Читать книгу ВРАЧИ СТАРОЙ ШКОЛЫ. Курьёзы медицины и старинной практики. (Дэвис Портер) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
ВРАЧИ СТАРОЙ ШКОЛЫ. Курьёзы медицины и старинной практики.
ВРАЧИ СТАРОЙ ШКОЛЫ.  Курьёзы медицины и старинной практики.
Оценить:

5

Полная версия:

ВРАЧИ СТАРОЙ ШКОЛЫ. Курьёзы медицины и старинной практики.

Порядок пятнадцати имен в чосеровском списке главным образом исторический: сперва греки, затем арабы, затем более новые мужи. Внутри этих делений порядок решается соображениями ритма или рифмы; список открывает Эскулап, а врачу пришлось бы встретить некоторое затруднение, чтобы знать его сочинения, ибо трудов он не оставил — если он вообще когда-либо существовал. Высказывалось предположение, что имя его могло быть присвоено какому-нибудь медицинскому трактату, до нас не дошедшему; но это значит вступить на обширное и плодородное, однако ненадежное поле догадок.

Гиппократ Великий — имя его в средние века искажалось в Ипокрас, а затем стало служить и названием хитроумно составленного напитка — принадлежит пятому и четвертому векам до Христа. Его трактаты — древнейшие из дошедших до нас сочинений о медицине. Диоскорид, писатель по лекарственным веществам (materia medica), главным образом по травам, — первый после христианской эры. Гален и Руф также принадлежат второму веку, живя в пору расцвета Римской империи, когда образцовый император Траян был властелином мира. Руф был из Эфеса и писал о названиях частей человеческого тела. Гален — в средние века его писали «Галлен» — был, вероятно, самым знаменитым из всех в списке. Его сочинения ныне не изучаются, разве что ради истории медицины, но на их страницах чосеровский врач имел сокровищницу знания. Можно сомневаться, сделала ли медицинская наука большой шаг вперед от второго к четырнадцатому веку, от Галена до Чосера. Теперь ее горделивая похвальба в том, что за последние пятьдесят лет она продвинулась дальше, чем от начала мира до середины девятнадцатого века.

В списке арабских авторитетов Чосер порядка не сохранил. Когда греческая ученость выродилась в педантизм, факел врачебного знания, зажженный на последней из греческих школ, поддерживали в Дамаске и Багдаде. Иоанн Дамаскин представляет первого; Разес, великий авторитет по натуральной оспе, — второго. Оба принадлежат девятому веку. Затем следуют трое мужей одиннадцатого века: Авиценна (родом из Бухары), Гали и Серапион. Аверроэс (родом из Кордовы) — двенадцатого века. Гали — это Альхазен, персидский автор медицинского трактата, известного как «Царская книга» (Royal Book), но более знаменитого своими знаниями и открытиями в астрономии, то есть в астрологии; впрочем, чосеровский врач признает тесную связь звездословия с врачебным ремеслом. В самом деле, несколько из шестерых не были особенно отличены как врачи, но как люди широкого образования. Они были философами — с тем особым значением слова «алхимик», какое придают ему Чосер и его современники, или без него. Авиценна был комментатором Аристотеля, а Аверроэс — Платона и Аристотеля. Из двух Аверроэс имел большее влияние как философ, Авиценна — как писатель по медицине. Средневековые студенты постигали греческую философию по латинским переводам арабских переводов подлинника. Книга Авиценны — «Канон врачебной науки» (Canon of Medicine), учебник медицинского учения в европейских университетах средних веков. Не подлежит сомнению, что врач читал все эти книги по-латыни: в его время греческого не изучали вовсе, а арабского и подавно.

Серапион — греческое имя, и принадлежало оно знаменитому врачу, жившему задолго до Христа, — александрийскому греку, писавшему против Гиппократа. Его сочинения, однако, не сохранились, и вероятнее, что разумеется один из двух арабских врачей того имени, которые, вероятно, присвоили его себе ради древней славы; но они принадлежали одиннадцатому веку.

Константин — это Константин Африканский (Constantius Afer), уроженец Карфагена и, вероятно, арабского происхождения, но христианский монах, покинувший Карфаген и ставший одним из основателей знаменитой медицинской школы в Салерно, в Италии. Салерно, можно сказать, было обязано своим величием тому факту, что сарацины принесли арабскую врачебную ученость через Средиземное море. В «Рассказе купца» Чосер цитирует сочинение Константина на строго медицинскую тему, называя его «проклятым монахом доном Константином».

