
Полная версия:
ВРАЧИ СТАРОЙ ШКОЛЫ. Курьёзы медицины и старинной практики.
Немудрено, что иные приписывали такие добродетели своей системе питания, раз она оказывалась способной производить известные действия на человеческое тело. Корнаро (Cornaro), пожалуй, воображал больше, чем испытал на себе; но Аполлоний Тианский, когда молва приписала ему общение с дьяволом по его мнимому дару пророчества, защитился от обвинения, отнеся свои ясные и прозорливые воззрения на вещи к легкой пище, которой он питался, никогда не позволяя себе разнообразия блюд. «Такой образ жизни произвел в моих мыслях такую ясность, что я вижу, как в зеркале, вещи минувшие и грядущие». Посему мы можем согласиться с Бейзом, что «для сонета к Аманде и тому подобного довольно и тушеных черносливин»; но для «великого замысла» недостаточно ничего, кроме более формальной и грозной дозы.
Камю (Camus), французский врач, соединявший литературу с наукою, автор «Абдекера, или искусства косметики», чей секрет он открыл в упражнении и умеренности, выпустил еще один причудливый труд, написанный в 1753 году, — «Медицину духа» (La Medecine de l'esprit). Его предположительных случаев едва ли меньше, нежели фактов более достоверных: воображения ему не занимать. Он уверяет нас, что, поразмыслив о физических причинах, которые, различно изменяя тело, изменяли и расположения духа, он убедился: применяя эти различные причины или подражая их силе искусством, мы можем чисто механическими средствами воздействовать на человеческий дух и исправлять немощи рассудка и воли. Этот принцип он почитал лишь зарею более светлого дня. Великая трудность, которую надлежало одолеть, состояла в том, чтобы найти способ вырвать с корнем недостатки, или болезни души, тем же самым образом, каким врачи исцеляют истечение из легких, дизентерию, водянку и все прочие немощи, которые, кажется, нападают только на тело. Это, говорит он, и значит расширять владения медицины: показывать, как функции рассудка и пружины воли механичны. Движения и страсти души, прежде ограниченные отвлеченными умствованиями, в этой системе сведены к простым идеям. Утверждая, что материальные причины заставляют душу и тело действовать сообща, он полагает, что недостатки умственных операций зависят от недостатков организации, которые могут быть изменены или уничтожены физическими причинами; и он справедливо прибавляет, что мы должны считать душу материальной, пока она пребывает в материи, ибо она подвергается действию материи. Такова теория «Медицины духа», которую врачи никогда не будут цитировать, но которая, быть может, содержит некоторые факты, достойные их внимания.
Двум малым книжкам Камю, по-видимому, предшествовало медицинское рассуждение, произнесенное в академии города Дижона в 1748 году, где моралист сравнивает немощи и пороки духа с параллельными им болезнями тела. Можно безбоязненно считать некоторые немощи и страсти духа болезнями; и если бы их лечили так, как мы лечим телесные, к которым они имеют сродство, это было бы великим торжеством «морали и медицины». Страсть сребролюбия походит на жажду водянных больных; зависть есть медленная изнурительная лихорадка; любовь часто бывает неистовством, а капризная и внезапная беспокойность — эпилептическими припадками. Есть нравственные болезни, которые временами распространяются, как повальные недуги, через города, страны и даже целые народы. Есть наследственные пороки и немощи, передаваемые от родительского духа, как несомненно есть такие болезни тела: сын отца горячего и раздражительного темперамента наследует ту же живость и жар; дочь часто бывает копиею своей матери. Мораль, если бы ее можно было лечить врачебно, потребовала бы своих рецептов, ибо всякая болезнь имеет свое специфическое средство; великая тайна, быть может, открыта Камю — тайна действовать на дух посредством тела.
Недавний писатель, кажется, был поражен этими любопытными сродствами. Г-н Хаслам (Haslam) в своем труде «Здоровый ум» (Sound Mind) говорит: «Между болезненным состоянием орудий произвольного движения (то есть тела) и некоторыми поражениями умственных сил (то есть духа) усматривается немалое сходство. Так, паралич имеет свое соответствие в недостатках припоминания, когда величайшее усилие вспомнить оказывается тщетным. Дрожь можно сравнить с неспособностью сосредоточить внимание; и это непроизвольное состояние мышц, обыкновенно подвластных воле, находит себе параллель там, где дух теряет влияние над нитью мысли и делается подверженным самопроизвольным вторжениям, как то можно видеть в грезах, сновидениях и некоторых видах безумия» (стр. 90).
Итак, один философ открывает сродства духа с телом, а другой — сродства тела с духом. Можем ли мы теперь колебаться верить, что такие сродства существуют, — и, ступив шагом дальше, усмотреть в этом взаимном влиянии, что часть души есть тело, как тело делается частью души? Важнейшая истина остается нераскрытой и навсегда останется таковою в этой аптеке духа; но нет истины яснее той, которая привела нас к рассмотрению этого предмета: в этом взаимном общении тела и духа высшее часто управляется низшим; а иные думают, что дух своевольнее бесчинствует, нежели тело.
Плутарх в своих рассуждениях приводит знакомое сравнение, заимствованное им у какого-то философа, древнее его самого: «Если бы тело предъявило духу иск перед судилищем за убытки, оказалось бы, что дух был жильцом разорительным для своего домовладыки». Мудрец из Херонеи не предвидел намека Декарта и открытия Камю — что медициной можно облегчить или устранить болезни духа; практики, которую, по правде сказать, врачи еще не пустили в ход, хотя моралистов часто поражали тесные сродства духа с телом.
Труд ученого дома Пернетти (Dom Pernety) «Познание человека нравственного через познание человека физического» (La Connoissance de l'homme moral par celle de l'homme physique), как говорят, счастливее заглавием, нежели исполнением; вероятно, это одна из многих попыток развить эту несовершенную и затемненную истину, которая со временем может стать очевиднее и получить всеобщее понимание.
Медицина в тёмные века
д-р Портер Дэвис (Porter Davies)
От падения Римской империи до возрождения письменности в шестнадцатом столетии лечение болезней во всем христианском мире находилось по преимуществу в руках монахов, а практика их была мешаниной из лекарств и суеверных обрядов. Влияние их на успехи врачевания, если рассматривать последнее как искусство чисто мирское, должно быть признано в целом неблагоприятным. Вера в чудеса «Святой Церкви» парализовала поиски рациональных лекарств от болезней и мешала их действенному употреблению даже тогда, когда они были найдены. Заговоры и амулеты ценились выше лекарств. Однако монахи не вполне подчинялись суеверным понятиям своего времени. При монастыре часто можно было найти хорошо устроенную больницу и сад, засаженный растениями, слывшими целебными. Несомненно, монахи спасли много жизней в темное и смутное время Средних веков, когда монастырь с его больницей часто оставался единственным прибежищем для больных и раненых.
В эти темные века свет блеснул с неожиданной стороны. Арабы, завоевания и владычество которых над Западной Азией, Северной Африкой и Испанией принадлежат истории периода между седьмым и тринадцатым столетием, поселившись в прекрасных краях, отвоеванных ими у христиан мечом, обратились к возделыванию искусств и наук. Они основывали школы и собирали библиотеки, и сочинения Аристотеля, Платона, Евклида, Гиппократа и Галена были переведены на арабский язык Хонаиром (Honair), врачом из Багдада (столицы Арабской, или Магометанской, империи), в 870 году от Рождества Христова. Сберегя от гибели писания великих учителей Греции, арабы к тому же сделали некоторые усовершенствования в искусстве медицины. Так, они заменили ужасную чемерицу (слабительное Гиппократа) мягкими слабительными, каковы сенна и ревень, пополнили materia medica такими добавлениями, как мускус, и первыми стали применять перегонку, равно как и химический анализ.
Одним из замечательнейших среди арабских врачей был Разес, написавший двенадцать книг по химии и сочинение о натуральной оспе — болезни, которую он первым описал. Патологию и терапию он заимствовал у Галена, учеником которого, и притом преданным, он, кажется, и был. Еще большей славой, нежели Разес, пользовался Авиценна, прозванный Шейх-Рейсом, или Князем врачей. Он родился в Бухаре и с юных лет славился обширностью познаний во всех отраслях тогда преподававшегося знания. Он перевел сочинения Аристотеля на арабский язык, с которого в двенадцатом столетии перевел их на латинский Михаил Скотт (Michael Scott), известный в шотландском предании как «волшебник» и чья гробница доселе видна в Мелроузском аббатстве. Окольным до чрезвычайности путем шло знание, чтобы достигнуть отдаленных островов Западной Европы. Проведя жизнь, полную превратностей, бывая то визирем, то узником или изгнанником, он скончался в 1036 году, на пятьдесят восьмом году жизни. Система его терапии ничем не отличалась от системы Галена (умершего около 200 года от Рождества Христова), но литературный талант, явленный в его сочинениях, сделал их на сотни лет непререкаемым авторитетом в медицине.
Современником Авиценны был арабский историк Гали Аббас (Haly Abbas), прозванный Магусом за великую свою ученость; великое его сочинение, латинский перевод которого еще существует, называлось «Альмалекус», или Царское сочинение. Подобная или еще большая слава в медицине выпала на долю Авенцоара (Avenzoar) Севильского и Аверроэса Кордовского, двух из ученейших мужей и величайших украшений испанской медицины при сарацинах. Позднее их процветал Абулкасис (Abulcasis), также выдающийся медицинский писатель и практик.
Заслуга, подлежащая арабам, состоит в том, что они сделали некоторые немаловажные добавления к materia medica, описали некоторые новые болезни — например, натуральную оспу и корь — и не дали знанию и мудрости греков погибнуть посреди великого исторического катаклизма, которым сопровождались распад Римской империи и захлестывание Европы волной северного варварства. Варвары — готов ли, вандалов ли, гуннов ли, вестготов ли, франков или лонгобардов — хотя из страха перед болезнями и ценили пленного врача, нередко щедро вознаграждая его услуги, не имели ни времени, ни вкуса, ни случая возделывать науку и искусство медицины; да и в смутах, которые они всюду творили, сословию ученых мужей трудно было сохраниться. Странно, что врачебное искусство нашло покровительство в вере, опирающейся на силу меча, — того покровительства, которого оно не могло тогда найти в вере, основанной на словах Того, кто по справедливости именуется Великим Врачом.
Исключением из этого порядка вещей в христианском мире были итальянские республики — то есть от двенадцатого до пятнадцатого столетия, — чьи великолепные города были пристанищем всего того из учения и искусства, что доселе уцелело от варварского потопа. Милан, например, в дни величайшей своей славы, говорят, насчитывал двести врачей, многие из которых были люди добрых родов, высокого ума и образования. Итальянский врач доктор Джованни да Прочида (Giovanni da Procida) прославил свое имя в связи с политическим движением, навсегда памятным по «Сицилийской вечерне». Но даже в Италии влияние, которым пользовался такой полубезумный, хотя и несомненно умный, шарлатан, как Иероним Кардано (Jerome Cardan), показывает, что общество вообще не отличалось просвещенностью в медицинских предметах. Одна лишь медицинская школа, Салернская, близ Неаполя, достигла великой и заслуженной славы. Она называлась «Городом Гиппократа», и при ее основании состояло десять докторов, или профессоров. Долго она оставалась единственной христианской школой медицины в Европе, достойной этого имени; ибо хотя здесь и там, в университете или обители, мог быть погребен какой-нибудь чудо учености, и такое диво гения, как Роджер Бэкон, могло возбуждать изумление и трепет, навлекая на себя анафемы церкви, — общее состояние медицинской науки было плачевно, что доказывали опустошения, причиняемые «потливой болезнью» и другими повальными болезнями и эпидемиями, которые прокатывались по беззащитным населениям и десятили их.
Но мало-помалу на Западе занялась лучшая эпоха, обещавшая великим массам народа новое здоровье — души и тела равно. Именно к концу обсуждаемого ныне периода появился на сцене медицинской истории странный характер — Парацельс, родившийся в Айнзидельне, близ Цюриха, в Швейцарии, в 1490 году. Отец его был смотрителем монастырской больницы в Айнзидельне, и от него Парацельс получил начатки своего образования. Какое дальнейшее учение он получил — неизвестно, но в конце концов он пустился в странствия, посетил Италию, Германию и Швецию и даже простер свои скитания до Азии и Египта. Полагают, что он содержал себя, производя «чудесные исцеления», и, кажется, нет сомнения, что он сделал некоторые приобретения, если не открытия, в химии. В тридцать три года он хвалился, что излечил тринадцать принцев, случаи которых были объявлены безнадежными. В 1526 году он сделался профессором медицины и хирургии в Базельском университете. Начав свою карьеру публичным сожжением сочинений Галена и Разеса, он читал своим слушателям, по-немецки, лекции о недостаточности чтения и о необходимости странствий и практики, чтобы сделать врача. Его манера и мнения не снискали уважения учеников, и аудитория скоро опустела. Это, вместе с низкою ссорой, в которую он впутался, принудило его удалиться из Базеля. Из поведения его в это время явно следовало, что у Парацельса была душа шарлатана, хотя он и занимал профессорскую кафедру. Он снова отправился в странствия и, куда ни являлся, делал врачей своими врагами, понося их и их систему и производя свои «чудесные исцеления». В Зальцбурге это привело к роковым последствиям: Парацельса, после одной из его тирад, атаковали слуги врачей, выбросили его из окна трактира, и от падения у него была сломана шея. Это случилось в 1541 году.
Впечатление, произведенное Парацельсом, несмотря на его ошибки и странности, на людей его времени, обязано его дерзости в обличении недостатков медицинских систем, бывших тогда в ходу, и в настаивании на достоинствах собственных его методов. Галеново учение он поносил с беспощадным презрением, да и памяти Гиппократа не чтил. Народные суеверия, связанные с медициною, он сметал размахом здравого смысла. Но успешнее он разрушал старые доктрины, нежели строил новые. Его собственная система, насколько ее ныне можно распознать, была на редкость мистична и туманна. Одна черта ее различается отчетливо, именно: болезнь он разумел не как простое изменение соков тела, но как существо — вторгающееся чудовище, которое должно быть изгнано высшей противоборствующей силой. Всякая болезнь, утверждал он, имеет собственный свой арканум, или противоядие. С этим учением он смешивал известные мистические понятия о «духе» лекарства, которые, впрочем, несколько сродни гомеопатическому учению о потенцировании.
Чтобы напасть на противоядие для каждой болезни, Парацельс требовал, чтобы врач обладал знанием философии, астрономии и алхимии; но о значениях, какие он придавал этим словам, пределы этого очерка запрещают давать подробные объяснения. Довольно сказать, что под философией он разумел силы природы; под астрономией — отношения небесных тел к человеческому сложению; а под алхимией — собственно фармацевтическую химию, которая доставляла, как он думал, великое множество противоядий от болезней. Главные его лекарства были, однако, ртуть, опий и антимоний, играющие важную роль в медицинской практике и доныне. Составляло ли его elixir vitae (эликсир жизни) одно какое-нибудь лекарство или смесь нескольких — настолько же не достоверно, насколько достоверно то, что этот эликсир не продлил жизнь тем, кто в него верил.
Врачи, оставившие практику
Джон Корди Джеффресон (John Cordy Jeaffreson)
Глава I. Учение и литература
Медицина, младшая из трех ученых профессий, по крайней мере в Англии, сравнительно молода настолько, что студент может обозреть весь ее путь от того периода, когда она впервые стала в этой стране регулярно организованным и узаконенным занятием. Разумеется, и до того периода водились среди нас целители — мужи, в чьей учености попеременно сказывалось влияние то северного лекарского предания, то южной науки и которые в своей практике требовали и получали то соображение, какое воздал им сын Сираха, начертавший знакомые каждому слова: „Почитай врача честью, подобающей ему, ради потреб, какие ты имеешь от него, ибо и его создал Господь; от Всевышнего же исходит врачевание, и от царя он получит почет“, — слова, которые, по признанию Джона Уайтфута, норфолкского настоятеля, в его „Записках о жизни сэра Томаса Брауна“, он взял бы текстом своей проповеди, доведись ему быть назначенным для произнесения надгробной речи над знаменитым нориджским врачом, который подарил благодарному миру „Религию врача“ (Religio Medici) и получил рыцарское достоинство из рук Карла II.
Задолго до возрождения словесности, а еще дольше до науки, ставшей плодом того возрождения, редко случалось, чтобы сколько-нибудь значительный английский город обходился без врача, державшего голову выше своих профессиональных соперников на том основании, что он учился в Оксфорде или Кембридже либо получил ученую степень в Париже или Болонье. В мантии „сангвин и перс“ (алого с лазоревым цвета), на подкладке из тафты и сендаля, доктор, любивший золото, добытое им на черной немочи, — доктор, знавший об астрологии и магии куда больше, чем о Библии, — и по сей день браво вырисовывается среди толпы веселых пилигримов у Чосера.
Средневековая Англия производила, впрочем, и врачей иного склада — таких, которые, странствуя по чужеземным школам по обычаю своего времени, достигали богатства и славы в тех землях, куда отправлялись ради знания. Джон Фриас (John Phreas), член общины Баллиол-колледжа, из чьих писем иные сохраняются поныне в Бодлеанской библиотеке, отправился за знанием в Падую и замедлил в Италии до тех пор, пока не снискал расположение могущественных церковников. За посвящение Павлу II своего перевода Диодора Сицилийского он был вознагражден даром, стоившим ему жизни, — епископством, которое он едва успел принять из рук понтифика, как был отравлен соискателем этой милости, оставшимся не у дел. Именно так биографы объясняют исчезновение доктора из мира в самый момент его возвышения. Но в дни, когда никто не мог стать знаменитым, не живя в вечном страхе перед отравителем, а колпаки для блюд изобретались не для того, чтобы беречь жар дымящихся кушаний, но чтобы охранять лакомые яства от ядов, которые иначе могли быть подсыпаны на них по пути из кухни к столу, — в те дни люди были столь скоры вменять каждую таинственную смерть самому гнусному виду убийства, что читатель вправе усомниться, действительно ли Джон Фриас пал жертвой какой-либо подобной вспышки сатанинской ярости.
Но хотя врачи были среди нас и до Линакра, как до Агамемнона было много героев, врачебная профессия, поскольку речь идет об Англии, возникла, можно сказать, вскоре после того, как знаменитый доктор склонил Джона Чембера, Фернандуса де Викторию, Николаса Халсуэлла, Джона Фраунса и Роберта Яксли присоединиться к нему в прошении к Генриху VIII о королевской грамоте, учреждающей коллегию с правом издавать законы для регулирования занятий всех докторов, практикующих в Лондоне и в семи милях от него, и всех занимающихся врачеванием по всему королевству, за исключением тех, кто имел ученые степени Оксфорда и Кембриджа. Как юридическое сословие ведет свое летосчисление с поселения юристов в Судебных иннах, так и врачебное сословие ведет отсчет своего существования с учреждения Коллегии врачей. План, приведший к этому достопамятному итогу, был составлен в доме Линакра на Найтрайдер-стрит, в Докторс-Коммонс, и было сообразно с попечением кардинала Уолси об учености и с его вкусом к основанию коллегий, что кардинал благоволил этому замыслу и покровительствовал ему настолько, чтобы присоединиться к прошению о королевской грамоте. Странно было бы, если бы государь поколебался исполнить просьбу, столь настойчиво рекомендованную его королевскому вниманию. Наделенная щедростью своего основателя достаточным числом покоев в его собственном доме, который вскоре украсил на своей стене герб врачей, сочиненный и пожалованный Гартером, королем герольдов, новая коллегия имела Линакра первым своим президентом. Более пригодного человека на эту должность нельзя было бы и сыскать, чем сей учтивый доктор, владевший доверием короля, и сей изящный писатель, пользовавшийся дружбой Эразма.
Были, сверх того, у Линакра и другие основания к тому почитанию, каким окружали его современники. Д-р Джон Кей (Каюс), чья забота об учености переживает поныне в колледже, созданном его богатствами в Кембридже, избег обычной и простительной слабости сочинителей эпитафий: без единого слова чрезмерной похвалы начертал он на гробнице первого президента: „Питая отвращение к обману и козням, верный друзьям, всеми любимый муж, рукоположенный в священники за несколько лет до кончины, он отошел из этой жизни, полный лет и всеобщей скорби“. Побуждение Линакра принять духовный сан под конец его поприща остается неизвестным, но характер его исключает подозрение, будто он домогался того отличия, какого достиг Джон Фриас. В этом отношении поведение его тем более примечательно, что, как рассказывают, он, хотя и был преисполнен христианских добродетелей, прочел Новый Завет впервые лишь за короткое время до своей смерти и, пораженный разладом между учением и практикой людей, именующих себя христианами, воскликнул с чувством, отложив в сторону священную книгу: „Или это не Евангелие, или мы не христиане“.
О состоянии медицины в Англии времен Генриха VIII можно судить по строкам королевской грамоты, учреждавшей коллегию Линакра, где сказано, что доселе множество невежд, большая часть которых не имела понятия ни о врачебной науке, ни о каком-либо ином роде учения, служила обычными советчиками больных в минуты острой и насущной опасности, „до того, что простые ремесленники, как-то кузнецы, ткачи и бабы, дерзко и заведомо привычно брались на себя великое врачевание, к великому оскорблению Бога и на погибель многих из верноподданных его величества“. Невежество, впрочем, не ограничивалось одними лекарями, не умевшими прочесть и стиха, дабы вымолить себе спасение от петли. По правде говоря, Тюдоры давно уже сошли со сцены царствующих домов, прежде чем у больного появились лучшие основания доверять иным напыщенным придворным врачам, чем деревенскому торговцу лечебными травами.
Уильям Буллейн (William Bulleyn), автор прелюбопытных книг, — врач высокой репутации, подвизавшийся в правления нашего Эдуарда VI и его сестер, — поил и снабжал своих пациентов „электуариями“ (лекарственными пастами) и „драгоценными водами“, составленными способами, столь же дивными, сколь многочисленны были их составные части. О приготовлении своего знаменитого „Электуария из самоцветов“ (Electuarium de Gemmis) он говорит с той серьезностью, какая прилична философу: „Возьми две драхмы белого жемчугу; два кусочка сапфира; яхонту, сердолику, изумруду, гранату — по унции; сетвалу, сладкому корню доронику, кожуре цитрона, мускатному цвету, семени базилика — по две драхмы; красного кораллу, янтарю, стружки слоновой кости — по две драхмы; корней бена белого и красного, имбирю, длинному перцу, спикарду, индийскому листу, шафрану, кардамону — по драхме; трохисков, диародона, алоэйного дерева — по малой полугорсти; корицы, калгана, зурубета, что есть род сетвала, — по драхме с половиной; тонких пластинок золота и серебра — по полскрупула; мускусу — полдрахмы. Приготовь электуарий свой на меду эмблическом, что есть четвертый род мироболанов, с розами, в равных долях процеженными, — сколько потребно. Исцеляет сие паста холодные болезни мозга, сердца и желудка. Лекарство испытанное — против трепетания сердца, обморока и беспамятства, слабости желудка, уныния и одиночества. Цари и знатные мужи пользовались им для своего утешения. Оно делает их духом смелыми, телу дает благоухание и рождает на лице добрый цвет“.
Когда столь замысловатое варево подавалось королям и принцам, дабы даровать им легкость сердца, личное благоухание и ясный цвет лица, дешевое и куда более тошнотворное варево из полусотни разнородных и несообразных составляющих вливали силой в глотки простонародью, чтобы поставить его на ноги при лихорадке или тифе.
Вслед за Буллейном, с разрывом в два поколения, Теодор Тюркет де Майерн (Theodore Turquet de Mayerne) показывает своими рецептами, с какой малой наукой человек представительной наружности, светского такта и приятных манер мог взойти на высшие почести врачебной профессии в семнадцатом столетии. Скончавшись в Челси в 1655 году и будучи погребен в церкви Сент-Мартин-ин-зе-Филдс — той самой, где в нынешнем столетии обрел свою первую могилу Джон Хантер, — сэр Теодор де Майерн, английский барон Олбон во Франции, за долгую карьеру, завершившуюся на восемьдесят втором году его жизни, прописывал чуть ли не стольким же государям и другим высочайшим особам, скольких двумя столетиями позже лечил сэр Генри Голланд. Придворный врач во Франции, он был придворным врачом и в Лондоне. Генрих IV и Людовик XIII французские, Яков I и Карл I английские — все до единого высовывали языки по просьбе этого сверхсчастливого практика, который еще до Реставрации выхаживал нашего Карла II в более чем одной серьезной болезни. И, однако, рецепты его вызывают изумление и смех в наш сравнительно просвещенный век. Пьяница по принципу, Майерн советовал пациентам укреплять свое сложение ежемесячным излишеством в вине и яствах, а когда такой режим награждал их острым приступом подагры, он приходил на помощь своим знаменитым подагрическим порошком, содержавшим, среди прочих не менее целебных вещей, „стружку человеческого черепа, преданного земле“. Для пользы страждущих ипохондрией доктор изобрел свой „бальзам из летучих мышей“ — изящное снадобье, приготовленное из гадюк, летучих мышей, молочных щенков, дождевых червей, свиного сала, оленьего мозга и вещества, добытого из воловьих костей. Когда же подагрический порошок и бальзам из летучих мышей не производили желаемого действия, он прибегал к помощи амулетов и заговоров.

