Неземное "Евангелие от Изувера"

Лукерья предчувствуя теперь уже всеми фибрами своей души. А не только филейными местами, что воздаяния за грех будет не простым…то она…

Сопроводив таким образом падшую грешницу в родные пенаты, Грегор вырвал молитвослов из её цепких рук и аккуратно положил его на кровать, перед лицом уже склонённой грешницы, которой без промедления задрал подол, и посмотрел на висевший в прихожей кнут-избавитель, который был вооружён после первой экзекции экзоцирзма, во избежание так сказать, возникновения греховных помыслов, но. Из-за малой эффективности решено было использовать святые вербные прутики, увядшие с прошлогоднего вербного воскресения, а ныне замоченные в соляном растворе заботливой рукой праведного мужа, который отыскал и секретный глиняный горшок, в котором искушаемая, с её слов, самим луковым, прятала тушки небольших жареных тушек куриц, которыми в тайне от любящего мужа, разговлялась в особо длительные посты, и преимущественно по ночам!

Дорогой и любящий супруг, вспоминая «честные» и «умиленные» глаза супруги, вспомнив многочисленные прегрешения и явную ложь, обманы, попросив у Бога благословения, принялся освященно-вербным инструментом вкладывать различные знания «ДОМОСТРОЯ», по церковно-славянскому обычаю, но почему-то в те же болезненные места, где и ранее укрывался лукавый, у которого видимо оставалось место, типа: «кладовка», в которую не добрался кожаный кнут ямщика! Но эта, освящённо-вербная лоза вызывала совершенно новые ощущения и чувства просветления, от лёгкого похрюкивания и до высочайших нот оперной примы, молившей своего мужа тирана, в Шекспировской трагедии, не мучить её, а обнять и всё простить, и она клянётся быть послушной супругу-мавру!

- Всё ли Вам понятно святейшая инокиня-чернявка? кричал распалившийся от учения мавр, перелистывай молитвослов! и громче, как и денюжки просила, громче пой! – Эть! – Эть! изредка восклицал уже уставший муж.

- Так, так батюшка! Не стесняйся брат! Муж! Отец во Христе! Гони, гони бесов! вскричала Лукерья так громко, что замахнувшаяся рука замерла на самом подлёте к пылающей румянцем последней «кладовой», сдавшегося на милость лукавого…

… Новое нравоучение отца Грегора с глубоким проникновением с толщи, ранее недоступные простым увещеваниям, дали потрясающий результат!

Очи супруги, которые ранее могли смотреть с нескрываемым вызовом, теперь не поднимались выше уровня колен горячо любимого супруга, которого должны рукоположить в священный сон, и направить служить в «большое» село Анашкино, к которому прикрепили для окормления и служения ещё несколько деревень.

- Молись дражайшая супруга если рукоположат в иереи, то в Анашкино на два-три года, и в Вологду! А нет, то прозябать буду попом! В том и твоя вина… «черняка»!

- Батюшка, дорогой, позволь проститься с подругой? А то не по-христиански как-то? Позволь родной! и Лукерья бросилась ему в колени, целуя руки.

- Ну будя, будя! тяжело вздохнул супруг от такой нежности и послушания, и смахнув слезу, умилённо добавил – Хорошо! При этом дал гривенник на извозчика…

… - Уже два часа ночи! воскликнул от отчаянья и возмущения. Грегор, глядя на часы искренне всем сердцем переживая за супругу. – Господи, ну зачем я поддался уговору и отпустил эту дурёху непутёвую! и не находя себе покоя начал выдёргивать из бороды волосы, и упав на колени пред образом иконы Спасителя «Ярое око», воскликнул:

- Спас Милостивый, дай знак мне грешному, жива – ли моя суженная! И вдруг, словно само небо услышав искренний плач суженного, возгласила ударом!

- Бу-у-м! – Бу-у-м! и дом начал сотрясаться с сокрушительный силой! – Бу-у-м, Бу-у-м! Грегор от страха присел держась за качающийся комод, - Свят, свят, свят! Неустанно повторял он, осеняя всё вокруг крестными знамениями, ища взглядом окно, через которое нужно покинуть рушившиеся здание. А стены деревянного дома сотряс очередной удар, и с потолка посыпалась свежая побелка, и окрестность разорвал рык неведомого зверя.