Последние трое, названные Чосером, жили ближе к его собственному времени. Гилбертин — это Гилберт Англичанин (Gilbertus Anglicus), написавший свой «Компендиум медицины» (Compendium Medicinae) как-то после середины тринадцатого века. Бернард Гордон был шотландцем, ставшим профессором медицины в Монпелье, — за целое столетие и половину до того, как Рабле принес свою жажду знания и любовь к шутке в эту прославленную медицинскую школу. Джон Гаддесден из Мертон-колледжа в Оксфорде принадлежит к поколению как раз перед Чосером и умер в 1361 году. Его обычно описывают как придворного врача в царствование Эдуарда II. Во всяком случае, у него была обширная лондонская практика, и однажды он лечил брата короля от натуральной оспы. Если антивакцинаторы возьмут верх, оспа может снова сделаться повальной, так что лечение Гаддесдена стоит записать. Он завернул царственного пациента «в алую суконную ткань, в постель и комнату с алыми завесами» — и результатом было то, что ни следа болезни не осталось. Цитата эта взята из новейшей биографии Гаддесдена. Д-р Норман Мур в «Национальном биографическом словаре» говорит, что его книга, называемая «Роза медицины» (Rosa Medicinae), а чаще «Английской розой» (Rosa Anglica), «набита цитатами из» — и далее следует список, почти тождественный чосеровскому.

Книга начинается с учения о лихорадках по галеновскому делению; затем проходит по болезням и повреждениям, начиная с головы, и кончается антидотарием — трактатом о лекарствах. В ней содержатся некоторые замечания о стряпне и бессчетные рецепты, из которых многие суеверны, тогда как другие при тщательном рассмотрении оказываются средствами здравого смысла. Так, пояс из тюленьей кожи с пряжкой из китовой кости, рекомендуемый им против колик, — не более чем современный и полезный фланелевый пояс от холеры. Он пекся о своих доходах и хвастается, что выговорил высокую цену у гильдии цирюльников-хирургов за рецепт, где главный состав — древесные лягушки. Его нрав, его причуды и его начитанность так точно совпадают с нравом, причудами и начитанностью Доктора медицины из чосеровского Пролога, что возможно, будто описан именно Гаддесден; а в тогдашнем Лондоне поменьше вовсе не невероятно, что поэт мог встречаться со знаменитым врачом и запомнить его странности.

Если чосеровский врач переварил всю эту разнообразную ученость, посмотрим, как он ею воспользовался. Основой его лечения была астрология. Он подстерегал небо, чтобы благоприятная звезда или звезды были в восхождении, — тогда он изготовлял изображение своего пациента. Если образок был изготовлен в астрологически благоприятный сезон, считалось, что лечение изображения помогает больному посредством магии. Можно подивиться, в какой мере врачи верили, что исцеления совершаются через это магическое лечение по доверенности, — или не было ли это способом оставить природе самой работать над излечением. Впрочем, сей врач вовсе не полагался в медицине и хирургии на одну астрологию. Чосер говорит, что он знал причину каждого недуга и бил по корню зла. Чего же больше? В его диагнозе причина относилась к тому, что звалось «стихиями», или к «сокам». Каждое из них составляло четверицу: холодное, горячее, влажное и сухое; черная желчь, желтая желчь, кровь и флегма. Чосер называет первые по имени, но вторых не расписывает: они были слишком хорошо известны. Знаменитая теория соков весьма древняя — вероятно, восходит к Гиппократу и несомненно систематизирована Галеном. Латинское humor означает влагу, жидкость. Древние верили, что четыре сии сока или жидкости присутствуют в каждом человеке и что от способа их смешения зависят его темперамент, нрав, особенности и цвет лица. Если смесь была ровной, человек почитался добронравным, или «добросочным» (good-humored, буквально «доброго сока»); но если какой-нибудь из четырех брал верх, нрав определялся тем самым. Если черная желчь — он был желчен, или меланхоличен; если другая желчь — гневлив; если кровь — сангвиником; если флегма — флегматиком. Это не только объяснение целого гнезда нынешних английских слов, но и свет на многие страницы нашей литературы. «Расстроением соков» (distemper) мы теперь зовем собачью хворь. Наши предки прилагали то же слово и к людям.

