
Полная версия:
ВРАЧИ СТАРОЙ ШКОЛЫ. Курьёзы медицины и старинной практики.

Дэвис Портер
ВРАЧИ СТАРОЙ ШКОЛЫ. Курьёзы медицины и старинной практики.
ВРАЧИ СТАРОЙ ШКОЛЫ
Курьёзы медицины и старинной практики
Составил д-р Портер Дэвис (Porter Davies)
Автор перевода: доц., к.э.н. Швец Ю.Ю.
Чикаго · Акрон · Нью-Йорк
1905
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие составителя 2
Доктор старого времени 3
Курьёзы древней медицины 4
Хирургия и суеверие 5
Врач у Чосера 7
Медицина и мораль 9
Медицина в тёмные века 12
Врачи, оставившие практику 14
Глава I. Учение и литература 14
Глава II. Политики 19
Глава III. Знаки отличия и обманы 24
Глава IV. Добрый стол и скудная диета 32
Глава V. Гнев, величие, брак и тайна 41
Врачебное сословие в ранней американской литературе 49
Заблуждения медицины 51
Несколько шарлатанов 59
Учёный аптекарь 63
Старая английская литература и медицина 69
Медицинская точность Чарльза Диккенса 76
Старые врачи 76
Открытие наркоза 77
«Чёрная смерть» в четырнадцатом веке 77
Коронованные жертвы оспы 78
Необычные хирургические операции 78
Ранние хирурги 79
Замечательные случаи заразительности 79
Чума 1665 года в Эйме 79
Эпизоды великой лондонской чумы 80
Уксус четырёх разбойников 81
Арабы и чума 81
Рецепт капуцинов 81
Изготовление любовных зелий 82
Польза, извлечённая из алхимии 83
Хирурги, освобождённые от службы присяжными 83
Мудрец-врач 84
Продажа собственного тела 84
Санкторий и его кресло 85
«Колесница антимония» 85
Шотландские черты 86
«Аристофан медицины» 86
Настоящий Шерлок Холмс 87
Примечание. Содержание построено на кодах полей: после правок щёлкните по нему правой кнопкой мыши и выберите «Обновить поле», чтобы обновить номера страниц.
Предисловие составителя
Книга «Врачи старой школы» готовилась с большой тщательностью и объединяет под одной обложкой богатейший материал, собранный из самых разных источников, о «курьезах медицины и старинной врачебной практики».
Ряд оригинальных статей, принадлежащих составителю и другим участникам сборника, печатается здесь впервые.
По характеру своему книга несколько напоминает «Книгу о врачах» (A Book about Doctors) Джона Корди Джеффресона и содержит еще один очерк того же автора, — очерк вполне самостоятельный и не имеющий ничего общего с его прежним изданием.
За любезное разрешение воспользоваться статьями, охраняемыми авторским правом, составитель приносит благодарность издательствам «Харпер и братья» (Harper and Brothers) и «Д. Эпплтон и компания» (D. Appleton and Company), журналам «Нейчур» (Nature) и «Карент литература» (Current Literature), а также Алисе Морс Эрл (Alice Morse Earle) и Фрэнку Риду Фоуку (Frank Rede Fowke).
Д-р Портер Дэвис
Нью-Йорк, 20 декабря 1904 года
Доктор старого времени
Алиса Морс Эрл (Alice Morse Earle)
Я люблю представлять себе богатого и помпезного старинного доктора, выезжающего верхом навестить своих больных: одет он в костюм спокойного бурого или бордового цвета, украшенный большими блестящими пуговицами, сделанными из серебряных монет.
Камзол с широкою юбкой имел большие карманы и откидные клапаны, как и длинный жилет, спускавшийся хорошо за бедра. Довольно коротки были рукава камзола, чтобы показывать белые рюши и оборки на запястьях; но предплечье в холодную погоду было хорошо защищено длинными крагами его верховых перчаток и муфточками-нарукавниками. Короткие, до колен, штаны-бриджи прилично одевали его статные, хорошо сложенные ноги, тогда как тонкие шелковые чулки и башмаки с пряжками выставляли напоказ хорошо обточенные икры и щиколотки. Но в грязную погоду высокие кожаные сапоги заступали место тонких чулок и башмаков, а красивые штаны его были прикрыты сверху длинными штанами из грубой льняной пакли — «щипцами», как их называли. На голове доктор носил треуголку и парик. Он владел целою коллекцией париков и носил их поочередно — с хвостами, в мешочках, пышные «перуки» и короткие «бобы». Дородность и величавость его запечатлены в пышном парике, соперничавшем размерами с париком самого лорда-канцлера; но каждодневный верховой парик его был довольно заурядным изделием из конского волоса, снабженным жестким хвостом в кожухе из угря.
