Неземное "Евангелие от Изувера"

Безусловно, он был чудовищем, которого обвиняли в сожжении более ста человек, шесть из которых были подданные Российской Империи, и не просто подданные, а состоящие на Государственной службе…

…- Я мечтал привести людей к осознанию мира, - говорил на дознании сектант, - но они, принимали меня за безумца, но я настойчиво указывал им путь, что все люди и каждый человек несёт в себе противоположенные понятия о добре и зле!

И именно каждый считает, что он имеет правильные понятия о своём внутреннем и внешнем мироустройстве для близких.

А при создании законодательства необходимо эти противоположности сочетать, чтобы получились высшие принципы единства человечества!

Это будет царство прекрасное своим разнообразием, где каждый осознаёт своё собственное эго растворённое в общих ценностях единства народов, где мнение каждого уникума, будет учтено единением ближайшего окружения, рода, и уклада местного управления от государства, и все это духовно нравственное возрождение должно пройти через очищение и поколению богу огня! Его по-разному называют народы, где-то зовут Прометей!

В другой раз со слезами рассказывал он:

«- Я был приёмным сыном горшечника, персом по национальности в забытом богами ауле, под стенами Великого Самарканда. И мы были одни в том мире песка, нужды и верблюдов, но мы имели счастье, ибо Огонь дарил нам небесные чувства, что здесь, пройдя земной путь и обретя опыт, чтобы при всесожжении плоти, вознестись во всё поглощающую негу солнца, стать частицей бога Огня, и…

… Но я был слишком мал, чтобы осознавать глубину той мудрости, что не досказал отец… Я горячо любил отца, он очень тяжело умирал, и каждый раз, когда боль скрючивала его, я сквозь слёзы кричал ему:

- Отец, ты будешь жить, я умоляю твоего бога Огня, я разведу костры, я подожгу землю, и ОН подарит тебе жизнь в огне, рядом со мной!

… Но отец умер! И тогда я, после кремации забрал его прах и высыпал его на гончарный круг, начав смешивать прах с глиной и со своими слезами, рыдая и плача, я молил отца возродиться – слезы и глина, и плач».

Я предал всё огню, вскричав в небеса:

- И бывшая плоть может обрести жизнь новую в красивом горшке, огонь – горшок из тлена с тишиной земли – слёзы и глина! Так сказал отец, приходивший во сне!

… Расколов вздрогнув, сделал два шага назад, к выходу из камеры, но споткнувшись о порог прошептал:

- Слёзы и глина!..

- Москва Первопрестольная – (середина 19 века)

… Детская песочница старинного Московского двора приюта для детей-сирот, утопала в золотистых лучах утреннего, июльского солнца!

Ярко-зелёная листва тополей кружась на тонюсеньких стеблях под легким ветерком с нехотью выпуская из своих объятий остатки тополиного пуха. Изредка слышался цокот копыт проезжающих мимо чугунного забора колясок и гружёных телег, где рядом прохаживался важного вила полицейский-будочник, держа левую руку на эфесе сабли, правой рукой поправляя чуть закручивающиеся вверх густые усы, и кивком головы поприветствуя дворника, влажной тряпкой протиравшего ручку и дверь парадного подъезда приюта.

… Мальчик лет семи, словно ангелочек с ореолом золотых с витушками полупрозрачных волос, поправив панамку, задрал голову к солнцу, и его прожилки освящённых светилом век, подрагивая засверкали искрами красных оттенков, и зажмурившись ещё сильней, повернув голову в бок от солнца, он вновь приоткрыл глаза, зачаровавшись глубокой небесной синью, и тихо, тихо прокричал:

- Где ты…Бог?! и его детское сознание начало омываться лучистыми мыслями…Но вдруг, в груди что-то кольнуло, и мысли сменились неожиданными картинками в его воображении, которые опутали разум чувством тревоги…

…И неожиданный грохот с раскатом грома потряс всю окрестность! Взлетели чёрные птицы и каркая устремились к церкви, рассаживаясь там на кладбищенских деревцах, а граничащий с Калитниковским кладбищем, птичий рынок, зашумев невообразимой какофонией всевозможных звуков зверей и редких птиц, вдруг стих…А редкие прохожие подняв головы к небу, закрестившись, побежали оглядываясь на темнеющие небеса.