Когда диагноз сделан, врач мог прописывать и вручать больному его лекарство — его «боте» (boote), то, что делает лучше. Лекарства эти по большей части травяные, и изготовлялись они в двух видах: драже (dragges), или «дрог» (drugs), и летуарии, или электуарии. Первое слово многими связывается с «сухим» (dry) и, кажется, употреблялось о каком-то сухом виде порошка; второе же есть нечто, что надо лизать. Оба подразумевают, что лекарство было приготовлено в приятной форме — вроде порошка в варенье в дни нашего детства. Слово «drug» ныне предполагает лекарство невкусное, но Скит цитирует словарь Котгрева, изданный в год Реставрации, в 1660 году: «Драже — род укрепляющего пищеварение порошка, прописываемого слабым желудкам после еды» (то есть после пищи, не обязательно мясной), «и отсюда всякие жонкеты, конфиты или сласти, подаваемые в последней перемене для закрытия желудка». Современное французское dragee означает конфетку — слово, передающее смысл совсем иной, чем его английский сородич drug. Пятьдесят лет назад лекарства (черная доза! фу!) были противнее, чем теперь; и все же средневековое понятие, что лекарства должны быть сластями, возможно, стоило бы отчасти ввести заново — с пользой.

Тогда, как и теперь, лекарство шло от химика-аптекаря, хотя всегда его называли апотекарем. Первым значением слова «химик» было «алхимик», а нынешнее его употребление немного неловко: научного исследователя зовут тем же именем, что и раздатчика лекарств. В Соединенных Штатах этой путаницы не знают: там последнего всегда зовут «druggist» (фармацевт). Чосер обвиняет врача и аптекаря в том, что они играют друг другу на руку, — практика, прямо воспрещенная правилами некоторых нынешних врачебных коллегий. «Как это?» — спросит простодушный. Доктор прописывал дорогие средства, на которых аптекарь снимал большой барыш, а тот в ответ направлял к любезному доктору пациентов. Будем надеяться, что обвинение было клеветой.

Чосер дальше рассказывает нам, что этот врач заботился о самом себе, что был разборчив насчет собственной диеты, что ел немного, но что съеденное им было вправду питательной пищей и легко усвояемой. Во время Крымской войны делалась попытка кормить солдат пищей, укладывающейся в малом объеме, но обнаружилось, что человеческому телу требуется быть наполненным, а не только питаемым: непрерывный курс малых количеств весьма питательной пищи оставлял вакуум, какой ненавидит сама природа.

Между прочим, Чосер упоминает, что чтение врача было «на Библию совсем немного». Это приходит как неожиданность к тем, кто думал, будто протестантизм первым ввел Библию среди мирян. В этой насмешке есть поистине современный привкус. Далее описывается наружность доктора. Он был «одет в сангвин и в перс» — в кроваво-красное и в синее. Нынешние времена действительно изъяли много живописного из обыденной жизни — в особенности цвет из одежды мужчин. Паломники, направлявшиеся в сторону Кентербери, носили отличительные наряды. Даже в восемнадцатом веке, судя по картинам Танбридж-Уэллса, костюм отличал человека от человека так, как теперь вовсе перестало быть. Сей доктор ехал со всеми, одетый в ткань кроваво-красную и цвета персикового цветенья. Должно быть, выглядело это богато и красиво. Упомянут даже подбой: он был из тафты и сендаля — то есть из густой тонкой шелковой ткани. Но из опасения, чтобы это нарядное платье не сочли расточительством, поэт наш прибавляет, что врач был умерен в издержках. Не мотовало, он берег то, что честно заработал в поветрия, терзавшие Англию в четырнадцатом веке, — из них «Черная смерть» была самой губительной и самой памятной. В ту пору доктор делал деньги в современном смысле слова, а не так, как алхимики притворялись делать золото. Золото входило в средневековую фармакопею. Д-р Скит ссылается на разные свидетельства, показывающие, что aurum potabile, питьевое золото, было лекарством, как-либо приготовленным из золота: либо золото варилось в масле, и употреблялось затем масло, либо в самом деле переплавлялась небольшая доля самого золота. Средство сие было в великой чести у алхимиков, которые (надо помнить) искали панацею — лекарство от всех немочей, на роду написанных нашей плоти, — или эликсир жизни, равно как и философский камень, который обращал бы неблагородные металлы в золото. Странное дело: верили, что одно и то же вещество исполнит двойное назначение. С тонким выпадом насчет ценности, которую врач придает золоту по чисто профессиональным основаниям, Чосер выпускает его из-под поэтического скальпеля.

Кроме описания в Прологе, Чосер часто дает второе, покороче, описание главных рассказчиков, когда приходит их черед вести свою повесть. Но у врача во всей книге «Кентерберийских рассказов» провал: второго описания недостает как раз тогда, когда врача зовут рассказывать. Недостает «головной связки» (head-link). Рассказ врача — старая история Виргинии, первоначально из Ливия, но взятая Чосером из «Романа о Розе» (Roman de la Rose). В конце Гарри Бейли, трактирщик, как председательствующий гений всего рассказывания, произносит некоторую хвалу рассказчику, заодно потешаясь над грустностью истории. Он был так ею удручен, что (как это современно!) желал бы выпить после нее. Похвала доктору заключена в словах «ты малый что надо, и подобен прелату!» (Гаддесден ведь был священником) — то есть достоин быть возведенным в епископы или митрированные аббаты. Немного странно звучит для современного уха, что трактирщику понадобился «тирьяк». Не как носитель серы понадобился он ему. Тирьяк сменил значение. Первоначально — противоядие против укуса дикого зверя, он стал означать лекарство, а позже — излюбленный носитель для лекарства. Трактирщик, шутя, говорит, что он так жестоко истерзан рассказом, что у него развилась сердечная болезнь. «Пожалуйста, дайте мне лекарство. Пожалуй, сгодится кружка сырого зернистого эля, или по-настоящему смешная история может послужить нужным лекарством». Так трактирщик расстается с врачом; а следующим зовут рассказывать продавца индульгенций.

Медицина и мораль

Исаак Дизраэли (Isaac Disraeli)

Против Драйдена обрушен острый удар личной насмешки, когда Бейз сообщает нам о своих приготовлениях к курсу учения при посредстве курса медицины!

«Когда у меня рождается великий замысел, — говорит он, — я неизменно принимаю лекарство и пускаю кровь; ибо когда вам нужна чистая быстрота мысли и огненные полеты фантазии, вам надлежит позаботиться о задумчивой части; словом, вам должно очистить брюхо!»

Таким в самом деле был распорядок поэта, как уверяет нас Ламотт (La Motte), сам бывший врачом; однако в своем врачебном качестве он не разглядел в предмете той насмешки, которую, вне всякого сомнения, оценили и остроумцы, и большая часть читателей. Остроумцы здесь оказались жестоки к истине не менее, чем к Драйдену: ведь нам остается почитать эту привычку, по их же собственному выражению, «превосходным рецептом для писания».

Среди прочих философов один из знаменитейших спорщиков древности, Карнеад, имел обыкновение принимать обильные дозы белой чемерицы, великого слабительного, как приготовление к опровержению догматов стоиков.

«Больше всего поднимает мне дух (это кажется нелепым, но это правда) доза слабительной соли; вот только ее не выпьешь, как шампанского», — сказал лорд Байрон.

Привычка Драйдена не была ни причудой, ни принадлежностью одного поэта: он был тучного сложения и, без сомнения, не раз находил на опыте благотворные ее последствия, не догадываясь о причине, — а причина есть не что иное, как взаимное влияние духа и тела.

Этот простой факт связан, поистине, с одним из важнейших вопросов в истории человека — с законами, которые управляют невидимым союзом души с телом; словом, с непостижимой тайной нашего бытия! — тайной, но бесспорным общением, которое, вероятно, навсегда ускользнет от нашего восприятия. Сочетание метафизики с физикой было до сих пор плодотворно лишь для самых диких волшебных сказок среди философов: по учению одних, душа, кажется, исчезает с последним дуновением воздуха, а человек гибнет в «прах к праху»; другие с тем же успехом избавляются вовсе от нашего тела, отрицая существование материи. Мы не можем поручиться, что дух и материя — два отдельных существа, ибо одно может быть лишь видоизменением другого; как бы ни воображали себе эту великую тайну, мы найдем у доктора Грегори, в его лекциях «об обязанностях и качествах врача», что она составляет столь же необходимый предмет исследования в науке о морали, как и в науке о медицине.