Один парик он потерял при загадочном происшествии, приключившемся с ним однажды, когда он дежурил у больного, который лежал в лихорадочной горячке, — казалось, кризис ее вот-вот наступит. Доктор решил остаться на всю ночь и опустился на стул возле стола в комнате больного. Часы тянулись медленно, одни за другими. Врач, сиделка и хозяйка дома говорили и бормотали без конца; больной стонал, метался в своей постели и тщетно умолял дать ему напиться воды. Наконец в комнате воцарилась тишина; утомленные бодрствующие задремали в своих креслах; доктор клевал носом все глубже и глубже, и его хвост парика в угряном кожухе опасно подбирался к пламени свечи, стоявшей на столе. Вдруг послышался оглушительный взрыв, шипение, треск; и когда дым рассеялся, а перепуганные обитатели комнаты собрались с мыслями, сиделка и хозяйка обнаружились под пологом кровати; доктор стоял, опаленный и с непокрытой головой, высматривая свой парик; а больной, который в суматохе выпрыгнул из постели, завладел кувшином воды, выпил половину его содержимого, а остаток выплеснул доктору на голову, лежал за занавесками кровати и истерически хохотал над нелепым видом служителя медицины. Больному предрекали мгновенную смерть; но он, странное дело, — то ли от смеха, то ли от воды — с той самой минуты начал поправляться.
Перепуганный врач никак не мог решить, приписать ли взрыв и сгорание его парика буйной выходке дьявола, старавшегося заполучить душу больного, могучему влиянию какого-нибудь соединения планет или же новоявленной силе — электричеству, которое д-р Франклин только что открыл, о котором поднимал столько толков и с которым в самое то время так безрассудно возился в Филадельфии.
Доктор решительно порицал предосудительную и неуместную дерзость Франклина, однако почувствовал, что все же лучше написать философу и получить его совет, насколько осуществимо, разумно и удобно устроить на своей врачебной спине один из новых громоотводов, чтобы тот поднимался оттуда вверх сквозь парик, предотвращая тем самым дальнейшие тревожные случайности. Но прежде, чем это было исполнено, тайна взрыва успела разъясниться сама собою.
Когда из Бостона прибыл новый парик доктора, он велел своему слуге-индейцу как следует запудрить его перед тем, как надевать. С ужасом он увидел, что Ноантум щедро осыпает парик порохом из пороховницы вместо крахмала из пудреницы. Так что взрыв старого парика более не относили на счет ни дьявольских, ни чудотворных, ни метеорологических влияний.
Курьёзы древней медицины
Эндрю Т. Сиббалд (Andrew T. Sibbald)
Необычайной изобретательностью — если только не чем иным — отличались многие из мер, к каким прибегали наши предки, чтобы изгнать лютого демона болезни; а для современного, а посему просвещенного читателя старинная «книга о медицине» — совершенная шахта курьезов, в которой он может найти и здравый смысл, и бессмыслицу, невежество и известную долю сметливости, слепую веру и бесстыдное шарлатанство — все, подаваемое поочередно, а, может быть, и все вместе.
Фармакопея наших предков была и богаче, и беднее нашей, фармакопеи девятнадцатого века. Первая тешилась целым собранием «снадобий», которых было бы довольно, чтобы у всякого современного пациента поднялись дыбом волосы, а Коллегию врачей вогнать в дрожь. Где останавливалась наука и медицинское знание представлялось глухою пустотою, туда смело выступало вперед изобретательное суеверие: оно велело при лихорадке повторять один заговор, а при сломанной кости — другой, прописывало при жаре питье из трав и святой воды, а при подагре — ношение особого, точно указанного амулета.
Во всех «исцелениях», добывавшихся этими мягкими средствами, самая деятельная — хотя, вероятно, и не подозреваемая — сила была, без сомнения, вера. О конституциях наших предков красноречивее всяких слов говорит то, как часто они одолевали свои недуги вопреки тем проделкам, какие выделывали над собою. Старая порода, по-видимому, была по образцу Джо Бэгстока: «Крепок, сударь, дьявольски крепок». Мы, потомки, хоть и щепки того же самого чурбана, утратили то, что, быть может, выиграли в полировке.
Не к одному лишь больному телу — и к уму, недугом помутившемуся, — старались прийти на помощь со своими питьями и своими патентованными снадобьями лекаря и знахарки минувших дней. С прекрасною беспристрастностью они не проводили резкой грани ни между сварливою капризностью и параличом, ни между «суетностями головы», какими бы те ни были, и немочами печени. Они были готовы так же снарядить вас чем-нибудь добрым против действия колдовства или искушений нечистого, как пропоить вас лекарством от кори или научить заговору, открывающему, где бродит пропавший скот. Магия в мягкой форме, будучи неведомым и неизмеримым X большинства их составов, делала одно дело столь же легким, как и другое, — а исход во всех случаях оставался делом чистого случая.
В «Саксонских снадобьях» (Saxon Leechdoms) Кокейна сообщается, что Демокрит писал о траве, корень которой, скатанный в пилюли и проглоченный с вином, заставлял виновных признаться во всем, терзаемых по ночам странными видениями мира духов. Что за трава для судебного присутствия! Что за бодрящая пилюлька для преступника, которому вот-вот суждено отделаться за недоказанностью вины! Затем Альберт Великий выставляет напоказ гелиотроп, и выясняется, что гелиотроп — тоже трава бесценная, добрая против умыслов тех, кто ходит «на воровство». «Если сорвать ее в августе, — говорит Альберт, — и завернуть в лавровый лист вместе с волчьим зубом, никто не скажет носящему ее ни одного сердитого слова». Это очень хорошо, первостатейно, в самом деле, но и это не все. «Положенный под подушку, он» — то есть гелиотроп — «принесет в видении перед очами человека, которого обокрали, вора и все его пожитки». Почему же, ах, почему, когда ювелирные кражи случаются так часто, мы не уделяем больше внимания чудодейственному гелиотропу? Буквица, сообщают нам, охраняет человека от «чудовищных ночных гостей и страшных сновидений»; иными словами, она прогоняет ночной кошмар. Она же препятствует опьянению — как и омлет, сделанный из ушей ушастой совы.
Среди бессчетных других рецептов против лихорадки есть один, объявляющий «маленькое животное, что сидит и ткет с целью ловить мух, — перевязанное тряпицей вокруг левой руки» средством, рекомендуемым как верное исцеление. Фламандское предание, со своей стороны, предписывает в случае лихорадки раннее утреннее посещение древней ивы. Там страдалец должен завязать три узла на одной из ее ветвей и сказать: «Здравствуй, Старик, отдаю тебе свой озноб; здравствуй, Старик», — после чего сговорчивый «Старик» избавляет пациента от докучливой его хвори.
Не совсем-то христианское учение «переложи на другого» заметно во многих некогда популярных заговорах. Чтобы избавиться от бородавок, хорошим планом было завернуть в узелок столько ячменных зерен, сколько бородавок надлежало извести заговором, и оставить узелок на большой дороге. Кто находил и развертывал узелок, тот и наследовал бородавки; в сем случае — сущее «наследство скорби».