Грегор в страхе рванул по шаткой лестнице в маленькую светёлку на втором этаже, с крохотного балкончика увидел поваленные ворота с забором, и огромную голову гигантского быка! Бившего рогатой головой в угол бревенчатого дома!

Это был бык гигант среди гигантов, по крайней мере, так Грегору со страху показалось, ибо в носу его торчало огромное кольцо, более похожее на ручку от двух пудовой гири, а остальная часть железной гири, по-видимому, впитали огромные рога, более похожие на коромысло с каждой стороны.

Голова диковинного зверя более походила на двухсот литровую дубовую бочку, на которой покоилась левая створка ворот с закрытым пудовым замком на ней, и бык тряхнув головой закинув тем самым створку в яблоневый сад соседа, через два дома, и бык проследовал бесцеремонной походкой к дровяному сараю, и тут Грегор увидел ехавшую на второй створке ворот, уцепившуюся двумя руками за хвост зверя «боярыню Морозову», ибо Лукерья громогласно на всю ночную округу, убеждала супруга обновленца «прилюдно» покаяться, и возвернуться к старообрядческому канону и осенять себя двумя перстами! В точности, как на картине Сурикова с известным персонажем, с той лишь разницей, что сани Лукерье заменяла створка от ворот! – Что это за чудовище? спросил Грегор у подошедшей к лестнице Лукерье.

- Это «Пушок»! вдруг необычайно ласково ответила новоявленная староверка, смотря на быка…

Вот так и обрёл новый член семьи «Пушок» место в дровяном сарае, чему был несказанно рад и вёл себя достойно своему прозвищу «Пушок»!

Глава 6

«ДОРОГОЮ СУДЬБЫ – В АНАШКИНО!»

…И всё-таки, Грегора рукоположили в сан. В попы!

- Слава Богу, что вообще батогами не погнали, да моя «чернявка»? А ведь было за что! и батюшка с хитрой улыбкой рассмотрел на новоявленную попадью, матушку Лукерью Серапионовну по мужу Никонову.

Да мой батюшка! Ты свет души моей! заулыбалась она.

В назначенный день на утро, собрав с вечера нехитрый скарб рукоположенный батюшка отец Грегор с матушкой Лукерьей, сидя в большой грузовой телеге запряжённой Владимирским тяжеловозом, а с заду притороченным и весьма послушным бычком «Пушком», тронулись к месту духовного послушания и службы, в весьма знакомое село Анашкино.

Проезжая соседние дома с уже цветущими палисадами, Лукерья со вздохом сожаления произнесла:

- Гриш, а я всё-таки полюбила Вологду! И люди хорошие, отзывчивые!..

- Особенно твоя Натаха! заулыбался Грегор, и встретился взглядом с полицейским. – Околоточным, радостно отирающим обильный пот белым платочком и помахавшим им рукой.

- А скажи-ка жёнушка, но только не утаивай правды, за что тебе твоя подруженька эту зверюгу подарила?

- Ну он же хороший, добрый, послушный! завопила Лукерья.

- Согласен покладист, ну уж очень большой! Но я о другом тебя спрашивал! Говори, только правду!

- У Натахи оставались деньги, ну это… с нашей работы… кхы, кхы, от попрошайничества… Ну не выкидывать их, Гринь?

- Дале глаголь! Равнодушно ответил супруг.

- Натаха дом поправила, баньку новую, шубейку… а на остатки мне в деревню бычка купила! Ну вот откормила, что он и в их сарай не помещался! А я, когда в тихую бегала к ней, кормила, лелеяла Пушка! Дорог он мне, он же сирота… как и я… ну, в смысле до тебя! и Лукерья принялась целовать руки мужа держащего вожжи.

- Да прекрати, хватит! взмолился Грегор, а сзади послышалось мелодичное звучание Пушка, более похожее на заводской гудок!

- Ладно, согласен! Будем вместе обустраиваться! захохотал батюшка, уворачивая свои бородатые щёки от яростных поцелуев жены…

- И чего я согласился? прошептал Грегор и обернувшись посмотрел на эту скотину. – А может продать этого «ирода»? Так-так-так, оглядев эту огромно шагающую тушу – шкуру отрубить, да продать Архангельской голытьбе на их лодки – каяки! и ещё раз окинув взглядом Пушка и прикинув размеры худощавых поморов, ловивших лупоглазую треску, громко воскликнул:

- Каяка на три натянем,ха! усмехнулся батюшка.

- Гриня, чавой-то ты там натянуть хочешь, аж по три раза? чуть разомлевшись от езды, спросила Луша.

- Да уж сиди мать, да сдобы лопай! улыбался Грегор. Так, а дивный хвост этого рогатого проныры, я повешу в сарае, в память Лукерье о греховной подружке!

… Так подпрыгивая на Вологодских ухабах размышлял Грегор, а Лукерья окуная очередную пампушку в густейшую сметану думала, что надо бы Пушка перевязать, да верёвку посвободней, по длинней сделать!

А пока Пушок с тоскливым взглядом брёл по редко вымощенным улочкам Вологды, в сторону Белозерского тракта, с надеждой тыкаясь пушистым лбом в раздобревшие за последний месяц, бока Лукерьи, надеясь добиться хоть…или не столь угощения, сколько внимания. Но хозяйка держа кадочку со сметаной между ног, с пампушек, перешла на ещё тёплые чесночные пышки, отталкивая от себя надоедливый огромный, мокрый, фыркающий нос!

- Ну вот шлагбаум, конец Вологде…щас побыстрей пойдём! воскликнул батюшка.

Ослабив повод Пушка, чтобы наконец отстала эта назойливая, бесовская морда, Лукерья всё чаще и чаще стала поглядывать в сторону румяного, поджаренного пирога с судачком, торчащего соблазнительным боком в лукошке, дабы заморить не менее назойливого «червячка», жившего теперь и во чреве, теперь уже официальной попадьи!

И этот «червь» вовсе не паразит, с которым борются клизмами и касторкой, а тот самый «червяк», несомненный потомок Эдемского змия, постоянно мешавший Лукерье поститься. Причём, этот червь, мог смотреть глазами человека и шевелиться, когда увидит яблоки и прочие плоды, но когда появляется выпечка с румяной корочкой, да со сметаной, и чарующее сердце, душистый аромат копченого сала, то «червячок» сходит с ума, метаясь по всему нутру! И по этой причине, в купе с остальными Лукерья даже в постные дни, утаивала в секретном месте, особо зажаренные куски порося с хреном, чтобы в «холодную» ночь, не дыша похрустеть нежной, бордовой корочкой, то есть утолить жажду, и безусловно не свою, «червячка»! Но батюшка, когда Луша возвращалась в супружеское ложе, даже во сне, начинал принюхиваться, и цвыркать носом, ибо эта «зараза» весьма часто суёт свой православный нос, и в её «католические» дела!

Пока Лукерья предавалась воспоминаниям и размышлениям, Пушок здорово отстал на длинной привязи…

… А, на ближайшем лугу…

… И до чего же ловок был Фролка, пасший молоденьких коровок, пегих, чёрных, разных. Он с любовью плёл венки из дивных трав чистейших лугов, густо вплетая в них колокольчики с васильками и ягодками клевера, а затем, доведя своё творение до совершенства, отточенным движением набрасывал его на рога очередной Зорьки, Ласки иль Марты! Делая её благодарные глаза с некой женственной поволокой! И та, видя такое внимание от своего «стража», давала столько молока своей хозяйке после выпаса, что та была готова доплачивать особо-бурёночному Лелю.

И сказать, что на лугу всегда была идиллия, пусть и не божественного, но земного луга, это ничего не сказать, ибо когда Лель опьянённый спокойствием и приносимым ему в полдень вкусным обедом, заботливой рукой хозяйки очередной бурёнки, очень радовался, от души! И в благодарность коровкам Лель, доставал свою дивную свирель, вырезанную из лозы приозёрной ракиты, и несколько раз взмахнув языком возле импровизированного «мундштука» дудки, выдыхал лишний воздух, вливаясь волшебными нотками славы, в «скрипичные» мелодии кузнечиков и цикад! А они, несли дивные звуки до самых облаков, заставляя кружиться на лугу, чарующих мотыльков, в причудливых танцах..!

… Пушок – с самого детства лишённый такого великолепия и ничего не видевший в своей телячьей жизни, кроме гвоздика в стене стойла, и края телеги, с толстой «кормой» хозяйки, был возмущён…

… - Ого! вдруг послышался удивлённый возглас батюшки, ибо трудяга тяжеловоз конь Першерон, коим он управлял последних верст пятьдесят, вдруг встал, будто упёрся лбом в невидимую стену, оттого все пожитки, включая Лукерью, подвинулись по площади телеги резко вперёд.