Рассматриваем ли мы привычное различие духа и тела как союз или как видоизмененное существование — ни один философ не отрицает, что между нашим нравственным и физическим состоянием совершается взаимное действие. У этих сродств, как у многих иных тайн природы, причина остается сокрытой, тогда как действия очевидны. Эта тесная, но непостижимая связь, это скрытое соответствие частей, казалось бы, между собою не сообщающихся, словом, это взаимное влияние духа и тела давно приковало к себе внимание изыскателей медицинских и метафизических: одним из них вверено попечение о нашей внешней организации, другим — о внутренней.

Можем ли мы представить себе таинственного обитателя как часть его собственного жилища? Жилец и дом так нераздельны, что, ударяя по какой бы то ни было части строения, вы неизбежно задеваете и жильца. Если дух расстроен, мы часто можем искать его седалище в каком-нибудь телесном расстройстве. Нередко мысли наши тревожит странная раздражительность, которой мы даже и не пытаемся дать счет. Это состояние тела, называемое нервной дрожью, — недуг, к которому дамы особенно склонны. Врач, знакомый мне, был настоятельно упрашен одной пациенткой дать имя ее неведомым недомоганиям; это не составило для него никакого труда, ибо он закоренелый поборник материальности нашей природы: он объявил, что ее расстройство — атмосферическое. Это было расстройство ее организма в сырую погоду, отзывавшееся на ее духе; и телесными средствами, действуя на тело, можно было вернуть ей вполовину утраченные чувства.

Воображение наше бывает выше, когда желудок не перегружен; весною, а не зимою; в уединении, а не среди общества; при тусклом свете, а не в блеске и жаре полудня. Во всех этих случаях тело, очевидно, подвергается воздействию и в свою очередь действует на дух. Иногда сны наши представляют нам образы нашего собственного беспокойства, покуда мы не вспомним, что седалище нашего мозга, быть может, лежит в желудке, а не в шишковидной железе Декарта, и что самую искусную логику, дабы сделать нас сколько-нибудь разумными, можно проглотить вместе с «голубой пилюлей». Наше домашнее счастие часто зависит от состояния желчных и пищеварительных органов, и малые неурядицы супружеской жизни врач может излечивать успешнее, нежели моралист: проповедь, примененная невпопад, никогда не подействует так прямо, как острое лекарство. Ученый Гаубиус (Gaubius), знаменитый профессор медицины в Лейдене, называвший себя «профессором страстей», приводит случай с дамой слишком воспламенительного сложения, которую муж, тайно от нее самой, кровопусканиями постепенно довел до образца благопристойности. Правда, лицо ее утратило розы, которыми, быть может, иные восхищались слишком вольно, — но то пошло на пользу покою ее врача-супруга.

Искусство врачевать нравственные расстройства телесными средствами еще не введено во всеобщую практику, хотя, вероятно, иные тихие мудрецы медицины пользовались им в некоторых случаях. Вышеупомянутый лейденский профессор произнес в университете речь «об управлении и лечении расстройств души воздействием на тело». Декарт догадывался, что, поскольку дух, кажется, столь зависит от расположения телесных органов, если когда-нибудь найдутся средства сделать людей мудрее и изобретательнее, нежели они были доселе, то такой способ надлежит искать с помощью медицины. Науки морали и медицины, следовательно, окажутся соединены между собою теснее, чем то подозревали.

Платон полагал, что человек должен иметь природные склонности к добродетели, чтобы стать добродетельным; что добродетели нельзя выучить; что дурного человека не сделаешь хорошим человеком; этому он приписывает причиною как дурные расположения тела, так и дурное воспитание.

Есть, бесспорно, прирожденные нравственные расстройства: некоторые люди, добронравные, но пылкие, сознавались, что не могут избежать тех временных припадков, которым подвержены и которые, по их словам, терпят «от самого детства». Если они происходят от излишнего изобилия крови, не жестоко ли упрекать их вместо того, чтобы лечить, — тем более что вылечить легко, отняв у них избыточные соки и усмирив таким образом самого страстного из живущих людей? Нравственному больному, позволяющему расстраивать себе мозг парами хмельного питья, вместо того чтобы терпеть его как посмешище, можно было бы прописать опиаты: усыпив его как можно скорее, вы устраняете причину его внезапного безумия. Есть преступления, за которых людей вешают, но которые легко было бы исцелить телесными средствами. Люди, обезумевшие от любви, бросившись в реку и будучи вытащены из нее почти бездыханными, приходили в рассудок и утрачивали свою ослепляющую страсть. Погружение в воду открыто как лекарство от некоторых душевных расстройств — через изменение состояния тела, и, как замечает Ван Гельмонт, оно «благополучно практиковалось в Англии». Об обстоятельстве, на которое намекает этот мудрец химии, я не осведомлен; но эта диковинная практика была, безусловно, известна итальянцам: в одной из новелл Поджо мы находим миланского врача безумных, знаменитого тем, что в определенный срок он излечивал бесноватых и одержимых. Практика его состояла в том, что он помещал их на обширном дворе, обнесенном высокой стеной, посреди которого находился глубокий колодец, полный воды, студеной, как лед. Когда одержимого приводили к этому врачу, он велел привязать больного к столбу в колодце — до колен, или выше, и даже до шеи, смотря по тому, как, по его разумению, требовала их болезнь. В телесной боли они, по-видимому, забывали свою тоску; итак, ужасом повторного погружения в студеную воду человека, видимо, напугивали до возвращения рассудка!

Один врач сообщил мне достопримечательный случай: дама с расстроенным умом решилась на смерть и проглотила более полпинты лауданума (настойки опия). Вечером она задернула занавеси, простилась со своими прислужницами и льстила себя надеждой, что никогда не пробудится ото сна. Однако наутро, невзирая на эту невероятную дозу, она пробудилась в предсмертных муках. Обычными средствами удалось избавить ее от яда, принятого в столь огромном количестве, и она воротила себе не только жизнь, но — что еще более удивительно — совершенный свой рассудок. Врач догадывается, что именно влияние ее расстроенного духа на тело помешало этому огромному количеству лауданума произвести его обычное действие, которым была бы смерть.

Нравственные пороки или немощи, происходящие от состояния тела, могут быть излечены местными приложениями. Наставления и этика в таких случаях, если и кажутся производящими мгновенное исцеление, лишь пересаживают сорные травы, чьи корни лежат в почве; истребить же это зло можно, только изменив самую почву.

Чувства суть пять крылец, через которые врач входит в душу, чтобы содержать ее в исправности. Изменяя состояние тела, мы изменяем и состояние духа — всякий раз, когда недостатки духа зависят от недостатков организации. Дух, или душа, как бы ни было отлично его бытие от бытия тела, возмущается и возбуждается, независимо от собственного своего воления, механическими толчками тела. Человек цепенеет, когда обращение крови затруднено во внутренностях; он действует более по инстинкту, нежели по размышлению; нервные волокна его слишком расслаблены или слишком натянуты, и он с трудом приводит их в движение; если вы усилите его ощущения, вы пробудите новые идеи в этом тупом существе; и если мы исцеляем тупого, усиливая его чувствительность, то можем верить, что и более живую фантазию можно обещать тем, кто ею владеет, когда дух и тело играют в одном стройном согласии. Пропишите ванну, растирания и примочки — и, хотя путь кажется окольным, вы доберетесь до мозга чрез ноги. Один литератор, от долговременной сидячей жизни, не мог одолеть своих припадков хандры, пока врач не удвоил ему ежедневную порцию вина; а ученый Генри Стивенс (Henry Stephens) после тяжелой лихорадки почувствовал такое отвращение к книгам, любимейшим предметам всей его жизни, что самая мысль о них долгое время приводила его в ужас. Очевидно, что состояние тела часто указывает состояние духа. Само безумие нередко происходит от какого-нибудь расстройства человеческой машины. «Что такое этот УМ, которым люди так тщеславятся?» — восклицает Флешье (Flechier). «Если рассматривать его по природе, это огонь, который болезнь и несчастный случай чувствительнее всего задувают; это тонкое темпераментное сложение, скоро приходящее в расстройство; счастливое устройство органов, которое изнашивается; сочетание и известное движение духов, которые истощаются; это самая живая и самая тонкая часть души, которая, кажется, стареет вместе с телом».

bannerbanner