Лишенные рассудка худо жили в так называемые добрые старые времена. «Если человек безумен, — гласит жизнерадостное «снадобье», — возьми кожу морской свиньи, сделай из нее кнут, высеки им человека — скоро он будет здоров. Аминь». Аминь придает рецепту особый елей. Да и розга доставалась на пользу не одним безумцам: преподобный С. Бэринг-Гауд пишет о немецком враче 1608 года, который, по-видимому, почитал ее средством чуть ли не от всякого зла, какое есть на роду у человека. По убеждению этого энтузиаста, добрая порка была лучше любого патентованного лекарства, выдуманного со дней Ноя. Она «прочищает мозг, взбадривает застоявшиеся соки, разгоняет кровь и укрепляет нервы»; более того, для меланхолии, происходящей от любви, это было просто-напросто то самое средство. Что сказали бы вздыхающие Стрефоны и томные Адонисы девятнадцатого века, вздумай лечить их любовную хворь в этом скором и несентиментальном роде? «Высеки его хорошенько, — замечает мудрец о юноше, слегшем с любовною немочью, — и, если он не поправится, держи его взаперти в подвале на хлебе и воде, пока он не обещает исправиться».
В «Зеркале мира» (Speculum Mundi) Свона мы также наталкиваемся на весьма причудливые врачебные выдумки. Девичья пижма, узнаем мы, хороша для «тех, кто печален, задумчив, говорить не желает». Цикламен — отличное любовное лекарство и заставит вас влюбиться, а розга, как только что было замечено, заставит вас разлюбить. Лукавая шутовская острота таится в описании горчицы, и автор в этом месте впадает в стихи:
Та, что дурного мужа схоронила,
Сердцем рада, вовсе не грустила,
Но приличья ради на виду
Лук да семя горчицы исторгнут слезу.
Было бы стыдно не поместить розмарин в список странных и чудодейственных трав, ибо, в самом деле, добродетели розмарина были некогда весьма велики, хотя ныне они, кажется, пришли в упадок. Материализму нашего века точно есть за что держать ответ. Он отнял у нас заговоры и приворотные зелья, пустил наутек наших домашних фей и распустил большую часть, если не всех, наших домовых; он сдвинул древние межевые столбы и нанес смертельный удар старым суевериям. Взамен он дал нам то, что один известный писатель соизволил обозначить словом «машинерия», подразумевая под этим куда больше, чем двигатели и колесные вещи, которые «ходят, пока заведены». Впрочем, что такое машинерия и что ею не является, к настоящему очерку отношения не имеет: он ведает лишь о немногих выкорчеванных межевых столбах. Итак — назад, к нашему розмарину. Развешанный у крыльца и дверных столбов, он отгонял воров; но замечательнейшее его свойство состояло в том, что он делал стариков снова молодыми. Дорогой, дорогой розмарин! Если бы ты и теперь был способен на такое, золото Офира шло бы тебе в цену. Жила некогда — и Гален ручается за этот рассказ — подагрическая, кособокая старая королева, вознамерившаяся вернуть себе утраченную молодость и красоту: она взяла шесть фунтов волшебной травы и растерла их в один присест. Порошок, таким образом добытый, был примешан к воде, в которой она купалась трижды в день, — и вышло, что стала она столь молода и жива, что вместо того, чтобы каяться в грехах и помышлять о своей кончине, ее омоложенное величество принялось высматривать себе мужа. Вот и все о Галене и его розмарине.
Другое наше растеньице «с общего огорода», утратившее престиж в эти испорченные времена, — барвинок. Ведь каков был список его добродетелей! Он не только был «во благо» против злых духов, змей, диких зверей, ядов, зависти и ужаса; но те, кто его носил, были удачливы и вечно любезны. Истинно «осуществленье, о котором так благоговейно мечтается»! Удачливы и вечно любезны! Старый Геррик никак не мог этого знать — иначе он непременно написал бы:
Рвите барвинки, пока можно, —
Старое Время все летит…
Хирургия и суеверие
Фрэнк Рид Фоук (Frank Rede Fowke)
Для тех, кто непосвящен в историю хирургии, быть может, будет неожиданностью, что многие из приспособлений, обычно почитаемых вчерашними изобретениями, — лишь доведенные до совершенства формы орудий, давно уже бывших в употреблении. Удивительно находить среди мелких бронзовых изделий Национального музея в Неаполе бистурии (хирургические ножи), щипцы, банки, троакары для прокола с выпусканием воды, двустворчатые и трехстворчатые хирургические зеркала, элеватор для приподнимания вдавленных частей черепа и другие инструменты столь переднего устройства, что они различаются разве что немногим со своими современными сородичами.
Изобретение таких орудий и мастерство, проявленное в их выделке, предполагают долгий период хирургической практики. Соответственно мы находим, что за четыреста лет до нашей эры Гиппократ производил многочисленные операции, смелые до самой грани безрассудства. Так, он имел обыкновение пускать в ход трепан не только при вдавлении черепа или подобных случаях повреждения, но и при головных болях и других страданиях, к которым, судя по нашим понятиям, процедура эта была в высшей степени неприменима. Странное дело: черногорцы имеют, или имели до недавнего времени, обыкновение давать себе трепанировать себя по столь же пустячным поводам, — и вероятно, что в обоих случаях процедура эта была лишь уцелевшим остатком обычая первобытных веков.
Что такие операции тогда производились, неопровержимо показывает д-р Роберт Мунро в превосходной статье о доисторической трепанации. Его статья запечатлевает странное смешение наук — медицины и богословия — в их начальной стадии: ибо, пока он с ясностью показывает, что в неолитический период производилась хирургическая операция (преимущественно над детьми), состоявшая в проделывании отверстия сквозь череп для лечения некоторых внутренних недугов, он с равной очевидностью делает явным, что черепа тех лиц, кто пережил это испытание, почитались обладающими особенными мистическими свойствами. И он показывает, что когда такие лица умирали, от их черепов часто отрезали куски, служившие амулетами, — с предпочтением тем из них, что были вырезаны с самого края зарубцевавшегося отверстия.
Открытие произошло следующим образом. В 1873 году д-р Прюньер показал Французской ассоциации содействия развитию науки овал, вырезанный из человеческой теменной кости, который он обнаружил в дольмене близ Марвежоля, вставленным в череп, которому тот изначально не принадлежал. Его предположение, что это амулет, подтвердилось при открытии подобных же обломков кости, снабженных желобками или пробуравленных для удобства подвешивания. Когда собрание д-ра Прюньера исследовал д-р Поль Брока, тот указал, что та часть края кости, которая была описана как «полированная», обязана своей фактурой рубцовым отложениям, и что там, где этих отложений недоставало, либо смерть наступала прежде, чем болезненное действие успело развернуться в живом теле, либо операция была произведена посмертно.
Эти открытия повели за собой широкое исследование и доставление трепанированных черепов из Перу, из Северной Америки и почти из каждой страны Европы. Они не были ограничены каким-либо особенным племенем или периодом, но простирались от древнейшего неолитического века до исторических времен и включали в себя черепа как долихоцефалического, так и брахицефалического типа. Способ производства операции, по-видимому, состоял в постепенном соскабливании черепа острым кремнем, хотя изредка встречаются свидетельства его употребления в пилящей манере — как оно выходило, когда грубое орудие было сменено орудием из металла. Производилась операция почти исключительно над детьми — вероятно, по причине легкости, с какою тогда можно было ее исполнить, и, возможно, также в качестве ранней предосторожности против тех страшных зол, от которых она почиталась предохранительным средством. Каковы были эти страшные золы, предположил д-р Брока, который, веря, что операция производилась прежде всего в терапевтических целях, видел за ними страх перед сверхъестественным или демоническим влиянием.
Читатели «Халдейской магии» Ленормана помнят «злого демона, который хватает тело, который тревожит тело», и то, что «болезнь лба исходит из преисподних областей, приходит из жилища владыки бездны». При таком древнем свидетельстве перед нами отнюдь не дикой, стало быть, кажется теория, выдвинутая д-ром Брокой: что многие судороги детского возраста, исчезающие в возмужалой жизни, почитались результатом демонической одержимости. Если это допустить, то что может быть естественнее, как не помочь пленному духу вырваться, просверлив дыру в черепе, составлявшем его темницу? Когда больной переживал операцию, он становился живым свидетелем победы над бесом, и понятно, что кусочек его черепа, взятый после смерти из самого отверстия, послужившего выходом, должен был составлять могущественный талисман.
Халдейские демоны, как известно, бежали от изображений их собственных безобразных обликов; и если они были так чувствительны на счет личной наружности, то другие могли с равною остротою страшиться вещественного свидетельства прежнего поражения. Несомненно, что черепным костям приписывались лекарственные свойства — вера в их действенность держалась до самого рассвета восемнадцатого века; а в недавние годы такие костяные реликвии носились престарелыми итальянцами как обереги против падучей и других нервных болезней.
Стоило однажды провозгласить догмат, что святость и пробуравленный череп сопряжены, как любящие родичи могли бы рассверливать головы усопших — чтобы облегчить исход всякой зловредной силы, все еще ютившейся внутри, и обеспечить им, через почитаемое отверстие, удовлетворительное положение в новом их существовании. По тем же причинам костяной амулет погребали вместе с покойником, а иногда клали даже внутрь его черепа. Д-р Мунро находит трудным сказать, с какой целью должно было быть произведено такое вложение, но, если рассуждать из его данных, практика эта не представляется мне труднообъяснимой. Он показал, что болезнь была делом демона, заключенного в череп; что демон сей был изгнан через трепанационное отверстие; и что края его, таким образом, были освящены для талисманских целей.
Нечистый дух вышел из человека, и наблюдение показывало, что в течение земной жизни человека он не возвращался; но какая была порука, что в сумрачной неведомой области, в которую проходил усопший, нападения лукавого не возобновятся, что он не воротится в дом свой, откуда вышел, и, с другими духами, более злоковарными, нежели он, или без них, не войдет и не поселится в жилище выметенном и убранном? Разумеется, перед такою возможностью долгом благочестивых оплакивающих было предложить всю защиту, какую могла бы подсказать религия, и оборонять цитадель тем мощным амулетом, который запечатлел прежнее посрамление осадчика. Посмертная трепанация, быть может, была таким благочестивым старанием пронести таинственные благодеяния за гроб, какое побуждало первых христиан креститься за мертвых; и если в выводах, сделанных из этих свидетельств, есть правда, они указывают не только на веру в сверхъестественное и в существование будущей жизни, но и на то трогательное стремление человеческой любви проникнуть в царство смерти, которое не прекращалось от смерти «Каина, первого мужского чада, до того, кто испустил дыхание лишь вчера».
Возможность с разумным основанием делать такие выводы из нескольких истлевших костей есть замечательное доказательство успехов антропологической науки.
Врач у Чосера
Э. Э. Моррис (E. E. Morris)
Где найдешь такую трогательную и живую панораму различных сословий минувших дней, как в Прологе Чосера. Больше внимания было уделено фигурам других из паломников, шедших в Кентербери, но врач вполне достоин внимания. Среди паломников есть лишь восемь, о которых поэт рассказывает пространнее. Тридцать четыре строки, описывающие врача, сообщают нам о его платье, его ученых занятиях и кое-что о свойствах его лечения. Во всех этих отношениях, добавлять излишне, доктор четырнадцатого века широко расходится с всяким нынешним медицинским человеком.
Язык Чосера нетрудно понимать. Он называет врача «doctour of phisyk» — доктором медицины. Уже в ту раннюю пору слово doctor, искони значившее «учитель», приобрело свое нынешнее ходовое значение; уже тогда physic было сужено от «науки о природе» до значения «средства от болезни». Макбетовское «швырнуть медицину псам» звучит как сегодняшнее пожелание. В одной форме слова Чосер лучше нашего: «practisour» несомненно складнее нашего «practitioner» с его двойным окончанием.
Поприще ученых занятий врача тем более замечательно, что он жил до изобретения книгопечатания. Масса рукописей, через которые он должен был продираться, убавляется, однако, тем, что некоторые по крайней мере из авторитетов не оставили после себя сочинений, которые могло бы изучать потомство. Нам не сказано, где врач получил образование и принял ли он степень доктора в одном из университетов; но о нем определенно сообщено, что он «хорошо знал» не менее чем пятнадцать авторов. Почти половина их была арабской; пятеро были греки, двое — англичане и один — шотландец. Большая арабская доля — вот что всего более удивляет современного читателя, если только он не читал своего Гиббона и не отдает себе отчета, сколько средневековой учености пришло от племени арабов и учеников Магомета. Потомки людей, сожегших Александрийскую библиотеку, оказались хранителями многого знания для грядущих времен — чему может научить хотя бы первый слог слов алгебра, алхимия и аламбик.