- Чей-то? опешила Лукерья, едва сумев ухватить ускользающий пирог, и обернулась назад.

Пушок, закатив глаза и навострив уши, словно охотничий пёс, встал как вкопанный, и встряхнув головой, устремил свой взор на чарующий луг. Он напряг свою могучую грудь, выпустив при этом насыщенный страстью густой возглас сердечного баритона, стараясь добавить грудного колорита в дивность чудесных звуков луга!

От всего этого, чуть глуховатый коняга «Першерон», присел на все четыре копыта, скосив глуповатый взгляд назад, словно заяц пойманный за хвост!

Но Пушок осмотрев всех присутствующих и видя полное непонимание среди, казалось бы, близких ему людей, включая не вполне адекватного Першерона, резко и как-то нервно мотнул головой так, что привязь его, некогда перетягивающая морду, сползла на мощнейшую шею, с не менее страстным сердцем, но льющиеся чарующие звуки свирели, и непревзойденное «амбре» «танцующих» бурёнок, продолжали туманить горячую кровь, и Пушок напряг все свои могучие мышцы, дыша «ледяным» паром с брызгами ожидания неизбежности, делая отчаянные шаги, то есть, перебирая копытами, ненароком увлекая за собой нехилого конягу Першерона, который повинуясь инстинктам своего далёкого предка – горячего горного Аргамака, встал на здание копыта, чтобы рвануть вперёд, изо всех сил и показать этим недотёпам, на что может быть способен Владимирский тяжеловоз!

Но, этот отчаянный манёвр стоит коняге поражения! Увы! Ибо Пушок тотчас воспользовался глупостью оппонента и рванул, что есть силы!

Першерон, он же «Аргамак», на мгновение завис в воздухе в столь нелепой позе, пятясь назад, перебирая двумя задними копытами, а Пушок потихонечку, вдыхая ароматы луга, небольшими шажками решил подойти к чарующему лужку, не замечая и таща за собой скрипучую телегу, и Першерона, нехотя гарцующего задним ходом.

Пастушок повернув голову на раздирающий скрип телеги, гарцующего задом коня, и натянутую тетиву в глазах подкрадующего быка-великана – замер!

Пушок, вдохнув очередную порцию «аромата « испугавшихся тишины коров, сорвался подобно камню выпущенного из пращи умелой руки воина, и помчался волоча, со скоростью курьерского поезда, телегу и Першерона, к ожидавшему его стаду!

А наш Лель-пастух, увидя как стартует литерный поезд с безумными «фарами» глаз, при крике – мама, проглотил самодельный мундштук от волшебной дудки, вздохнув его до глубины души…и теперь выпучив глаза, подобно пойманному на кукан судаку, тревожно задышал, выдувал со свистом знакомые нотки тревоги…

А бык в яростной погоне за своим простым телячьем счастьем, запетлял меж деревьев, обломав нечаянно сразу две оглобли! Видя виртуозное сражение за свободу выбора Пушка, уже не глупый Першерон, незаметно сполз в кювет, притворившись мёртвым, виновато поджав сильно стёртый от заднего хода, некогда пышный хвост.

Время шло и наш неугомонный «кавалер» из последних сил запетлял меж вековых дубов и тридцатипятиметровых сосен, сшибая зелёные малюсенькие жёлуди и смоляные, зелёные сосновые шишечки, в надежде освободиться от гремящих остатков телеги, и отлетавших с хрустом кривых колёс.

И вдруг, неожиданно для всех, Пушок встав на задние копыта, вострубил жалобным басом в сами небеса, и сколько было в этом голосе палитры отголосков отчаяния, от несбывшихся надежд, от никчемной суеты…знает только его бык-отец, прародитель рогатых скотов…И по благородно-истерзанному телу Пушка, прошла волна дрожи, и взревев во всю мощь стопудовой туши, он повалился на цветущий луг, и скупая бычья слеза скатилась с небритой телячьей щеки…

Видя разыгравшуюся трагедию, в миг одичавший пастушок – Лель, трубя тревогу уже мчался в даль, что было сил со стадом бурёнок…

… Через два дня ближе к вечеру, в дом вновь поселившийся попадьи Лукерьи, постучалась Анисья, жена поселкового старосты из Кадуя, и зло глядя на Лукерью, потребовала уплаты:

Первое: - Пяти рублей семи копеек, за поимку разбежавшихся коров по всему уезду! Мы ж все с факелами и охотничьими собаками искали!