Но свинцовые тучи наползали на, казалось беззащитный город, укутывая его тёмным покрывалом сумрака, и в нависшей тишине, словно в истерике, заметались молнии, расчёркивая небеса яркими зигзагами огненных трещин!

И в этой неожиданно-наступившей тишине улиц, сквозь тьму и застывающий мрак, подобно зазвеневшей басовой струне, пробился горя живительным золотом спасительный луч солнца, который разрезая тьму заигравшей жизнью, начал увеличиваться, гоня прочь наваждение тьмы!

… Со слегка закушенной губой и дрожащими ноздрями, утирая бегущие слёзы рукавом, мальчик под грибком яростно деревянным совочком копал песок, а попадающие комочки глины, откладывал в сторону…

В его голове начали всплывать, не вполне ясные образы недалёкого прошлого:

… Уличный балаган на городском базаре – ярмарке, папа и мама держат его за руки…идёт кукольное представление, где Бог из глины лепит людей…они жили в Саду у Бога…!

… - И я слеплю человечков, папу, маму и братика Мишу! Рыдая вскричал в небо мальчик, зажав нательный крестик с красным камушком посередине в грядной ладошке!

Сердобольная сестра-милосердия, увидев их ангелочка, так сёстры в приюте прозвали Сеню между собой, бросилась к нему, обняв его всего мокрого в грязи и слезах, сама зарыдала, унося его в спасительное тепло дома.

Годом ранее:

… Сеня с мамой, папой и братиком-двойняшкой Мишей, плыли на пароходе в Нижний Новгород, на знаменитую ярмарку по прекрасной и красивейшей реке Волге.

Но в предрассветное время их пароход столкнулся с отвязавшейся грузовой баржей, которую бурлаки плохо закрепили, оба судна затонули и несмотря на спокойную и ясную ночь, мало кто спасся! Особенно из восьми кают люкс-класса, расположенных на нижней палубе. Из 38 пассажиров зарегистрированных на пароходе 21 потонули, в том числе родители Сени, трое пропали без вести, в том числе и его братик Миша.

Но Сеня спасся, и это было чудо, ибо его ночью, в безветрие, выбросило на берег! и его невредимого под утро нашли еле ползущего по тропинке к одиноко стоящему на отшибе, дому бакенщика! И после беглого осмотра фельдшером, в сопровождении полицейского и сестры милосердия, был отправлен в Москву, под временную опеку приюта для детей-сирот чиновников и военнослужащих.

И часто гуляя во дворе приюта, нянечки и сёстры милосердия Марфо-Мариинской обители, обращали внимание на невозмутимый, но очень пронзительный взгляд их ангелочка Сенечки! И судачили между собой, что видимо ничего о трагедии не помнит, и слава Богу..!

Но он помнил всё! И как неведомая сила подняла его из леденящего мрака глубин чёрных вод реки, где ночным течением его волокло по дну, за которое обдирая пальцы в кровь он пытался зацепиться, но его затягивало в погибельные объятия бездны, и он, собрав силы, вскричал в сам водный смерч, и река исторгла его плоть…

И из последних сил, теряя трепещущую искру жизни, он всплыл, но не мог сделать спасительный глоток воздуха, ибо грудь ещё объятиями страха сдавливал глубинный холод.

- Мама! Мама, спаси! раздался раздирающий душу крик ребёнка в ночи и воды ослабили свои тиски, и невидимая длань небес, его, шестилетнего ребёнка, словно котёнка за шкирку, потянула к берегу, и швырнув в прибрежную грязь не давала отдохнуть, подталкивая его, обессиленного к спасительной тропинке…

… Аз воздам! Неожиданно громкое эхо уходящего раската грома пронеслось по двору приюта среди деревьев, и их зелёные листья затрепыхав, словно в агонии, опали, устлав зелёным ковром землю, и клумбы двора!..

… И вдруг опять, он, Расколов, идёт памятью воспоминаний по гулким коридорам тюрьмы Трубецкого бастиона Петропавловской крепости, где был восстановлен старинный тюремный коридор, где затхлый запах человеческого пота и людской боли, начал преследовать его, а подойдя к особым камерам, его словно опять, и каждый раз, окружали жители потустороннего мира, шурша невидимыми платьями и ехидно шепчась…

И всегда, всегда, неожиданно резко открывалась дверь камеры обдавая камерным смрадом посетителя, и тусклым светом, будто сама тьма распахивала свои полупрозрачные крылья, приглашая войти…

И почему же так, всегда, переступая порог камеры смертников, он, куратор тюрьмы Петропавловской крепости, видит лишь взгляд затравленного человека и обнажённой души…а не душегуба?..

… Годы многочисленных дознаний …разной сложности…и интенсивности…И до сих пор Расколов, в своём дремучем и диком лесу, и топких болотах, во снах и наяву, слышит крики истерзанной плоти и угасающего духа..!

Для всех заключенных, оказавшихся в этом гулком коридоре смерти, прошлое умерло, будущее никогда не наступит, а живы они, только настоящим, а настоящее есть – только мучительная боль!..

Расколов вспомнил тех немногих проверяющих чиновников, которые якобы проверяли законность и порядок в тюрьме. И многих из них отличали такие черты, как: надменность очей и горделивость сердца, и почти каждый исторгал злословие, и каждое слово старался выплёвывать, подобно вкусившему отравлений плод, как будто сами вместо души и сердца имели рудимент*…

… - Боже мой, как я грешен, прости, прости меня! шептал старец, лёжа под овчинным тулупом – ибо я Господи, в мыслях своих, скитаюсь по причудливым заулкам памяти, блуждаю, ища спасительный выход из этого лабиринта несчастий, которые я принёс в этот мир! Господь Милосердный, смогу ли когда-нибудь отмолить их?

- Сможешь старец, сможешь, вместе попросим Боженьку! воскликнул Илюша, залезая под тулуп старца. Серафим вздрогнув и чуть смутившись, добавил:

- Илюшенька, я главного не сказал Господу! Язык не поворачивается рассказать такое..! Не готов я ещё…

- Ты говори, говори старец, а я посплю, но Боженька, всё слышит. Он не спит! Говори…

*рудимент – недоразвитый орган

Глава 3

- НИГИЛИСТ –

Петербург, район Васильевского острова, конец XIX века.

… Яркое, яркое декабрьское солнце неожиданно подарило Санкт-Петербургу свой благодатный свет, оно словно сжалилось, разогнав мрачный небосвод северного города, даря такой благословенный, ясный, зимний день!

И эта северная Пальмира была так чудесна освещена, как будто оправдывая своё величественное название, завораживала всех приезжающих!

- Великолепно! – Потрясающе! восклицали гости имперской столицы, осматривающие центральные скверы и парки. Блики солнечного света рассыпаясь искрами по улицам и площадям осыпали серую одежду домов мерцающими блёстками, а дворцы, словно генералы в парадных мундирах снисходительно взирая на прохожих с высоты своего положения отражали на белоснежные скатерти аллей и дорог множественные солнечные зайчики от своих царственных окон.

И в чудесном солнечном свете сияли золотые купола храмов и церквушек, а ближе к центру, возвышались могущественные стены, хранившие спасительную тайну бескрайнего неба.

- Господи, до чего же велико величие Твоё! шептали сердца прохожих, снимавших головные уборы и задирая головы вверх, проходя ограду в знаменитый Исаакиевский Собор!

… Вездесущие воробьи серыми пятнышками на снегу сновали весёлыми стайками по тротуарам столицы, выхватывая из под ног прохожих малюсенькие крошки хлеба, баранок да ванильных кренделей, которые падали из добрых рук горожан.

Радостные и румяные лица от лёгкого морозца прохожих были настолько красивы и приветливы, что Ярослав, то и дело снимал свою меховую шапку, кивая, легким движением головы каждому встречному, что так приветливо улыбались ему шествуя навстречу. А как чудны были ресницы пробегавших мимо гимназисток, засыпанные искрами пушистого снега от ветра проносившихся саней, кричащих что-то весёлое извозчиков! И девчата отряхнув блистающее серебро снега тихо смеялись в рукавицы, чуть прикрыв ими алые уста, и цокая каблучками по очищенной гранитной мостовой, бежали дальше…

- Ох, ну разини! прошептал Ярослав, когда заметил двух барышень шедших впереди едва державших в руках с десяток коробок и прочих разноцветных свёртков. – Вот тебе и конфуз! воскликнул он, когда свернув за угол, силясь попасть на Заячий остров, где Нева разделялась надвое, желая всем сердцем поближе рассмотреть первые строения Петра I, как в слепящем свете солнца, на его пути он увидел лежащую, ярко расписную коробку искусно перевязанную атласными лентами, образующие пышные банты в виде роз.

- Вот ротозейки! улыбнулся он, не спеша наклонившись, подняв коробку и с удивлением посмотрел на нервно озирающихся на него девиц…

Ярослав сделал шаг вперёд держа их потерю на вытянутых руках, но, через мгновение он услышал со стороны мостовой громкий окрик:

- Поберегись, в сторону! и промчавшаяся с золотым вензелем карета, обдала его чувством какой-то внутренней тревоги, ибо он странным образом заметил, пристально смотревшие на него детские лица, прильнувшие к замёрзшему стеклу кареты, ладошки с маленькими пальчиками, делая своим теплом проталинки на стекле!

И Ярослав, едва проводив взглядом карету и сделав шаг вперёд, как чуть не столкнулся в выросшей непонятно откуда фигурой здоровенного человека в одном сюртуке, и сильно запыхавшегося!

Ярослав замешкался на месте, когда этот господин в ярости закричал:

- Не смей! Не двигайся и стой где стоишь, или я стреляю!

Остолбенев от неожиданности, когда господин с выпученными глазами навёл ствол револьвера прямо в его лицо, и он, не зная, что сказать, и что ответить, неожиданно получил сокрушительный удар в спину, от которого, вскричав от боли, рухнул на колени, едва осознавая, что всё-таки происходит? И как в туманном облаке до его сознания доносились свистки полицейских, и многоголосье криков…но, через силу Ярослав разлепил отяжелевшие веки, как увидел того господина в сюртуке вырывающего у него злосчастную коробку с которой и побежал к парапету набережной реки Мойки, но, ему кто-то визжа, срывающимся голосом кричал:

- Лавр бросай, бросай! Но, он уже вознёс коробку над головой, подбегая к гранитному парапету, как раздался оглушительный взрыв и огненная волна окутав его вместе с тротуаром, осыпалась искрами и звенящей тишиной…

… Начищенные до блеска хромовые сапоги мельтеша перед глазами врезались в его лицо, шею, живот, спину… Хрипя и отплёвывая кровь Ярослав пытался сделать единственный вдох, но удар ногой в подбородок, отправил его разум в небытиё, спасая от нестерпимой боли…

… Сознание Ярослава путалось между реальностью, бывшую полчаса назад, когда он шёл по тротуару красивейшее столицы и какими-то чудовищными видениями, когда он чувствуя всем своим телом невыносимую боль…от лица, от тела, от скрученных за спиною рук, от холода железного пола полицейской кареты…

Это сон! Ужас! Это нелепость! Абсурд! Я болен? Это бред! – Где я? кричал Ярослав, когда его скрученного волокли, словно тюк по гулким коридорам Петропавловской тюрьмы…

… Что о, о! Опешил Расколов, когда ему доложили о покушении на семью генерал-губернатора Санкт-Петербурга! А что с самим Георгием Наумовичем? Он жив? Не ранен? Слава Богу!

И спустя время полковник желая лично допросить «бомбиста», что называется по горячим следам, устремился бегом…

- Камеру, быстро открыть! нервно вскричал Семён Ильич коридорному надзирателю, замешкавшемуся со связкой ключей на огромном железном кольце. Наконец, трясущимися руками он открыл тяжёлую дверь, где в полумраке камеры сидел облокотившись на шершавую, каменную стену мужчина в довольно приличной одежде со скрученными за спиной руками на грязном, холодном полу, с изуродованным от побоев лицом, которое больше напоминало один большой вспухший кровоподтёк, с полоской рваных губ и торчащими обломками зубов…

Но тем не менее, именно сам Генерал-Губернатор, был близким другом его погибших родителей и наставником, и покровителем самого Расколова, и именно Георгий Наумович ходатайствовал перед правительством и самим императором, о причислении должности начальника первого управления жандармерии, к третьей категории в табели о рангах – это означало пожизненное достойное финансовое содержание из имперской казны, и к персонам третьей категории обращались, Ваше Превосходительство!

Полковнику вкратце сообщили, что Георгий Наумович с супругой и двумя дочками-ангелочками ехали к великому князю, гостившему в Зимнем дворце у царствующего брата, попить чайку и обменятся светскими новостями, особенно из Европы, откуда последний прибыл буквально накануне.

- Негодяй, подлец! громко воскликнул Семён Ильич, только представив себе картину возможного преступления, и с силой ударил ногой «террориста» в грудь:

- Ты, ты свинья понимаешь, там, там были дети! Ты нелюдь, мразь! и с размаху ударил преступника ногой в ухо. – Если хочешь пожить немного, говори! Бог свидетель, что ты и сам не представляешь какие силы ты пробудил, и что тебя ожидает! И в этой и в загробной жизни, нигде ты обретёшь покоя! Говори тварь! вновь ударив узника носком сапога, и пытаясь раздавить лицо каблуком сапога. – Фамилии, адреса, явки? Живо! и вновь посыпались удары со всех сторон. «Террориста» раздели догола, разрезав всю его одежду огромными, чугунными ножницами.

Ибо в жандармерии было известно, что первые часы допросов самые плодотворные, т.к. уже спустя например сутки, душегубы или бомбисты всех мастей, собираются с мыслями и начинают лгать, изворачиваться, придумывая правдоподобные, а порой и нелепые версии случившегося, но в итоге, основная масса преступников начинает торговаться со следствием! Это уже психология…пронеслась мысль у Расколова.

… - Я задал тебе мразь вопрос! в самое ухо вскричал полковник, и припал ухом к его разбитым губам.

- Я ничего не понимаю, что со мной? еле разлепив кровавые губы, прошептал «бомбист», и содрогаясь дрожащими плечами зарыдал – За что, за что? шептали его кровоточащие уста.

- Развяжите его! приказал полковник.

И «террорист» ладонями закрыл изуродованное лицо, и слёзы смешиваясь с кровью потекли между его пальцев, - За что? За что? продолжал повторять он.

- За что? уже чуть с каплей сомнения произнёс Расколов. – Тебя взяли с бомбой в руках! Погиб начальник охраны генерал-губернатора, а ты спрашиваешь за что? и ухватив Ярослава за волосы, прошипел ему в лицо.

- Я удавлю тебя сам своими руками и не взирая на свой мундир, ибо ты бездушная тварь хотел предать огненному смерчу взрыва двух, ни в чём не повинных девочек, и жену генерала-губернатора, швыряя своими погаными лапами бомбу их карету! Будь ты проклят, исчадие сатаны! и новая волна гнева объяла Расколова…

… Бесконечные допросы сопровождались физическими и моральными пытками, день сменял ночь, но для заключённого Ярослава, это была бесконечная ночь, и в отчаянии он возопил:

- Господи, нет сил больше! Что же я сделал такого пред Твоими очами, что палачи не могут унять гнев свой?

- Баптист! усмехнулся коридорный надзиратель – а всё как человек, к Богу взывает! опустил глазок камеры надзиратель.

- Осип Андреевич, а правда, что эти баптисты детей едят? спросил молодой стажёр-надзиратель у давнего старожила тюрьмы Петропавловской крепости.

- На счёт детей то мне неведомо, а вот у моей сестры, что в селе живет, Мерина её сожрали, это точно! Так то, стало быть, варежку свою не разевай! Засмеялся Осип Андреевич.

… - И так, господин Евлантиев Ярослав Яковлевич, если не ошибаюсь. Ваша личность установлена и подтверждена! произнёс ровным голосом один из помощников Расколова. – Что записать в сегодняшнем протоколе допроса?

- Поверьте, я ни в чём не виновен, и никого, о ком вы все твердите, не знаю! твёрдо ответил он, едва шевеля разбитыми и опухшими губами.

- Значит разговора у нас не получилось, а жаль, в вашем положении молчание – смерти подобно! равнодушно произнёс следователь, дав знак конвоиру увести арестованного.

- Ну пошли что-ля, нехристь! злобно прошипел конвоир и когда вышли за дверь кабинета следователя, ударил с силой со спины в правый бок заключённого, от чего последний вскрикнув от болт присел на корточки, ибо всё его тело было покрыто множественными гематомами…но удары ногами опять посыпались со всех сторон и вроде не совсем сильные, но ему избитому они казались нескончаемой пыткой…

… Спустя время конвоиров и надзирателей позвал в свой кабинет старший следователь:

- Любезные, проясните мне, почему все вы этого бомбиста называете – НЕХРИСТЬ? По моим сведениям, он весьма религиозная личность!

- Так это, ваше высокоблагородие, Богу-то он вроде как и молиться, поёт что-то, про Бога-та, ан-нет! Ни разу, ни разу не крестился! Мы его и укоряли мол, про крестное знамения забываешь что-ль? А он в ответ, в Святом писании якобы про енто ни слова! Одним словом, басурман, то есть – нехристь! Да, и на иконку, что в углу камеры, даже не смотрит, как ни крути – еретик!..

… - Разрешите ваше превосходительство? Следователь постучав в дверь кабинета Расколова вошёл, замерев перед письменным столом начальника первого управления жандармерии.

- Присаживайтесь, господин Борисов! Расколов указал рукой на мягкий стул возле стола. – Пожалуйста, кратко и по существу, мало времени!

- Данные на Ярослава Евлантиева подтвердились, он принадлежит к баптистской церкви, не исключено, что из радикально настроенного крыла! Проводит ненавязчивую пропаганду среди надзирателей по склонению в сектанта-баптистскую веру! На каторгу думаю он уже наговорил! Радостно потёр руки следователь.

- Вы что себе позволяете, Борисов, я вас спрашиваю!

- Простите, Ваше превосходительство, но я вас не понимаю!

- Не понимаете? Вы явились на доклад и вместо фактов, улик и данных по расследованию о покушении на совершение убийства генерала-губернатора и его семьи, несёте чушь! Наговорил на каторгу, проводит пропаганду по сектантка-баптистской линии…

Вы мне господин Борисов не про Ярика баптиста говорите, а данные, явки, адреса сообщников, кто за этим стоит, мне вас что, учить? как расследуются террористические преступления?

- Всё будет исполнено, простите ради Бога, ваше превосходительство! Прошу особой санкции…

… Семён Ильич, Сеня, здравствуй мой дорогой! Генерал-губернатор Санкт-Петербурга, выйдя из-за огромного письменного стола радужно обнял Расколова. – Как ты похож на отца, та же стать, а вот глаза матери… Царства им небесного! и генерал перекрестился. – Говори родной, с чем пожаловал?

- Георгий Наумович, с бомбистом проблема, молчит негодяй! тихо сказал полковник.

- Значит Сеня, ты за санкцией на особый способ дознания? грустно спросил градоначальник.

- Да, Георгий Наумович, я же не для себя, и не для брата прошу! По-другому никак, они-то нас не жалеют!

- Извольте, я подпишу! Дайте перо…

… Ярослав не мог спать спокойно за все дни ареста, он впадал то в забытьё, то не мог сомкнуть глаз, вздрагивая от неожиданных звуков, ожидая цокота подкованных сапог… Он был готов ко многому, но эти истязания, казалось, превышали его внутренние жизненные силы.

- Господь милосердный, не оставляй меня в час скорби моей, дай сил пройти и это испытание! возопил он, рыдая в ночной тишине холодной камеры, где в небольшом окошке завывал ледяной ветер, и редкие снежинки, закружив в сумраке падали и сразу таяли на трясущихся ладонях узника – За всё слава тебе Боже! И закрыв отяжелевшие от побоев веки вдруг необъяснимым образом увидел чистейшую голубую синь небес, которую он видел и запомнил в тот роковой день ареста: - Благодать Господа с сиянием солнечного света! – прошептал Ярослав, и держась за непрестанно болевшие рёбра, которые мешали чуть глубже вздохнуть, он подошёл к стальной решётке, и смотря на чёрное, подёрнутое дымкой с редкими снежинками небо, более похожее на саван, вновь закрыл глаза запев дрожащим голосом хвалебную песнь Иисусу Христу…!

Никогда Ярик не думал, что окажется в камерных узах безвинные, что каждый день и каждый час будет избиванием, и страдая не осознавать, что происходит? За что страдания? и когда это кончится?! И лишь в одиночной камере, не видя ни одного сострадательного взгляда, иль сколько-нибудь доброго слова не слыша, сердце и душа его осознали, что ближе и роднее Бога – никого нет! И не может быть! И всё самое прекрасное, всех самых дорогих и родных ему людей, создал Господь! – Вот почему я должен любить Бога больше матери, отца, детей, ибо, всё это Господь! воскликнул он в решётку тюремного окна. И осознание этой, вроде простой истины, пробудили в нём неведомые ранее духовные силы.