Неземное "Евангелие от Изувера"

- А я то вот, с дворником живу! сквозь слезу улыбнулась она. – Бывший моряк! Это он говорит, а я-то знамо головой мотаю! – Хотя тельняшку и бушлат купил у Елизара-кучера! За бутыль его же, кучера самогона! и обе расхохотались во весь голос…

… Загостившись у подруги и угощаясь по малюсенькой стопочке, то самогона, то наливочки сладкой, не заметили, как их идиллию встречи прервал Дорофей, сожитель Натахи, грозно вошедший в этот полуподвал двухэтажного бревенчатого дома.

И вместо традиционного, здравствуйте, злорадно улыбаясь, воскликнул:

- Полундра, девчонки, брезентовые иконки, а ну, свистать всех наверх!

- Ну что ирод окаянный, уже нахлебался? заворчала Натаха и махнула стопарик самогонки.

Лукерья немного стушевавшись приходу «хозяина» дома, так же неожиданно для себя выпила стопарик самогона, и из горла приложилась к бутылке вкусной клубничной наливки!

- Ты мать особо не спеши, наливка-то сладенькая, да здорово шибает, а нам по ходу придётся эту «баржу» тянуть! и спустя мгновенье добавила:

- Или придётся топить, а пока идём по течению! и Натаха засучила рукава у вязаной кофты.

- А ну, салаги, суши якоря! взревел Дорофей, пытаясь свиснуть в воображаемый свисток боцмана, надувая щёки до состояния свёклы, полностью закрывших оба уха сухопутного мореплавателя! и он шатающейся походкой, мужественно преодолевавший девятибалльный шторм, подошёл к столу и уверенно ухватился за бутыль.

- Дорофей, мой морской волк, хорош! громко и чуть с угрозой воскликнула Натаха.

Но морской обитатель слово «хорошо» воспринял как очередной комплимент и, показав «салагам» мощь своего нутра, «боцман» запрокинув голову, в два глотка осушил бутыль до дна! и, ударив себя в грудь кулаком закричал:

- Учитыся салабоны! и рыгнув добавил – Гармонь сюды, быстро! и с размаху ударил пятерней по сутулой или, как «боцман» выразился, горбатой спине, и уже было хотел праздновать свою победу над «мелюзгой» и властно присел на лавку, как, быстро выпрямившаяся «горбатая» спина, в миг обернувшись грозовым циклоном и нависшей чёрной тучей, без предупреждения о штормовой опасности, закрутя тайфунным ураганом, начала наносить предательские затрещины, и неожиданные удары, в том числе и ногами по разным жизненно-важным отсекам, выведя тем самым из строя капитана с гирокомпасом, а правый «якорь» - рваным носком зацепился за бабушкин дубовый комод! И судно начало испытывать критические крены то, на левый, то на правый бок!

«Боцман», ну ни как не ожидал такого поворота событий, и то кого? От «салаг» и «мелюзги»! Ибо ранее видел свою фурию, т.е. юнгу, в двух экземплярах, и легко справлялся с обеими, но теперь! Их было «четверо»! и главное с разными лицами! Огонь, снег, дождь и пламя: и они, как герои «Шипки» старались взять «турка-боцмана» в полон! А боцман, получив коварный двойной пинок под объёмный зад, громким фальцетом, воскликнул:

- Вы мне днище не пробейте!!! Зверюги! И достав из заднего кармана брюк, объёмный серо-грязный платок с крошками нюхательного табака, замахал им крича припухшими губами о прекращении боевых действий и безоговорочной сдаче в плен на милость победителя!

… Подруги, обнимаясь, старались не слушать проклятия поверженного врага, вытиравшего своим платком продукт внутриносовых выделений!

И Лукерья выпив с подругой на посошок, подняла клок, довольно приличного размера выдранного из рыжего завихрастого чуба противника, и с какой-то непримиримой решительностью прошептала:

- Будешь собака рыжая знать, как беззащитных девиц забижать! И показав налитой злостью кулак, поспешила к выходу, завязывая платок.

- Луша, бери извозчика, я тебя не смогу проводить! слезно застонала Натаха, держась за косяк двери, и слегка шатаясь помахала подруге ладошкой.

Проезжающий мимо извозчик был схвачен за шкирку и вытянутая рука Лукерьи приблизила лицо с выпученными глазами, кучер дрожащими губами прошептал:

- Куда изволите госпожа-барыня?

«Госпожа» назвала адрес и вольготно расположилась на заднем кожаном сиденье открытого верха пролетки. Мимо замелькали деревянные ухоженные избы и двухэтажные дома купцов и ремесленников.

И почти каждый бревенчатый дом был украшен резным цветным наличником, словно каждый домик говорил – а посмотри на меня, на мои узоры, мой конёк наверху и красив, и молод, только не поёт!

Палисадники каждого дома говорили об ушедшем лете, но в глубине сада встречалась и знаменитая антоновка, плоды осени еле удерживали полусогнутые ветви яблонь.

Лукерья представила как её зубы впиваются в кисло-сладкую плоть яблока, и у неё сразу же закружилась голова, и этот «вкус» вызвал рефлекс, от которого она чуть привстав, опорожнила желудок – эта морская болезнь, подумалось ей.

Она не боялась никакой хвори, ибо Лукерья была здоровой деревенской бабой, взращённой на молоке и чистейшем и вкуснейшем Вологодском масле, дыша свежим до звона в ушах воздухе!

И взяв себя в руки, Лукерья «сошла» из «кареты», облокотясь на страстно протянутую руку «пажа-кучера», и дав извозчику гривенник, указала рукой на кнут.

- Чаго барыня? опешил кучер.

Но Лукерья молча достала серебряный полтинник, «паж» рухнув на колени, протянул ей кнут и пособие головного убора типа «котелок», доставшийся ему от его знаменитого деда, обворовавшего обоз отступающих войск Наполеона! – так он объяснил ей.

Но Лукерья проигнорировав исторически-засаленный артефакт, выхватила кнут, после чего «паж» поклонился, заверив госпожу в вечной верности её двору, после чего был бесцеремонно схвачен за чуб, и немного приподнят одной баронессой, со словами:

- Нет ничего тайного, в твоих очах, иди и покойся! Загадочно произнесла Дульсинея Вологодская и величественной походкой направилась к передвигающимся, то влево, то вправо, и вверх, воротам пляшущего в ночи, дома…

… Без четверти двенадцать ночи громкий шум в сенях дома будущего отца Грегора разбудил его, задремавшего в кожаном кресле, и перекрестившись он успел только встать, как дверь распахнулась и появилась она!

- Лушенька! только и успел произнести взволнованный длительным отсутствием муж.

Но Лукерья Серапионовна (она же и Ефимовна, ибо стеснялась отчества – отца пьяницы), бросив на мужа презрительный взгляд, молча проследовала к супружеской ложе, и рухнув всем своим телом на пуховое одеяло, подобно «чайке» бросившейся на скалистый берег, желающей покончить свой неравный бой с не проходящим штормом! Затем, та же «чайка», неожиданно задрала свой подол у платья, так сказать до поясницы, и блеснув неприличием, приподняв лицо от подушки, откинула в сторону «крыло», сжимая в «нём» кнут кучера, протянула его мужу!

- Лушенька! простонал Грегор, но взял из рук жены кнут, с удивлением рассматривая «древнюю» рукоять, словно пытаясь найти ответ на вопрос: - скольких горячих скакунов хлестала его истрепанная кожа…

… На утро, проснувшаяся Лукерья, не находила себе место от стыда! И сказать, что первую неделю она была мягче шёлка, это ничего не сказать, ибо даже Грегор, видя глубочайшее раскаянье и покорность во всём, не выдержал и подозвав, дал ей целковый серебром, и потрепав за мочку уха нежно произнёс:

- Сходи в лавку, купи себе что-нибудь сладенького! и поцеловав в пухленькую щёчку добавил: - А то-ж похудела, и чтоб не думали, что муж строгий! И с лукавой улыбкой погрозив ей пальчиком, засобирался на учебу в семинарию…

… - Бил? тихо спросила Натаха, протягивая подруге солёный огурец, выловленный из бочки.

- Не-а! совсем тихо ответила Лушка, смачно хрустнув огурцом. – А твой-то флотский как? Весело спросила Лушка, доедая огурец, который неожиданно брызнул струёй рассола на конопатого молоденького приказчика из соседней скобяной лавки. И девки присели в хохоте от неожиданного конфуза. Вытерев раскрасневшему приказчику воротник пальто, Натаха чмокнув рыжего в щёку, продолжала:

- Всё, теперя носи не носи тельняшку, а его парусник мы с тобой потопили! И бока намяли! И днищем на камни налетел! и подруги схватившись за животы неприлично рассмеялись.

- Ты ещё долго? неожиданно спросила Лушка.

- Вот тебе раз подруга, где я, а где долго? ужо почти готова!..

… Нет? Вообще-то я тоже, ни-ни! Этот самогон лучше на продажу, чем внутрь! засмеялась Натаха.

- У меня до сих пор Наташка, внутри страх засел, как лютый зверь он, всего боюсь, и стыжусь! дрожащим голосом прохрипела Лукерья.

- А если наливки? взвизгнула подруга.

- Какой такой наливки? испуганно и шёпотом произнесла Лукерья.

- Есть ягодная, да на медах разных, а? и видя затрясшиеся руки Лукерьи, добавила:

- Луш, да не боись только, чтоб «зверя» этого прогнать!

- Ну если только по стопочке и только по одной!

- Согласна Лукерья Ефимовна!

- Серапионовна! зло прошипела Лушка.

- Прости подруга, Серапионовна! и подруги захохотали. И Натаха смеясь полезла за наливками, и встав на верхней полке под потолком, обернулась и стукнула каблуком, а рядом, стояла на той же полке деревянная бадья с «гулящей» брагой.

- Мой-то боцман не может нормальный стеллаж сделать, ну чтоб как у нормальных людей всё было! Но прогнившая полка не выдержав вес Натахи, заскрипев с громким щелчком лопнула, и тотчас бадья сорвавшись с лопнувшей полки устремилась вниз под визжащий крик хозяйки:

- Не-е-е-т!

И бадья достигнув деревянного пола взорвалась, подобно пороховой бочке, обдав Лукерью с головы до ног липкой вонючей жижей!

- Мать моя заступница, Лушенька, прости подруженька! воскликнула с горьким сожалением Наталья.

- Как же я теперь дома покажусь? заплакала от растерянности Лукерья.

- Вот что подруга! заговорчески прошептала Натаха, достав припрятанную бутыль «первача»…

… Ты подруга вот чаго! и Наталья тряхнула хмельной головой – Ты же почти имеешь духовный сан! Ну как минимум попадья, а можа и выше!

Лушка в ответ кивнула не менее хмельной головой, и прожевав соленый огурец, спросила:

- И чаво? явно подражая подруге в произношении.

- А таво! А стало быть попадье не приличествует разгуливать здесь в наготе, то есть, в моём рваненьком, стареньком халате, в который ты обернёшься раза три! И Натаха громко рассмеялась, трясся своими объемными прелестями.

Но Лушка лишь тряхнув головой вопросительно посмотрела на подругу.

- Ты сердечная моя закусывай вот селёдочкой, а я мигом! Улыбнулась Натаха и подтащила к Лукерье за кованную ручку большой деревянный сундук с железными полосами по бокам и сверху.

- Когда я была ещё девкой, ну это, до «боцмана», я здесь в центре города служила горничной у одной иноземной монашки, да не простой, а у аббатисы!

Так вот, а случилось вроде на Троицу и Духов день, уж и не упомню, она взяла сердечная да померла! Ох, и переполох там был ужас, следователи, допросы. Ну апосля её во гробе увезли куда-то, а кто платить будет, за дом, за дрова, да и нам прислуге? Ну приехали дядьки, взялись и стали распродавать е вещи да имущество. Так вот Луша, так и достался этот балахон со всеми ея завитушками и поясками! Может я ещё чаго прихватила, уж и не упомню. – А, ну-кось, будущая попадья, примерь-ка! И Наталья гордо развернула шитый серебряной нитью красного шёлка балахон, по всем понятиям католической аббатисы, ну и никак не меньше!

- Как царский! с абсолютным чувством восторга воскликнула Лукерья, разглядывая алый блистающий шёлк, узорчатые серебряные нити, идущие по кайме капюшона, и узорчатые белые вставки шёлка на груди. – Я никогда не видела таких красивых вещей! с дрожью в голосе произнесла Лушка.

- Натах, а ты знаешь что мово-то уже распределили, в Анашкино служить будет, ничего «озерки» наши совсем рядом, а ведь бывало, что наши парни с Анашинскими, били Покровских, да ещё с Мегры робят!

- Не подруга, мы били нижне-мондомских! и когда Наталья поправляла облачение будущей Велико-Анашкинской аббатисы, на пороге, в состоянии близком к окаменению, словно увидев саму Горгону с её змеиными волосами, стоял «боцман», воротившийся с очередной гулянки и взглянув в гордо поднятый профиль аббатисы, «боцман» крестясь попятился задом, и загремев пустым ведром упал на зад.

Лукерья любуясь собою в зеркале уже видела себя рядом с Самим Папой! В самом Ватикане, но поймав себя на мысли, что слово Ватикан она слышала, но не имеет представления, что это такое, решила промолчать.

Наталья налив ещё по стопочке, уважительно прошептала – Селёдушкой, селёдушкой закусывайте, Ваша светлость! Суя ей в Руси жирный хвост, добавив:

- Хорошая, астраханского засола!

- Пожалуй пора и честь знать! добавила Лукерья, взглянув из подлобья на застывшую в изумление Натаху, держащую в руке кусок жирной селедки.

Ии проходя мимо стоявшего в сенях «боцмана» с непокрытой головой, она кивнула ему, и моряк подобострастно склонился в поясном поклоне.

Испуганный кучер, видя, как из бревенчатого дома выходит поистине «царственная» особа, натянул поводья чуть не порвав кобыле «Нюрке» губы, а стоявший невдалеке околоточный, зайдя в свою полосатую будку, вытирая обильный пот, решил затаится, ибо потерял дар речи от незнания кто это, и как себя вести!

- Трогай, мужик! рявкнула «аббатиса», ткнув кучера кулаком в бок…

… - Конечно, конечно братия, на то меня и благословил мой духовный наставник, растолковывать вам, с чем приходится сталкиваться семинаристам на первом курсе духовной семинарии, спрашивайте, не стесняйтесь!

Я, на правах выпускника, буду оказывать вам наставничество, помолимся и спаси вас Христос!

И так, трое молоденьких юнцов, кротко и даже со страхом оглядываясь на обилие икон в небольшой, но светлой зале дома будущего священнослужителя отца Грегора, тихонько, сопя носиками, поджав ноги под кривые, то есть, фигурные ножки стульев, ожидали молитвенных славословий от почти батюшки, который вдруг извинившись отлучился…

Но вдруг! Двери с грохотом распахнулись и на пороге появилась Лукерья, которая чуть сдвинув брови с чувством царственного гнева, начала осматривать залу, и когда её взгляд воспалённый «первачом», вдруг увидел юнцов смотревших на неё с трепетом и почтением, они неожиданно хором воскликнули:

- Матушка, благослови! и рванувшись со стульев рухнули перед ней на колени.

… Грегор, чуть задержавшись по неотложному «делу», так сказать, в деревянной кабинке, что возле каждого дома, через небольшое окошечко, что имело форму сердечка, заметил отъезжающего от ворот дома извозчика, и чуть напрягся…

… - Матушка, благослови! вещали юнцы умилённые величием блистающего шёлка и гордой осанкой «матушки». Они подобострастно пытались ухватить её руку, тянув к ней свои губы, но «святейшая особа» подумав о чём-то, и видя такое раболепие «верноподданных» с лёгкостью начала им совать в губы свои «селёдочные» пальцы, и рыгнув перегаром, произнесла:

« - Икаруд АТУТ ЕСУ ДА!*» прохрипела уставшим голосом «блаженная Августина» и начала с улыбкой ворошить по очереди вихрастые чубы у ново присягнувших адептов её ордена, по крайней мере, она так считала!

К счастью юнцы ещё не знали ни латыни, ни священных таинств ордена блаженной «Августины», но с трепетом продолжали лобызать аббатисе руки, ну жутко отдававшие астраханским засолом.

Но бес тщеславия овладевший сознанием возгордившейся «царской» особы, продолжал нашептывать в помутившийся разум сельской бабы:

- Я, освящённая суть ипостаси, блуждал в тенетах вашего разума, буду глаголить вам о сути жизни, о людях, и о нелюдях, о философии и мистериях древности! «Боже, что я несу! хотелось крикнуть Лукерье, но бесовская волна тщеславия накатывала вновь и вновь».

*- анаграмма

- Я, Лукерья Белозерская, без образования и воспитания, внушаемая тишиной неизбежности, но спасающая своим делом, поведу вас тоннелями в которых не будет выхода, а лишь призрачная бесконечность поворотов и изгибов, в которых таится бездна и спасение, и мерцающая бескрайность мысли и воображения…

Вот так и застал их Грегор, войдя в залу, где во всех лампадах угасли огоньки. И он сузив глаза пристально посмотрел на Лукерью «отпускавшую» грехи «холопам» и Грегор поймав на себе взгляды юнцов, молча помахал им рукой – «мол идите быстро на выход»! И с той же самой невозмутимостью обратился у аббатисе:

- Давно ли на вас сан рукоположили, матушка? Давно ли благовествуете от беса? А?

Лукерья спьяну не сообразила о чём говорит ей муж, подумала, что речь идёт о балахоне и ляпнула:

- Да уж, часа как три! и икнув, уставилась на мужа, поправляя сползающий на плечо капюшон.

- Так что же, сам Папа Римский рукополагал, он, что же в Вологду пожаловал? загадочно произнёс муж.

- Да не знаю о чём ты глаголешь, муж? тихо ответила Лукерья, до конца не понимая сути сказанных слов.

- А откуда такие славословил о тоннелях и «латынь», ты взялась за книги, почитываешь?

- А чаво их читать? Книги пишутся из книг! удивилась и сама аббатиса такой мудрости, и добавила:

- А мысли рождаются из мыслей! и сама заулыбалась.

- Понятно, блаженная ты моя Августина! Придётся мне самому начать обряд экзорцизма, исходя из вашего присвоенного сана! И Грегор бесцеремонно поднял указательный палец кверху, а заодно и блистающий шёлком подол «мантии» Лукерьи Белозерской.

Великий инквизитор решил проводить обряд толстым ямщицким ремнём, по большей части беспокоя филейные части, то бишь, мягкие места тела «святейшей» особы, в которых, по разумению будущего священно-служителя, и затаился лукавый…

… Две недели «Августина» не находила себе места в доме, даже не приседая стирала, мыла, протирала мебель, иконы, потолок с таким трепетом, что казалось сами святые угодники с закопчённых временем икон, начали улыбаться ей.

Грегор строже и совершенно молча, смотрел на такое усердное «покаяние» жены, ибо его весьма беспокоил один им услышанный момент:

- Откуда его Лукерья знает латынь? прошептал он, и подумал, что и он имеет большие трудности и в понимании и тем более в произношении.

- Лушенька, солнышко для сердца моего, сходи сегодня к молочнице! тихо произнёс он…

… Эх люди добрые, безусловно молоко дело хорошее, но известно-же всякой живой душе, что… Самое лучшее молоко не у молочницы, а на базаре по причине того, что на базаре десятки таких и лучше молочниц!..

… Ну подруга, рассказывай! Натаха с особым любопытством взглянула с горящими глазами на запыхавшуюся Лукерью.

- Натах, я точно на минутку! Ты сама-то как?

- Молитвослов можешь мне побыстрей добыть?

- Так купи сама-то! удивилась Лукерья.

- Да нет! Нужен старый-старенький, потрепанный! Мне очень надо-ть, потом всё обскажу! выдохнула Натаха.

- Ну я у мово батюшки попрошу! опустила взгляд Лушка.

- Уже не Гришка, а батюшка! Быстро он тебя согнул…

- не Натах, я сама…в покаянии, епитимью на себя наложила! Весело, с огоньком, заявила Лушка, подмигнув глазом. – Попытаюсь подруга! И поцеловав в щёку поспешила домой, сжимая большую крынку молока и горшочек со сметаной.

… Под прохладный, осенний вечер, когда северный ветер завывая в дымоходе русской печи, не мог прорваться сквозь уютно потрескивающие дрова, он закружился ледяной каруселью срывая с деревьев последние, пожухлые листочки, крича своим свистом всему живому – идёт моя сестра, зимушка-зима!..

… Удобно прислонившись спиной к тёплой печи, Грегор наслаждался сметаной ковыряясь в ней серебряной ложечкой, услужливо поданной рукой любящей жены. Муж ласково с душой посмотрел на Лукерью, взяв её за руку.

- Гришенька! Вдруг с мольбой в голосе, неожиданно произнесла Лукерья. – Не мог бы ты, мой батюшка, достать мне, дуре окаянной, молитвослов, да не простой, а намоленный! Чтобы когда я его брала в руки, чувствовала особое духовное чувство?!

Но Грегор только-только хотел спросить о её латыни, но осёкся, глядя в просветлённые глаза жены и кивнув обречённо головой, кратко прошептал:

- Да, душенька!

… Время шло своим чередом и искушение иногда быть с подругой взяло верх, и Лукерья сговорилась тайно видеться в условленном месте с Натахой, то бишь, на базаре!

«Заговорщицы» при встрече обнимались и живо сворачивали торговлю спеша домой к Натахе, весело обсуждая дальнейшие действия во главе которых не малую роль должен играть и старенький, потрёпанный молитвослов.

- Лушка, да не бойся ты так! Всё уже готово! шептала подруга, ловя извозчика…

… Будущий священнослужитель отец Грегор, такое имя он ходатайствовал, чтобы ему оставили при рукоположении его в сан, сидел в опустевшей аудитории семинарии, дополнительно штудируя труды великих подвижников Православия, когда в дверь стремительно зашёл дьяк канцелярии, Нифонт, и на ухо твёрдо произнёс:

- Брат Грегор, тебя настоятель семинарии просит незамедлительно прибыть в его кабинет. Он удивился, но поспешно закрыв книгу поспешил за дьяком.

- Христос Воскресе! громко воскликнул Грегор, входя в кабинет и закрывая за собой дверь.

Настоятель немного удивлённо вскинув брови, такому редкому в эти дни приветствию, но тепло ответил:

- Во истину Воскресе! и сразу перейдя на серьёзный тон – Послушайте внимательно меня дорогой брат Грегор, и ради Христа, развейте мои тревожные мысли.

Грегор стоял как вкопанный, вообще не понимал, что происходит…Но настоятель продолжил:

- Я, часа три назад был с визитом у настоятеля Вознесенского Храма, иерея Селивестра! – Словом, возле храма я заметил двух странных «чернявок», одетые чинно во всё чёрное, собирающих пожертвование – рядом с нищими, и калеками, да, да! Но насторожило меня одно обстоятельство!

- Ну а я тут причём, отец настоятель? опешил Грегор. Настоятель помявшись, как бы подыскивая слова громко воскликнул.

- Одна из инокинь-монашек, уж больно смахивает на лицо вашей супруги!

- Этого просто не может быть! воскликнул побледневший Грегор.

- Вот и потрудитесь любезный, немедленно развеять мои…возмущающие моё сердце, обстоятельства! И несмотря на память о вашем отце и Ваше достойное обучение в семинарии, вопрос о Вашем рукоположении в сан…будет иметь безутешные для вас последствия! Ступай с Богом и не натвори бед! Воскликнул во след убегающему Грише…

… - Эх Лукерьюшка, ничаво мы с тобой в жизни не видели! воскликнула Наталья, облачённая в чёрный балахон «чернявки». – То, сожитель Ирод проклятый житья не даёт, то стирка, то полы мой, то огурцы енти, чёрт-бы их побрал, аж руки просолились! А наша-то жизнь уходит! восклицала Натаха, заходя за ограду храма, после обеденного перерыва с причастием дорогого вина из трактира.

- Да, подруга, всё так! поправляя низ балахона и головной убор, поддакивала чуть захмелевшая Лушка.

- Ну, что у нас за мужики? Хоть-бы били-били, ну чтоб и в чайную водили! засмеялась Натаха.

- Да, моя милая, матушка-Ната!

- Теперь мы с тобой Лушенька сами будем устраивать себе праздники!..

… Блаженно-прекрасно смотрелись плачущие монашки «чернявки» возле дверей и ограды Вознесенского храма, собирающие обильную милостыню на восстановление их «святой обители» в непроходимых Вологодских лесах.

Одна из «чернявок» постоянно кланялась подающим в ящик висевший на груди, и сразу же записывала карандашом оных, в особую тетрадь для особых молений, а вторая чернявка, с трагически умилённым лицом читала особо-священный молитвослов, осенняя им особо-добрых жертвователей, давая им для поцелуев обветшало-кожаную обложку рукописного издания!..

Духовно-театральную идиллию нарушил «бес» в лице будущего отца Грегора, появившегося в тот самый момент «священный» для «чернявок», когда медяки и серебро звенящие под завязку ящика, стуком своим «кричали» монашкам, что им хватит не только на чай с кренделями, но и на «Смирновскую», да и с икоркой, и балычком!

И вдруг ОН, подобно огнедышащему змею накинувшемуся на «почти безвинную» жертву, зашипел на самое ушко одной из «черняшек»!

- Ну-с, исчадие ада, это художество вам очень дорого обойдётся! И сильно ухватив изворотливо монашку-оборотня за ухо, читая молитву об изгнании лукавого из грешной плоти Евы-Лукерьи, приподнимая и чуть крутя ушко. Григорий повёл её через всю улицу к ожидавшему его извозчику, который видя страдания «монашки», прослезился, осеняя себя и её крестным знамением, и наотрез отказался везти их в своей «карете» на обряд изгнании бесов из столь милой и добродушной инокини.