, ни одна великодушная натура не согласится с мнением философа о завещаниях, оставленных в пользу Оксфорда. Тем легче простить Рэдклифу его многочисленные проступки против добрых чувств и его пренебрежение изящной словесностью, что его окружали и шли следом за ним врачи, в избытке заботливые об удобствах жизни и вместе с тем с честью памятные за литературные труды, послужившие славе их профессии. Гарт, Фринд, Ганс Слоан, Арбутнот, Мид, Акенсайд, Армстронг, Грейнджер, Монси и Леттсом — из самых видных в длинном списке ученых врачей, которые между концом семнадцатого и началом девятнадцатого столетия украшали собой лондонские литературные кружки и делали наших литераторов и последователей медицины единым братством. Если Оливер Голдсмит и не был врачом, то он был достаточно доктором, чтобы его называли рядом с поэтами врачебного сословия. Право Смоллетта на место в этой корпорации — или, вернее, право докторов почитать за честь числить его своим — еще прочнее первого.

Из этой толпы докторов, живших в близком общении со знаменитыми писателями — остроумцами, не бывшими врачами, — никого не вспоминают с большим удовольствием, чем Сэмюэла Гарта, который в „Амбулатории“ (The Dispensary), поэме, имеющей право на некоторое внимание по своим литературным достоинствам и притязающей на большее уважение как на занимательный памятник самой яростной распри наших медицинских анналов, писал о своих профессиональных современниках и об их коллегии:

Недалеко от места, что всякий знает, —


Где правосудье грозный лик являет,


Где мелкий жулик должен судьбе сдаться,


Чтоб знатный мог миром наслаждаться, —


Там купол высится, взору величавый,


И свод овальный несут арки державные;


Шар золотой, с искусством к небу взнесен,


Издали пилюлей золоченою виден.


Дом тот, по благочестивой мысли покровителя,


Воздвигнут для дела, славного, как сама обитель;


И не отказывалось общество ученое


Служить распространению великого замысла:


Во всех лабиринтах взор следил Природу


И, лишь она скрывалась, шел в погоню.


Богиня спит — ночная тень темней теней,


Но для ученых снимет темный свой наряд,


И сторонится толпы простых очей.

Чтобы осмотреть то, что осталось от этого величавого дома, читателю этих строк придется совершить небольшую вылазку в Уорик-лейн. Построенная после Великого лондонского пожара, выгнавшего врачей из их пристанища в Амен-Корнер, — из того пристанища, куда корпорация перебралась, найдя старый дом Линакра на Найтрайдер-стрит слишком тесным для своего растущего достоинства и умножившихся нужд, — коллегия, со всем ее куполом, пышными арками и всем строительным убранством, перешла в руки мясников Ньюгейтского рынка, когда врачи переселились в нынешний свой дом на Ист-Пэлл-Мэлл, — участь, которая, по мнению некоторых лиц, приличнее постигла бы старый Зал хирургов в той же части города. С тех пор как мясники вступили во владение, это место, без всякого сомнения, слышало больше шума, чем когда-либо слышало, будучи обителью науки, но вряд ли с 1825 года укрывало оно более свирепых спорщиков, чем те, что поднимали свои голоса в его покоях в пору диспенсарианской распри.

Никогда еще более лютая распря не вырастала из столь малой причины. Сперва единственным предметом спора было то, должна ли коллегия открыть амбулаторию при собственном своем доме и, прописывая бедным даром, продавать им прописанные лекарства по себестоимости. Это предложение, при всем своем виде разумного и достохвального великодушия, никак нельзя назвать проистекавшим из совсем бескорыстной любви к ближнему. Со дня самого основания в 1670 году Зала аптекарей на Уотер-лейн некоторые из врачей смотрели на него с подозрением и горечью. Среди выпускников коллегии шептались, что торгаши из Зала делаются слишком сильны, посягают на привилегии врачебной корпорации и с каждым днем делаются все мятежнее против благотворной власти своих начальников в Уорик-лейн. Нельзя было отрицать, что торговцы лекарствами, не искав никакой лицензии ни у коллегии и не получив ее от нее, присвоили себе право прописывать для беднейшего сорта пациентов, тогда как аптекари были учреждены лишь для того, чтобы изготавливать рецепты законных врачей и коллегиальных лицензиатов по таксам, установленным той же коллегией. А было то оттого, что ненавистные аптекари Зала брали с бедных так дорого за изготовление врачебных рецептов, что неимущие больные никак не могли достать прописанных им лекарств. При таких обстоятельствах те врачи, которые вскоре получили имя диспенсарианцев, и предложили открыть амбулаторию в том самом месте и для той цели, что уже указаны. Врачи, противившиеся этому замыслу, называвшие себя антидиспенсарианцами, с жаром — излишним, если бы от исхода борьбы зависело благоденствие всей нации, — утверждали, что диспенсарианцами движет низкая зависть к аптекарям, что они сделали благотворительность прикрытием своей корысти и злобы и домогаются низвести коллегию до простого союза торговцев. Разумеется, диспенсарианцы отвечали, что их противники внутри коллегии пресмыкаются перед могущественными аптекарями и выслуживаются перед ними. Это отнюдь не была простая ссора двух групп врачей, ибо аптекари настаивали на том, чтобы их выслушали в деле, затрагивающем их интересы и их честь. Вышла славная свара, треугольная дуэль между врачами-диспенсарианцами, врачами-антидиспенсарианцами и аптекарями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner