Неземное "Евангелие от Изувера"

- Простите, сударыня, отвлёкся, всё хорошо! и чуть приподняв шляпу, удалился в свою прохладную каюту.

Наконец, в утренней дымке рассвета сначала показались далёкие доки Одессы и в воздухе закружили громко крича белоснежные чайки, наперебой спорившие с пароходными гудком.

- Одесса господа! Сама Одесса! под звон судовой рынды послышался голос боцмана.

Расколов спустившись с трапа был весьма удивлён, его ждала целая карета, а встречал его по указанию Ивана Дмитриевича Зелёного, молодой ротмистр жандармского управления Одессы.

- Господин Расколов пожалуйте в карте! подобострастно, слегка поклонившись он открыл дверцу приглашая удобно устраиваться… так всегда подобает в провинции встречать столичного гостя, подумал Семён.

- Может быть желаете, так сказать с дороги… ну там коньячку, шампанского, ваше превосходительство?

- Так ротмистр, расставим приоритеты! и Расколов, растирая виски от наступающей мигрени, продолжил – благодарю за одесское хлебосольство, но я в Одессу прибыл по своему делу, и отнюдь не с проверкой вашего управления! И сейчас, без лишних вопросов дуй в управление, всё понятно? Поехали! недовольно буркнул он.

… - Семён Ильич, ваше превосходительство! и Иван Дмитриевич Зелёный раскинул руки для дружеского объятия, ибо действительно они не виделись много лет, ещё со времён их совместной службы в Санкт-Петербурге!

- Ну-с господин полковник, из самой столицы, с чем так сказать к нам? Казнить, аль миловать? радушно произнёс Зелёный. При слове казнить у Расколова задёргался правый глаз.

- Миловать, миловать друг мой! поспешно отозвался Семён Ильич.

… Они вспоминали молодые годы, лихие проделки и величественные танцы на приёмах высокопоставленных особ. Они были добрые и порядочные сослуживцы, и слова императорский дом, отчизна, честь, всегда вызывали трепет и отвагу!

И Иван Дмитриевич, видя нерешительность Расколова сам произнёс:

- Он был приличный человек этот Ярослав Евлантиев, я бы даже сказал, очень! Уж от кого, но только не от него, не от этой семьи ожидать связи с нигилистами. – Хоть они и баптисты, но поверь Семён Ильич поверь, они порядочные люди! и Зелёный закурил – Сигары? и пододвинул к нему коробку. Выдержав паузу, Зелёный продолжил, наслаждаясь ароматным дымом. – Что он бомбист, нигилист, это немыслимо!

- Иван Дмитриевич, по разговору я вижу, что ты знал его лично? прошептал Расколов.

- Его здесь многие знали и я в том числе! У него самые вкусные балыки и для жандармерии, он уделял особое внимание… - Он был именно торгашом, и добрым человеком. Никогда и никто не слышал от него злого слова, никого ни на копейку не обманывал! Не веришь? спроси того кого встретишь здесь, на твой выбор, Семён Ильич! И вдруг, он видите-ли, революционный бомбист, нигилист!

- Ну а на духовной, баптистской почве? спросил Расколов.

- Семён Ильич, он и веровал-то как-то странно, я бы сказал ласково, говорил о Боге с дрожью в голосе, как о единственной любви! Для него католик, православный, всё едино, главное чтобы Бога любили и ближнего, я бы сказал, на почве этой любви… он был… немного того… ну как, юродивые возле церкви, но только этот торговал балыком! Вот так.

- Тебя послушать Зелёный, аж слеза пробирает, чуть-ли не святой был этот Ярослав! прохрипел полковник.

- Нет Семён, этот и выпивал иногда, и любовь была, хорошая девка, с отцом на рыбалке в шторм утонули! Всей Садовой улицей их хоронили, после этого Ярик больше ни на одну не взглянул… однолюб! Ну, ещё коньячка Семён Ильич?

- Пожалуй, что и хватит! Дела у меня… с бледным лицом полковник вышел на улицу.

- Моя карета в вашем распоряжении! воскликнул раскрасневшийся Иван Дмитриевич, выйдя из подъезда управления жандармерии.

- Петрова пристань! громко воскликнул ротмистр, сопровождающий Расколова, и остановил карету приказав ждать конюху.

- Ждите здесь! жёстко кинул Расколов выйдя возле невзрачного и стоящего особняком, дома семьи Евлантиевых. Полковник набалдашником трости постучал в ворота, но это оказалось напрасно, ибо из окон уже заметили подъезжающую карету Зелёного и спешили открыть.