Второе: - Один рубль три копейки за операцию по извлечению «мундштука» флейты из искривлённого от страха чрева Леля, то есть, её двоюродного племянника, от забулдыги сводной сестры!

Уже к ночи на четвертые сутки новоселья в селе, Лукерья с батюшкой навестили в сарае лежащего третьи сутки Пушка, на все уговоры поесть свежескошенной травы, Пушок отвечал глубоким выдохом, на ласки отвечал фырканьем!

Пойдём матушка, мужику надобно побыть одному! прошептал Грегор, выпроваживал из сарая Лукерью держащую ярко горящую керосиновую лампу…

- О, Лука Спиридонович, а ты что здесь сидишь? Воскликнул удивлённый Грегор.

- Ты батюшка обожди, разъясни мне таку вещь! Вот намедни в селе Пузаново один пресвитер, будь он неладен!

- Ты что ж Лука так на священнослужителя! – возмутился поп.

- А то Гриня! Он всё село заставлял пасти свиней и убирать за ними… навоз, купцов, кузнецов, доярок! Так сказать добровольно – принудительно всех в свинопасы, значит батюшка.

- А если кто не соглашался? спросил Грегор. – Семьи-то кормить, одевать надобно, а одним навозом не заработаешь!

- Кто не согласен, того пресвитер отлучал от церкви! потом ссорились жены с мужьями, разлучались дети с родителями!

- Лука Спиридонович, ты какие-то небылицы говоришь, не может так духовное лицо поступать, ну не может!

- Вот тебе крест! было и есть такое, в Пузанове, все должны быть свиноуборщиками! – вскричал Лука.

– А сам пресвитер убирался в свинарнике? Может пас свиней? – дивился Грегор.

- Свиней он не пас, только ел их! – А можа и продавал! А пас он только дурёх…- Во как бывает.

Половина села разъехалась, а один сын купца не смог пережить расставания отца с матерью, в лес ушёл! Вскоре всем миром с факелами искали! Вот и ответь мне батюшка, где правда Христова?

- Лука Спиридонович, Библия говорит, что по плодам всё познаётся! – А здесь…плод пресвитера…жена без мужа, дети без родителей! – «Кто о своих домашних не печётся, тот хуже неверного»!

- Вот так батюшка, пол села живут с пресвитером!

- А остальные Спиридоныч?

- А остальные с Богом! По другим сёлам!

- А сын купца?

… Пробираясь сквозь хвойную чащобу, сын купца на карачках пробирался, обдирая об засохшие иглы елей руки и плечи, словно незримый зов гнал его сердце, и он отдаляясь от селений погружался в непроглядный сумрак засыхающего леса, но будто сами ели, сама природа противилась этому порыву…Даже ветки маленьких берёз своими тонюсенькими прутиками цепляясь за вязанный свитер, будто кричали трепетом чуть пожухлой листвы – ОСТАНОВИСЬ!!! А ворох поблекших многоцветием павших трав, пытался опутать босые ступни ног! Он замер и присев распутал травяной капкан, но ступив два шага…

Черничные петли я ягодами и с земляничными плодами лопаясь под его ступнями, заставляли поскальзываться цепляясь за ближайшие ветки…но он не останавливаясь просто пёр в самую чащу, в самую глубь…

И лишь хлёсткий удар упругой еловой лапы заставил его вздрогнуть, остановиться и посмотреть вперёд, ибо он услышал голос, который словно обволок его сердце тёплым бархатом всеобъемлющей любви, любви, которая укутала его душу, его сознание, и оглядываясь, ища источник такого родного, такого близкого голоса, он застыл.

… - Куда идёшь? – говорил голос трепетом вдруг зазеленевшей листвы.

- Куда идёшь брат? – звучал голос журчаньем серебристых ручейков.

- Куда идёт брат Мой? Не блуждай мыслями в прошлом, не омрачай настоящее…

… Виктор не спеша приоткрыл глаза, он остро чувствовал присутствие самого Бога, который будто закрыл его сердце Собою даруя чувство осознания, что он так нужен всем близким, и то он так любим!!!

- Слава Тебе Великий Господь! – шептали его губы.

- Слава ему! – шептали рядом стоящие (на коленях) дети…

- Мы любим тебя папа, ты самый лучший…и все они гурьбой полезли на сильные плечи и грудь любимого человека…

… Му-у-э-у! – вдруг раздалось громоподобное мычание в сарае.

- Лука Спиридоныч, пойдём дорогой, «Пушку» надо побыть одному, мы своими разговорами…мешаем…!

- Боже мой! – возмущался дед Лука, закрывая потихоньку скрипучую калитку. – Дожили, быку мешаем, батюшки! – Скоро в избе будем шептаться, тише, тише, курочка яичко рожает, у неё схватки! Тфу…ты…

- Страх и стыд

бичуется правдой!-

/исповедник/

Глава 7

«СПЛЕТЕНИЕ КОЛОКОЛОВ»

… Тёмный мрак октябрьской ночи прорезали лучи далёких изумрудных звёзд, но и их блеск пыталось затянуть осеннее небо над затихшем во мгле селом Анашкино. И мелкие капли дождя с проплывающих чёрных туч лили слёзы по ушедшим солнечным дням и вновь опять появлялись звёздочки, даря чувства всему живому, что всё вернётся вновь! А сейчас, осенние сонные звуки, то капели, то завывающего ветра с изморозью, заглушали вскрики редких ночных птиц, и писки с шорохами под опавшей листвой малых обитателей некогда цветущих лугов и окраин нехоженых лесов. И всё это осеннее великолепие сливалось с редкими, и отчего-то грустными капельками дождя бившими по сонным крышам домов.

- Господи, да кто же это такое? – воскликнул негромко батюшка, хватаясь и растирая ладонью онемевшую грудь, которая сжималась болью среди ночи, мешая вздохнуть. И тут же послышался неприятный, словно отторгнутый жизнью некий гул, и туманная дымка окутала в ночи окно.

Встав Грегор широко раскрыл глаза от внезапного чувства опасности и некоего липкого чувства страха, давящего на его сердце, ибо даже сильно загудевший ветер за окном не сдувая туманности, норовил прорваться сквозь плотно закрываемые батюшкой ставни, и Грегор перекрестившись снова сел на кровать посмотрев на спокойно спавшую жену.

- Да что же со мной, господи! – вновь прошептал он, посмотрев в другое окно выходившее в сторону церкви, окутанной так же ночным сумраком и там, в сероватом отблеске белоснежной стены храма стояла странная одинокая фигура человека, протягивающая руки в балахоне к самой вершине колокольни.

Он более походил на огромного чёрного ворона протягивающего «крылья» к небесам, словно призывая их в свои объятья.

Грегор почувствовал как сквозняк острыми иглами втыкаясь в тело вытягивал из него тепло с частичками жизни одевая, словно в невидимый саван онемения, но священник вздрогнув осенил себя крестным знамением, посмотрев на лежащую супругу, которая раскину руки лежала подобно тряпичной кукле, не имеющая духа жизни! – и прижав руку к своему сердцу Грегор громко прошептал:

- Я слабый человек, но с Богом непобедим! – и живой поток сил начал наполнять сердце. Грегор осторожно встал с кровати и на цыпочках подойдя к окну прильнул к чуть мокрому стеклу, всё так же изредка слыша тот самый странный безжизненный гул, который пытался сокрушить какую-то твердыню, или разрушить границу и восстать из небытия?

Грегор щурясь и протирая запотевшее от дыхания стекло, пытался рассмотреть необычного вида человека, но тот, стоя к нему спиной, вдруг резко обернулся и с явной ненавистью посмотрел ему в глаза, а затем медленно, преодолевая скованность от непонятной ярости, что кто-то посмел помешать его действу, ткнул пальцем в окно, от чего стекло треснув, расползлось трещинами, подобно рисунку снежинки! И Грегор толчком в грудь был просто откинут от стекла, и задрожав от ужаса охватившего его тело, капая холодным потом, осторожно ступая лёг на кровать укрывшись с головой одеялом, подобно дитю испуганному тайной, укрытой страхом ночи…И он трёс и трёс лежащую супругу, которая духом была далеко от супружеского ложа…