- Могу я видеть Серафиму Карповну Евлантиеву?

- Проходите барин, Вас уже дожидаются! сказала единственная, но довольно расторопная служанка Евпраксия.

Расколов последовал за прислугой в залу, и одновременно к ним вышла женщина лет 70, но довольно ухоженная, а глаза, глаза выражали скорбь.

- Вы с какими-то известиями о Ярославе?!не то спросила, не то утвердительным тоном произнесла она и скатившиеся по щеке слеза, выдала в ней тяжёлые переживания.

- Да, сударыня, я уполномочен Вам принести глубочайшие извинения… И Расколов окинув взглядом комнату замер. – Странно! прошептал он, разглядывая детские фотографии Ярослава.

- Сударь, что вы хотели сказать? взволнованно воскликнула мать Ярослава.

- Как вы сказали его фамилия? шокирующим взором, Расколов рассматривал фотографию десятилетнего Ярослава.

- Я не говорила никакие фамилии! как-то тревожно, и в то же время обречённо произнесла Серафима Карповна.

И вдруг Расколов, просто бросился в угол, где висел золотой крестик с зелёным изумрудом посередине. Это был тот самый крестик, его пропавшего в детстве, во время трагедии на реке Волге, брата Миши!

- Мишка, братик! и Расколов обливая крестик слезами, целуя его, прислонил в дрожащих ладонях крестик к глазам, ко лбу, к щекам, продолжая целовать и хрипеть со словами.

- Боже мой, да нет! Нет Господи, нет! Господи, да что же такое…за что…? Кричал, рыдая Расколов. Нет, только не это! Я что, убил своего брата? Нет.

- Нет!.. В залу ворвался вооружённый ротмистр и кучер с винтовкой на перевес…

- КРЕСТИКИ –

…Папа, а почему у Миши зелёный камушек в крестике, а у меня красный?

- Так дети, не приставайте к отцу, он очень занят! Взяв за ручки обоих сыновей, Наталья Сергеевна Расколова, вывела из кабинета отца, графа Расколова Ильи Александровича, детей и который раз пыталась объяснить:

- Тебе Сенечка при крещении достался нательный крестик с красным камешком, рубином, в память о Господе нашем Иисусе Христе, ибо тело Спасителя было истерзано бичом, плетью палача, и раны кровоточили! И тебе, как старшему брату, красный рубиновый камушек!

- Всего на пол часика старше! воскликнул обиженный голосом Михаил.

- Да, Миша, он старше на 30 минут! А тебе сына, зелёный камушек, изумруд, ибо Христос Воскрес! А зелёный цвет весны, цвет возрождения, дети!

- Мама, значит я возрожусь? по любому?

- Да, Господь с тобой, Миша! и любящая мать обняла и крепко прижала детей к своей груди…

… Мы, Илья Семёнович, возвращались от родственников, гостили с мужем Яковом в Нижнем Новгороде и заночевали в лесу, в трех верстах от Волги. Уже под утро нас разбудил громкий гомон проезжающего табора цыган. У них, якобы двое утонули во время ночной, незаконной рыбалки неводом.

Ребенок лет семи, в кибитке умирал и был без сознания, с серьёзными травмами…Они предложили купить его, за 10 рублей! Да, мы понимали, что ребёнок скорей всего не их, светлые, золотистые волосы…Подошедшая цыганка сказала:

- Вы просили Бога о ребёнке? Бог услышал ваши молитвы! и бросив этот крестик, ушла!

Мы действительно молили Бога о ребёнке, но не такой ценой! Мы кроме Библии ничего не читаем, и круг общения у нас скажу так, только верующие! Но всё же и до нас дошли слухи, что на Волге произошла трагедия, но на всё воля Господа!

- Но почему Вы столько лет ничего не предпринимали? Расколов в возмущении заходил по зале вперёд, назад.

- Ну, прежде всего Ярослав первые три года не разговаривал, и когда у него начинали спрашивать о его прошлой жизни, он впадал в ступор, или его начинало трясти! Он только просил, чтобы крестик его с зелёным камушком повесели в этом углу! Серафима Карповна во время всей беседы утирала слёзы, которые просто текли не останавливаясь.

- И я, господин полицейский, до сих пор не поняла вашей столь бурной реакции на крестик Ярослава, и на его фото! довольно холодно произнесла она и добавила. – Спустя лет семь, Ярослав начал вспоминать эпизоды, как он тонул, что у него была семья, которая видимо погибла! А вы кричите брат?!

- Да, дополню, Ярик вспоминал, но очень смутно, как он запутался в сетях, как его крутило, вертело, и лицо старого цыгана с большой серьгой в ухе…

- Мы дали ему Любовь! Но причём здесь Вы, господин полицейский? Вы поймите меня, я в прошлом году потеряла мужа, в этом сына!

Расколов сняв с себя нательный крестик с красным рубином посередине, прошептав: - Он мой брат!

- Родители наши погибли, но я выжил! Вы и так заметили наше сходство! – Вы потеряли приёмного сына?! – А я потерял, «и убил» своего брата!!!

- Брата близнеца…

…Вот так, Господи, я начал губить душу, но я не предполагал, какой позор ждал меня впереди! вздохнул Серафим, укрывая спящего Илюшу…

Глава 5

«ПОП, ПОПАДЬЯ – ЮНОСТЬ, СТАНОВЛЕНИЕ!»

… Утреннее летнее солнце с небесной выси осветило бархатом золотистых лучей благословенную землю, даруя июльское тепло колышущему морю зелёных трав!

… И вдыхал всяк живущий фибрами души своей эти благодатные запахи растений, наполненные нектарами чудесных соцветий.

Всё оживало в округе и словно сами святые небеса шептали дуновением тёплого ветра:

- Вдохни блаженство лепестков, втяни дыханием ноздрей своих драгоценные ароматы ромашек и васильков, колокольчиков и лилий полевых, и шепнёт сердце душе своей: - Как прекрасно Божественное творение Отца Небесного, от которого крикнет в высь дух – Чудо! А сердце устами разума своего воскликнет – За всё Слава и Хвала Господу! Во веки!

2я половина 19го века! Село Озерки Вологодская Губерния.

… Андрюшка поднял биту ожидая «чижика»… А Гришка, сузив глаза, пробежался взглядом по окружности…

- Струсил что-ля? усмехнулся Андрейка.

Но Грегор всё продолжал высматривать расстояние до лунки, в которую он должен забросить «чижика» и ехидно воскликнул:

- От колена бей, ровней держи биту, чай не лопату с навозом держишь! И улучив момент, когда от его остроты Андрейка наберёт в грудь воздуха, чтобы ответить на его ехидство, Гришка, он же Грегор, резко бросил «чижика» в ямку возле ступней ног Андрейки.

«Чижик» завертевшись в воздухе уже почти коснулся дна ямки, как Андрейка невероятным ловким движением, точно попал по самому кончику маленькой деревяшки-«чижика», и оный взмыв в верх крутясь и издавая трещоточный звук, подобный звук крыльев летящей крупной стрекозы, угодил точно в большую коровью лепёшку на лугу!

- Ну грека-поповский выкормыш, а полезай-ка в навоз! воскликнул улыбающийся Андрейка.

Стоящие чуть поодаль деревенские девчонки, громко захихикав, тыча пальцем в Гришку – грека, хором закричали – В навоз! В навоз!

- Что б тебе, Андрейка, сквозь землю провалиться, криворукое подмастерье! Тихо шепнул Гриша и опустив смущающуюся голову, засеменил за «чижиком»…

…Ах, детство, юность! А сколько игривых забав, и весёлых игр?! Простых и наивных мечтаний, когда первые обнимания и лёгкие поцелуи средь тёмной, но звёздной ночи, манили загадочными чувствами за околицу, где свежий и бодрящий воздух вызывал дрожь в голосе и коленках от этих первых прикосновений! Чередующиеся с тяжёлым крестьянским трудом. И несмотря на сложное утреннее пробуждение, тело вновь словно летало над землёй, а сияющий взгляд не пропустит и порхающую бабочку над распустившимся цветком, и семейку белых грибов, притаившихся среди высокой, сочной травы!

Да разве не видели глаза детства, то самое заветное яблочко тёмной ноченькой, висевшее в соседнем саду, и трясущуюся руку пытающуюся ухватить кончиками пальцев заветный плод! Как же вкусно и сочно соседское яблочко, разломленное на двоих, смеющимися в ночи!..

А как несли нас юные ноженьки, да по лугу «бескрайнему», с улыбкой чистою, таща за собой на ниточке тоненькой, змея бумажного, неумелой рукой склеенного!

А как смотрели очи детские, да в воды мутные, сквозь толщу вод озерных, да за раком страшным, застывшем в иле, возле норы глубокой!

Да и бегали мы лесными тропками, перепрыгивая корни древ могучих, кружились смеясь на полянах солнечных…

Но увы! Время бежало быстрее нас и вот уже забыты игры детские, забавы юности, и стоят уже добры молодцы кушаком опоясанные, да в рубахах расшитых, рукой матери труженицы, да слышат теперь они не трель щеглов в кустах репейных, а слушают уши молодецкие, звук далёкой гармони, аль балалайки с гуслями струнными, и не здесь, а там, за далекой соседской околицей, где на выданье красуются девицы красные!

… Эй, Гришутка, видал Андрюшка-то дружок твой, ужо усы отпустил, тяперя навродя мужика какого! А у тебя чавота усы не растут? захихикала Лушка.

- Вырастут! зло фыркнул Грегор.

- А ты навозом помажь! залилась Лукерья смехом и развернувшись побежала в сторону своего дома, то и дело оборачиваясь, и оказывая свою стать и грацию, а толстая девичья коса, якобы случайно выпав из под платка, хлестала Лушку по стройной спине!

…- Зенки-то не прогляди, ты что, как дебелый Гриша, и рот закрой, вороны налетят! Прервала мысли сына, тихо подошедшая смуглянка, ещё красивая, с жемчужной улыбкой Вивея, но селяне звали её Василиса – гречанная.

- Да мне-то что?! густо покраснев ответил Грегор.

- Смотри у меня Гриня, не ровня она нам, одно слово – голытьба, ленивая, да часто пьющие! тяжело вздохнув, Василиса добавила:

- Хотя и хороша, чего сказать! и парни засматриваются!

… И вот как-то накануне Яблочного Спаса, пошли всей деревней в соседнее село Покровка, послушать тамошнего известного гармониста, и тихо миновав околицу подошли к самому крайнему, нежилому дому, где местная знаменитость Прохор Ливнёв, восемнадцати лет, сидя на завалинке лихо растягивал меха дорогой гармони, выводя знакомые напевы, да с такой удалью, что дух захватывало.

- Ой, ребята Анашкинские и Озерские пожаловали! громко воскликнул Демид-рыжий, что был заводилой у местных молодцов, и ростом Бог не обидел и «косая сажень в плечах»! – а с ними и Лушка-хохотушка! Луша, а пойдём с тобой кружок-другой отпляшем?!

И Демид бесцеремонно приобнял засмущавшуюся Лукерью за плечи и повел её по кругу!

- Не тронь её! и Грегор ухватил детину Демида за рукав. И тот, оттолкнув Лушу, набычившись и покраснев конопушками, которых очень стеснялся, натирая каждый день их чёрной редькой, громко зло воскликнул:

- А ето хто у нас тут такой писклявый? Поди-ж ты, а это Гришка – гречка поповская! и подняв лицо вверх, нагло захохотал.

Гришка посмотрел на явно струсившего друга Андрея, стоявшего с опустившей головой.

- Может и попович, зато не рыжий – как конь сивый! крикнул Грегор, сжимая кулаки.

- Ладно, греча, я сегодня добрый! А ну кось Луша, ступай сюды! и подойдя выхватил из толпы Озёрских, стоявших у изгороди, Лукерью, прятавшуюся за спиной Андрея.

- А ну-ка щенок в сторону! и бесцеремонно оттолкнув поникшего Андрея, Демид ухватил Лушку за косу. Лукерья, завизжав, попыталась спрятаться за Андрея, но тот покорно отошёл в сторону.

- Айда на круг Луша! захохотал рыжий.

- Иди, со своей козой танцуй, а Лушу лучше оставь! зло прошептал Грегор и плюнув на ладони бросился на Демида…

- А ну, сорванцы, стоять! – все застыли в ожидании и появившийся неоткуда отец гармониста, быстро и резко окатил дерущихся колодезной водой из ведра…

… Домой, до села и до самого порога, Грегор провожал Лукерью с гордо поднятой головой и чуть надутой грудью, и несмотря на подбитый глаз и раненую, и опухшую нижнюю губу, промокший, но зато со своей желанной!

И доведя её до самой двери, обхватил её за плечи, но Лушка строго прошептала:

- Гринь, не надо, ты какой-то озлобленный, яки зверь лесной, вон как на Демида бросился! и тихонько толкнула ладошками в грудь, и озорно засмеявшись юркнула за дверь.

Грегор постояв минуту и тряхнув головой растёр лицо ладонями и быстрым шагом пошёл домой.

Он так и не уснул в эту ночь, и до самого утра ворочался на кровати, а сердце так трепетно стучало, что он встал, и выйдя на крыльцо полоснулся весь дождевой водой из кадки, обтерся длинным ручником, и до рассвета грезил мечтами о Луше!..

… Высокие перистые облака чуть укрытые туманной сенью, вдруг вспыхнули первыми золотистыми лучами осеннего солнца! И переливаясь золочённым перламутром, начали подниматься всё выше и выше, словно стелясь самому Господу под ноги, нежнейшим, пречистым мехом, сбрасывая с себя уже ненужную туманную дымку. И золотой поток по велению Бога устремился на землю, на луга и поля, окрашивая вековые деревья и малые деревца золотом небес! И воздух становится немножко тяжёл, но светел, и время останавливается, словно в осмыслении о прожитом!

Сказка лета уходит, но милость и любовь Господа, в утешение об ушедшем, одаривает всё живое обилием плодов, питая хлебом, сохраняя веру и надежду на воскресение, на новую весну!

О как сладки и питательны плоды осени Твоей Боже!

И душа с сердцем в трепете склоняется перед величием и глубокой мудрости Творца и восклицает в Святые небеса:

За всё, всё, Великая Слава и Хвала, нашему Господу и Спасителю Иисусу Христу!

… Годы незаметно текли своим чередом и вот уже перейдя на последний курс Вологодской Духовной семинарии, у Грегора появилась только сейчас возможность побывать дома, в родном селе Озерки.

- Ну и как там в городе, сынок? И отец ласково приобнял сына и с теплотой посмотрел на родную душу, ибо схоронив полгода назад свою красавицу жену, смугляночку – Вивею, иль Василису, как все прозвали её в селе за добрый нрав и сострадание, Андроник не находил себе места.

- Я, сына, часто вспоминаю свои поездки в Грецию, на Афон! Наверно я был почти счастлив вдали от мирской жизни! Я был послушником в этой святой обители…! И Андроник тяжело вздохнул. – А теперь я кто? Поп без прихода и без паствы! Как мальчишку гоняют по дальним деревушкам, покрестить, отпеть, соборовать, и опять домой, ждать следующего вызова…! Прости Господи, моё уныние! и Андроник перекрестился, и как бы воспряв духом, произнёс:

- А у нас в Озерках скоро свадьба, сына!

- Да? А чья-же? чуть настороженно спросил Грегор.

- Лушка-хохотушка, помнишь её, ну такая статная девка, за дружка твово Андрюшку выходит! Но Грегор не дослушав отца устремился к дому Лукерьи. Ведь в душе он много раз представлял, как однажды приедет в село, уведёт её на дальние луга, обнимет, расцелует и скажет то, о чём молчал столько лет, что думает только о ней, расскажет, что только она…Лукерья!

… Как уговорил в последствии Андроник отца Лукерьи Ефима, отменить свадьбу с Андреем, и отдать Лушку за его Грегора, осталось тайной! Только на вторые сутки после «переговоров», пьяный в стельку Ефим, постучал в двери дома попа Андроника и держа за длинную косу раскрасневшуюся и испуганную Лукерью, буквально швырнул её к ногам Андроника, и хриплым, хмельным голосом воскликнул:

- Забирай! Я сказал бери эту дурёху!

… Сыграв наспех свадьбу молодые засобирались в Вологду, где будущий священник перешёл на последний курс духовной семинарии.

Грегор с молодой женой снял небольшой деревянный домик, уютный с маленькой комнатушкой на втором этаже, да совсем недалеко от семинарии.

И вроде бы всё было неплохо, но Грегор замечал, что Луша, как бы сторонится его, боится того самого грозного взгляда, памятуя ту самую первую ночь новобрачных, когда после первой близости, Грегор встал со злым отрешённым видом, и произнёс с такой ненавистью, всего одно слово:

- Андрей?

- Гриша, миленький, прости ради Христа, так у нас с ним накануне Покрова Пресвятой Богородицы свадьба намечалась! Кто ж знал, что так всё устроится? И Лукерья зарыдала так, словно пыталась горькими слезами смыть свой «девичий грех»! Безусловно Грегора тяготило это обстоятельство, но кроме нечаянных взглядов из подлобья, других упрёков не высказывалось.

Поэтому и Лукерья помня греховные обстоятельства, вначале совместного проживания на вопросы мужа старалась отвечать короткой фразой – Да, дорогой супруг, или – нет, дорогой муж! При этом всегда опуская глаза.

И как-то спустя некоторое время, Грегор придя с курсов, с сочувствием посмотрел на супругу, вымывшей пол до зеркального блеска, и вытиравшей капающий пот со лба, с едва заметной улыбкой радости встречающая супруга.

- Лушенька, радость сердца моего! и Гриня обнял чуть вздрогнувшую жену, добавив: - Намаялась солнышко моё? – Сходила бы в город, на торговые ряды, купи что-нибудь вкусненькое, развейся: а тож из дома и носа не кажешь, купи себе гостинчика!и чуть замешкаясь, Грегор притянул Лукерью и горячо в алые уста поцеловал.

И Лукерья сердцем почувствовала в этомтёплом поцелуе и прощение, и трепетное чувство мужа, но сдержав свой женский порыв, преданно, со слезой посмотрела в любящие глаза мужа, прошептав:

- Всё исполню, как любимый супруг желает! и так сильно щекой прижалась к его груди…

- Ну, будет, будет! А это Лушенька тебе на еду и сласти! и Грегор насыпал ей в ладонь серебряных монет…а сам поспешил в семинарию.

… Вологодское торжище встретило деревенскую девчонку не прекращаемым шумом, гамом и просто невообразимым обилием всевозможных товаров.

Она шла вдоль торговых рядов буквально с открытым ртом! Тут тебе тулупы, шубейки – лисьи, куньи, да разве перечислить всё, хомуты, валенки узорчатые, сапожки красные, расшитые да на каблучке, кофты, сарафаны, платки да шали оренбургские.

А сласти?! Кренделя да баранки вологодские, конфеты на развес да в коробочках расписанных от фабриканта-кондитера Абрикосова, да чай из далёкой Индии, в расписных да сказочных жестяных коробочках, леденцы, да петушки на палочках, разносолы да варенья, пироги, да ватрушки с расстегаями, сбитни – да взвары фруктовые, меда хмельные, да настойки ягодные! И многое, многое…

Ах, этот «рай» для сластён, смутил разум Лукерьи, и она сорвав цветастый платок с головы, чуть растрепав при этом волосы, шагала по торговым рядам наслаждаясь какой-то ранее неведомой свободой, этим пьянящим чувством…

И Лукерья держа платок в руке зашла в очень понравившуюся лавку со сластями, где резные наличники на окнах, были так красиво увиты орнаментом из булочек, да кренделей окольцованных баранками да петушками.

Угостившись вволю сладкими рулетами, да с тульскими пряниками и выпив пяток чашек ароматнейшего чая, да прикупив полфунта с собой, Луша вдруг услышала, до боли знакомый голос, такой звучный да звонкий, что прохожий люд оборачивался!

- Налетай народ Вологодский, простой человек, купец, да флотский! Почему здесь в Вологде, именно флотский, Лукерья разбираться не стала, но тотчас поспешила на голосистые выкрики.

- Ба! В изумлении замерла она. – Так это же Наташка-деревяшка! И Лукерья ещё пристальней вгляделась в лицо торговки, бойко доставшей красноватыми пальцами соления из огромной деревянной бочки, улыбаясь чуть щербатой улыбкой и одаривая остановившихся прохожих, неугасимым фиолетовым синяком под правым глазом, подбитого крепкой умелой мужицкой рукой!

- Да кто ж тебя так? подойдя вплотную, произнесла Лукерья.

- Мужик мой, кто ж ещё! не глядя на покупателя, чуть смутившись ответила Наталья, и углубившись левой рукой по самое плечо в бочку, достав тройку крепких огурцов, здоровым глазом взглянув на говорящую покупательницу, вдруг резко взвизгнула:

- Лушка, Лушка-хохотушка, дочь вечно пьяного дядьки Ефима? Как я рада, Луша! прослезилась Наташка.

- Натаха-бляха! и земляки обнялись крепко, несмотря на разделяющую их бочку.

… - Ну что подруга, слыхала, я теперь ты Лушка Никонова, будущая попадья! И Натаха залилась смехом. – Луша наша, попадья!

- Луша, милая подруженька, а давай я сейчас заканчиваю, поедем ко мне? Варенья душистые, соленья, ты пальчики оближешь! Самогоночки по малой стопочке?! А, Луш? и вытерев руки об рушник, смахнув слезу горестно добавила: