Дом по ту сторону

— Он решит в вашу пользу.

— Скорее всего, — сказал Радан. — Поэтому я пришёл к вам, а не к нему.

* * *

Назавтра в мастерскую пустили семьи. Обычай был старше института, его принесли из горных выработок: перед долгой работой под землёй родные приходили посмотреть, во что одели их людей, и потрогать снаряжение руками. Иларен не пришла. Накануне она сказала, что видела костюм в расчётах и этого ей довольно. Не пришла и Севил. Велар этого ждал и всё равно дважды оборачивался, когда открывалась дверь.

Лира пришла с Мирилом на руках и, не успев поздороваться, отдала его Харину, потому что ребёнок рвался из рук к отцу, а отец стоял в костюме, со шлемом на сгибе локтя. Мирилу было восемь месяцев. Рога у него только наметились, два мягких бугра под тонкой кожей, пластины на спине ещё не затвердели, и держать его полагалось под грудь, чтобы не мять. Харин держал правильно и неловко, как держат хрупкий прибор в толстых перчатках. Мирил обследовал шлем: потрогал смотровую пластину, лизнул край шейного кольца, потом обхватил хвостом рожковый чехол, плотный, с обогревом, куда в рабочем положении уходили рога, и отпускать его не стал.

— Он так держится за всё, что выше него, — сказала Лира Велару. — За стул, за лампу. За соседского зверя.

Она дождалась, пока Севар отвлечёт Харина проверкой шейного кольца, и подошла ближе. — Он вас не попросит, поэтому прошу я. Ему нужно поставить в костюм записывающую пластинку. Маленькую. — Она показала пальцами, с последнюю фалангу. — Он записал Мирилу двадцать посланий наперёд, по одному на день. Я спросила, зачем двадцать, тебя же нет три дня. Он сказал: три дня там и семнадцать в карантине.

— Карантин двенадцать суток.

— Я ему так и сказала. Он говорит: пять про запас.

— А там пластинка зачем?

— Записывать там. Что видел. Он говорит, Мирил потом спросит, где был отец, и ответ должен быть в форме очевидца, а не с чужих слов. — Лира помолчала. Края рогов у неё оставались ровными. — И в конце каждой записи он поёт. Этого он вам тоже не скажет. Мирил засыпает только под его голос, под мой — нет. Когда Харин на сменах, я ставлю ему на ночь запись.

Велар посмотрел на Харина. Тот стоял у шейного кольца с ребёнком на руках, Севар объяснял ему устройство уплотнения, а Мирил, не выпуская хвостом чехла, сосредоточенно жевал собственный палец.

— Севар, — позвал Велар. — Сколько весит записывающая пластинка с креплением?

— Сорок граммов, — сказал Севар, не оборачиваясь. — С разъёмом под питание костюма — сорок четыре.

Харин понял, о чём речь, раньше, чем Велар успел что-нибудь сказать, и края рогов у него налились жаром так, что это было видно через весь зал.

— Ставь, — сказал Велар.

Вечером он вписал в ведомость сорок четыре грамма отдельной строкой, с пометкой «личное, Сорен», и пересчитал остаток. Под пределом окна оставалось ровно на одного человека в костюме и с обогревом, на любого из двоих, с запасом в шестьдесят один килограмм, если это будет Нарек. Велар отправил ведомость Радану с обоими именами на девятой строке.

Ответ пришёл сразу, в два слова, в форме очевидца: «Вирн молчит».

Глава 7. Вода, которая течёт снаружи

В среду Четырёх времён после Воздвижения послушник Михаэль нашёл у колодца, в луже, вещь из тёмного металла величиной с кошку, о шести ногах. Вода вокруг неё ещё курилась, хотя утро было холодное. Отец приор велел окропить её и отнести в погреб. Я видел её сам, когда жара в ней уже не было.

Хроника брата Матиаса

Мерен ела медленно, и за пультом это было удобно: одной ложки хватало на целый пакет данных. Пакеты шли с той стороны через щель между окнами, тонкую, как волос, приходили с перерывами и не по порядку, и Мерен складывала их в ленту, а лента, сложившись, показывала двор глазами ползуна. Ползун был размером с домашнего зверя, на шести коротких ногах, с обогревом, которого хватило бы на небольшую комнату, и с лампой, потому что на той стороне была ночь. В конусе лампы, рывками, от пакета к пакету, проплывали мокрые камни, стебли с каплями на концах, утоптанная тёмная земля. Всё это оставалось неподвижным, пока ползун не трогал его ногой.

Ползун был пятьдесят третьим зондом и первым, кого выпустили на всю ночь. Предыдущие жили минуты. Мастерская собирала его две недели, каждый шов проваривала дважды, и Севар, отдавая его, сказал, что, если утонет и этот, больше он ей ничего не даст, кроме совета. Окно на возврат откроют на рассвете той стороны. До рассвета, по расчётам Тарила, оставалось часов семь.

Тарил сидел рядом, в собственном кресле, которое привёз из своей лаборатории, потому что в институтских, по его словам, хвост ложился не туда, и читал атмосферу. Температуру снаружи он перестал называть вслух ещё в первый час.

Мерен вела запахи. Анализатор на брюхе ползуна втягивал воздух у самой земли, и всякий раз, когда ползун переворачивал ногой мокрый ком, в ленте вставал один и тот же пик: маленькая кольцевая молекула, такая, какой Мерен не встречала ни в справочниках, ни в пробах из камеры. Её там почти не было, но прибор ловил её сразу, с первого вдоха. Мерен завела для неё строку в каталоге и подписала не формулой, а так, как подписывала ампулы: «Мокрая земля. Ночь. Та сторона».

* * *

К середине ночи ползун дошёл до кладки. Вблизи она оказалась кольцом из камней в рост ползуна. Камни были подогнаны один к другому, а в зазорах стояло серое, затвердевшее, со следами плоского инструмента, которым его разглаживали. На краю кольца стоял короб из тонких выгнутых дощечек, стянутых металлической полосой, с ручкой из той же полосы, и от ручки через край уходила вниз верёвка.

— Они держат воду в ящике из мёртвых растений, — сказал Тарил. — И опускают его на верёвке в другую воду. Зачем доставать воду там, где она и так везде?

— Может быть, эта вода другая.

— Вода не бывает другой. Вода бывает только водой, поверь специалисту по средам. — Тарил помолчал. — Хотя они и ящик из мёртвых растений не постеснялись сделать. Может быть, у них и вода разная.

По камням кладки, там, где по ним стекало, лежал тонкий налёт, который в глубоком диапазоне светился так же, как лоскут из камеры, и Мерен отправила ползуну команду соскрести его. Команда шла через щель с задержкой, ползун выполнил её, когда Мерен уже решила, что он её не получил, и вытянул из брюха пробоотборник. Под его маленьким микроскопом налёт оказался лесом. Нити, пучки нитей, плоские зелёные клетки, сложенные стопками, и в промежутках между ними, в воде, — движение: палочки, шарики с бахромой, всё то, что она видела в капле на лоскуте, только в сто раз гуще. Потом в кадр, раздвигая нити, вошло животное.

Его нельзя было назвать иначе. У него было тело, разделённое на части, голова или то, что служило ему головой, и восемь коротких толстых ног с крючками на концах, и он шёл. Он переставлял ноги по очереди, цеплялся крючками за нити, подтягивался, и шёл по своим делам через лес, которого Мерен до этой ночи не могла бы даже представить.

— Тарил, — сказала она.

Тарил наклонился к экрану и некоторое время молчал. — Это в воде, — сказал он наконец.

— Это в воде, на камне, на ящике, на стеблях, во всём, что там мокрое. А там мокрое всё.

Она говорила ровно, на лекционной скорости, и сама это слышала. Когда ей становилось страшно, она начинала описывать; Тарил этого не знал, а Велар знал и обычно в такие минуты уходил к своему пульту. Она описала животное: размер, членение, число ног, крючки, способ движения. Описала, что видела его целиком и долго, около сорока ударов сердца, прежде чем пакет оборвался. Записала всё это в форме очевидца, перечитала и ничего не исправила.

* * *

Звук пришёл в середине следующего пакета, и Мерен сначала приняла его за помеху. Удар, низкий и долгий. Он не обрывался, а расходился и гас медленно, так медленно, что следующий удар приходил раньше, чем гас прежний. Через равные промежутки. Мерен насчитала двадцать семь ударов и сбилась, потому что пакет кончился, а следующий начался с тишины.

— Это не вода, — сказал Тарил.

— Нет.

— И не воздух. Ветер так не умеет, ему нужно, обо что задеть, а задевать там нечем: воздух пустой. — Тарил отмотал ленту, послушал ещё раз. — Металл. Большой металл, и бьют по нему тяжёлым. Или он сам бьёт.

Потом, после тишины, пришёл гул. Ровный и низкий, он поднимался, держался и опадал, обрывался и начинался снова, и Мерен, которая плохо различала звуки, но хорошо — повторения, заметила, что опадает он всякий раз одинаково, одним и тем же ходом, как будто кто-то спускался по одной и той же лестнице.

— Насосы, — предложил Тарил. — Где-то у них работают насосы.

— Насосы не опадают одним и тем же ходом.

— Значит, у их насосов есть привычки.

Мерен вырезала из ленты удары и гул, сложила в отдельный файл и подписала: «Звук. Источник не установлен». Подумала и дописала: «Для Саврена». Нарек с его лентами изо ртов был единственным, кого она знала, кто слушал бы это не ушами специалиста по средам.

* * *

Под утро Тарил перестал шутить.

— Влажность у земли полная, — сказал он. — Воздух над ними остывает. Если у них работает то, что я думаю, а оно у них работает, раз у них всё мокрое…

— Говори проще.

— Сейчас вода пойдёт сверху.

Мерен решила, что «сверху» — фигура речи. Через два пакета в конус лампы влетела капля. Она упала сверху, наискось, разбилась о камень и разлетелась в стороны мелкими брызгами, и за ней упала вторая, потом десять, потом столько, что их перестало быть видно по отдельности и стало видно, как они идут сплошь. Вода падала с неба. Она падала на камни, на землю, на ящик из мёртвых растений, на ползуна, и на горячем корпусе каждая капля взрывалась паром, и через минуту ползун сидел внутри собственного облака, а кривая обогрева пошла вверх.

Мерен начала описывать вслух. Размер капель — с ноготь, с полногтя. Скорость. Угол падения. То, что капли, падая на землю, не впитываются сразу, а собираются. Тарил её не перебивал.

Она отправила ползуну команду «укрытие». Он нашёл его сам, раньше, чем команда дошла: короб на четырёх колёсах у стены, на высоких колёсах со спицами, из длинных досок, и забрался под него. Доски над ним были распилены: на торцах шли ровные частые бороздки, одна к одной, и в доске торчали шляпки металлических стержней, вбитых до самого дерева. Мерен успела это записать. В другой раз она просидела бы над этими досками до вечера.

Потом вода, которая падала, потекла.

Она собиралась из капель в нити, из нитей в ручьи и бежала по земле, огибая камни, вниз, к кладке, и несла с собой землю, стебли, мелкий сор. Её никто не гнал, не было ни трубы, ни насоса, ни желоба, она просто текла, сама, по открытой земле, и земля под ней темнела и плыла. Под коробом с колёсами пошёл свой ручей. Ползун переступил, переступил ещё раз, ноги у него разъезжались, Мерен видела это по датчикам опоры раньше, чем по картинке, и отправила ему команду держаться, хотя знала, что команда дойдёт поздно.

Ползун съехал. Его вынесло из-под короба на открытое место, развернуло и потащило вниз вместе с землёй, и картинка закувыркалась: небо, из которого шла вода, камни, свет лампы в воде, снова небо. Потом картинка встала. Ползун лежал на боку в луже у самой кладки, и вода в луже была ему по брюхо.

Обогрев вышел на предел. Мерен видела, как вокруг корпуса закипело: лужа у бока ползуна вспухала паром, пар уходил вверх, его прибивало каплями, и холодная вода подходила снова со всех сторон, потому что её было сколько угодно, и сверху всё шло новое. Кривая температуры корпуса пошла вниз. Она шла ровно, без рывков. Такую ровную кривую Мерен видела однажды, в последний год отца, на распечатке плотности его костей. С той кривой тоже ничего нельзя было сделать, только смотреть.

— Нижний шов, — сказал Тарил. — Давление внутри падает.

Вода вошла внутрь. Пробоотборник отказал первым, потом анализатор, потом картинка. Последний кадр был мутный и наполовину белый от пара, и в нём, у самого объектива, стоял стебель с каплей на конце.

Микрофон у ползуна сидел на отдельном питании, и он ещё работал. Пакеты шли редкие, почти пустые: шорох воды по корпусу, бульканье, ровный плеск сверху. Мерен не выключала. Тарил тоже сидел и слушал, держа на коленях сложенные руки.

— Она у них ходит по кругу, — сказал он, не поднимая головы. — Вода. Я знал это по цифрам и не верил цифрам. Поднимается паром, остывает наверху, падает, стекает вниз и снова поднимается. Через воздух, через землю, через всё, что там живёт. Всё время, без остановки.

— Значит, всё живое у них сидит внутри этого круга.

— Значит, и мы будем сидеть внутри него трое суток. — Тарил разжал руки и сложил их снова. — Тридцать лет я хотел постоять в чужой атмосфере. Надо было хотеть чего-нибудь поменьше.

Перед самым рассветом той стороны, в последнем пакете, снова пришли удары. Тот же низкий долгий звук, через те же равные промежутки. Мерен насчитала восемь, потом пакет кончился, и больше пакетов не было.

* * *

Окно открыли в положенное время, подержали, сколько позволяла установка, и закрыли пустым. Севар, стоявший у переходной камеры, ничего ей не сказал и, проходя мимо её пульта, коротко коснулся пальцами её плеча. Это было больше, чем Мерен ждала от Севара за всю жизнь.

Велар пришёл в начале рабочего дня, прочитал ленту стоя, от начала до конца, и спросил только, сколько времени корпус держал тепло в воде. Мерен назвала число. Велар записал его в свою ведомость, туда, где у него стояли костюмы.

Она написала отчёт. «Зонд пятьдесят три потерян. Причина — вода. Вода падает сверху и течёт по земле. Видела сама». Над формой очевидца она задержалась и оставила её. Потом подумала о манжетах, которые Талвер повесил на все костюмы и которые съели Велару десятого человека, и решила, что Севару этого говорить не станет.

Файл со звуком она отправила Нареку Саврену отдельно, с одной строкой: «Это не вода и не ветер. Послушай, когда будет время».

Глава 8. Колокол

Звоним к часам семь раз днём и единожды ночью, по Правилу: septies in die laudem dixi tibi. Звон слышен до Нижней мельницы, а при южном ветре и дальше. Насколько дальше, я тогда не знал.

Хроника брата Матиаса

К полудню Нарек выучил ход, которым опадал гул, и тот начал звучать в нём сам: низко, в груди, на выдохе, стоило отвлечься. Дважды Нарек слышал его от себя — в столовой и в лифте, — и во второй раз пожилая лаборантка рядом посмотрела на него так, как смотрят на того, кто напевает в лифте. Ход был короткий, в четыре ступени: голоса держались на одной высоте, потом спускались, задерживались на предпоследней ступени и ложились на нижнюю. Каждый раз одинаково. Тарил, по словам Мерен, сказал, что у их насосов есть привычки, и Нарек полдня собирался ему ответить, а ответ нашёл к вечеру, когда в двадцатый раз растянул запись и услышал паузы.

Гул обрывался неравномерно. Обрывы стояли не через одинаковые промежутки, а там, где у поющего кончается воздух. Короткий вдох, на полвздоха, и снова звук, причём обрывался он не сразу везде: одни голоса уходили на вдох раньше, другие позже, и в каждом обрыве было слышно, что гул сложен из многих отдельных ниток. Насосам не нужно дышать. Нарек записал это на листе, обвёл и написал рядом: «Тарилу».

Потом он услышал второе. Гул шёл кусками, и куски были двух цветов: один чуть ниже и гуще, другой чуть выше и тоньше. Низкий кусок кончался ходом в четыре ступени, после него начинался высокий и кончался тем же ходом, потом снова низкий. Две группы. Они отвечали друг другу. Говорили, может быть, одно и то же, но по очереди, и ни одна не начинала, пока не закончит другая. Нарек снимал наушники и надевал их снова, и каждый раз, надевая, надеялся, что ошибся, потому что из этого следовало слишком много сразу, а из таких открытий потом приходится долго вылезать. Он не ошибся.

Ему нужно было больше. Одна ночь и одно утро ничего не доказывали. Удары, после них пение — это могло быть событием, похоронами, праздником, чем угодно, что случается раз. Нарек сидел над листом, на котором были обведены «Тарилу» и «две группы», и думал, где взять ещё записей с той стороны, если зонды живут минуты, а ползун лежит в луже.

* * *

— Приборы не слушают, — сказал Велар. — Они меряют давление.

— Звук и есть давление, — сказал Нарек.

Севар, сидевший за пультом спиной к ним, коротко и низко выдохнул несколько раз подряд и загудел грудью. Это был смех. При Нареке Севар не смеялся ни разу и, по слухам, ни при ком. Велар обернулся на Севара, потом снова посмотрел на Нарека, и по тому, как у Велара застыл хвост, Нарек увидел, что тот уже всё понял сам и что ему это неприятно.

— Калибровка, — сказал Велар. — Микроокна. Мы открываем их каждые сорок минут, на несколько секунд, проверяем геометрию по датчикам давления на краях. Четвёртый месяц.

— Датчики пишут быстро?

— Тысячи раз в секунду. Всё, что не геометрия, фильтр выбрасывает как шум.

— Выбрасывает куда?

— Никуда, — сказал Севар, не оборачиваясь. — Я ничего не стираю. — Он помолчал. — Теория опять нуждается в гаечном ключе. Тебе сырые логи с краёв, за все четыре месяца, с отметками света той стороны?

— Да, — сказал Нарек. — Пожалуйста.

— Пожалуйста, — повторил Севар, будто пробуя слово на прочность, и стал искать.

Доступ к сырым логам подписывали люди Малхора. Охранник в сером, тот же, что в первый день, прочитал имя Нарека в заявке и сказал: «Саврин». Нарек повторил за ним шёпотом и поправлять не стал.

* * *

Логов оказалось четыре тысячи с лишним кусков, по три-пять секунд каждый. Нарек позвал на ночь Залин, лаборантку Мерен, потому что та знала архив и, как выяснилось к первому часу, слышала быстрее него. Они пропустили все куски через фильтр наоборот: выбросили геометрию и оставили шум. Большая часть шума оказалась шумом — ветер у самой горловины, шорох, дробь, которую Мерен теперь узнала бы сразу и которую Залин, послушав, назвала «вода сверху». Но в некоторых кусках стояли удары, а в некоторых — обрывок гула, иногда в полвздоха, иногда на целый ход в четыре ступени.

— Как их называть? — спросила Залин к середине ночи. — В таблице. Мне нужно слово для столбца.

— Удар и пение.

— Вы уверены, что пение?

— Нет. — Нарек подумал. — Пиши «пение» в форме вывода.

К утру у них был круг. Сутки той стороны Нарек нарисовал кольцом, от первого света через последний свет и дальше через тьму, и поставил на кольцо каждый кусок, где были удары или пение, точкой в то место, где его записали. Точки не рассыпались по кругу. Они стояли кучками. Одна кучка во тьме, ближе к её концу. Одна с первым светом. Потом через неравные, но всякий раз одни и те же промежутки — ещё пять, по светлой части круга. И одна после последнего света, перед тьмой. Восемь. В остальных местах круга, где микроокна открывались так же исправно каждые сорок минут, не было ничего, кроме ветра и воды.

— Может, это машина, — сказала Залин. — Которая включается по часам.

— Смотри. — Нарек вывел точки по месяцам, отдельно. — Четыре месяца назад первый свет там приходил раньше. Теперь позже: у них темнеет, у них уходит тепло, если у них это называется теплом. И кучка у первого света ушла вместе с ним. И все остальные тоже. Они не держатся за часы. Они держатся за свет. Делят его на части и в каждой части собираются.

— Все?

— Тот, кто бьёт, бьёт для всех. Иначе зачем бить так громко.

Залин записала это в таблицу, в столбец примечаний, и, подумав, поставила форму вывода сама, не спрашивая.

Он взял четыре длинных обрывка пения и разложил их на голоса так же, как раскладывал когда-то в полевой записи хор на свадьбе в Тарвене, где у шести семей было шесть говоров. Голоса сливались, но в обрывах на вдох их можно было пересчитать хотя бы приблизительно, по числу отдельных ниток. Выходило не меньше двенадцати и не больше тридцати. Две группы, поровну или почти поровну.

У них есть время, думал Нарек, пока Залин спала, сидя, опираясь рогами о стену. Время, о котором договорились все. Восемь раз за сутки кто-то бьёт, и восемь раз за сутки много голосов собираются и говорят одними словами, по очереди, не перебивая. Такие не живут поодиночке и не сидят каждый в своей трещине. Такие умеют ждать, пока закончит другой. Он подумал, что впервые за неделю, с того дня, как увидел лист, думает о них без страха, и отложил это на потом, когда будет время.

* * *

Показывать он пришёл с одним листом, на котором был нарисован круг. Велар, Радан, Мерен, Севар. Тарила не было, и Нарек оставил записку «Насосам не нужно дышать» у Мерен на пульте.

Он говорил коротко, насколько умел. Удары и пение. Восемь мест на круге суток. Свет, за которым они ходят. Две группы, которые отвечают друг другу. Число голосов. Велар задал два вопроса, оба про погрешность, Нарек ответил на оба, и Велар больше не спрашивал. Мерен спросила, есть ли в пении слова, и Нарек сказал, что не знает: внутри хода в четыре ступени звуки меняются, но язык это или просто голос, по таким обрывкам не поймёшь.

Радан слушал, не перебивая, и заговорил, только когда Нарек закончил. — Сколько их?

— Поющих — от двенадцати до тридцати. Сколько всех, не знаю.

— Где они поют?

— Не знаю где. Знаю когда.

— Двор пуст, пока они поют?

— Если поют все, — сказал Нарек. — Это вывод, командир. Но он сделан на четырёх месяцах и четырёх тысячах кусков. Если мы откроем окно в середину пения, во дворе будет меньше всего народу за все сутки. Если окно откроется в промежуток, они как раз будут идти петь или возвращаться.

— А если в тот день они не придут петь?

— Тогда это будет первое, что я узнаю о них нового.

Радан ничего не ответил. Он сидел, положив руки на колени, смотрел на Нарека и молчал.

Нарек знал, что это такое. Он читал такое молчание с детства, на рынке в Тарвене, в приёмных, в кабинете своего первого заведующего: собеседник замолкает и ждёт, и на четвёртый удар сердца ты уже говоришь, на шестой ты уже объясняешь, на десятый оправдываешься за то, чего не делал. В его деле так и было написано, он сам видел эту строчку. Он почувствовал, как поднимаются у него к горлу первые слова, ещё бесформенные, — что-нибудь про погрешность, про то, что они, может быть, поют не все, про то, что он, конечно, понимает. Нарек их не сказал. Вместо этого он стал считать. Между ударами той стороны был промежуток, долгий, почти невыносимый для того, кто ждёт следующего удара, и тот, кто бил, этот промежуток выдерживал каждый раз, двадцать семь раз подряд. Нарек считал промежутки про себя, по одному, медленно, как их отбивали там. На пятом промежутке он перестал хотеть говорить. На девятом Радан шевельнулся.

— Обычно вы в такие минуты говорите, — сказал Радан.

— Обычно.

— Что изменилось?

— Они выдерживают паузу, — сказал Нарек. — Тот, кто бьёт. Каждый раз одинаковую. Я подумал, что, если пойду к ним, мне надо уметь хотя бы это.

Радан посмотрел на Велара. — Окно откройте в пение, — сказал он. — Саврен скажет, в какое.

Он встал и пошёл к выходу, и уже у двери, не оборачиваясь, добавил, обращаясь к Нареку:

— Разницу в массе я забираю. Шестьдесят один килограмм. На обогрев.

* * *

Вирна Нарек встретил под вечер в переходе между корпусами. Тот шёл навстречу, уже без костюма, в обычной одежде, которая сидела на нём хуже костюма, и Нарек, не зная, что сказать, остановился. Вирн остановился тоже.

— Командир сказал, — произнёс Вирн. — Я остаюсь при камере, с этой стороны.

— Мне жаль, — сказал Нарек и тут же пожалел, что сказал.

Вирн будто не услышал. — Держитесь за командиром. Шаг в шаг. Он оглядывается редко, поэтому смотрите на его хвост: куда хвост, туда и он. И первым не говорите. — Вирн подумал, нужно ли что-нибудь ещё, и решил, что нет. — Всё.

Это было больше слов, чем Нарек слышал от него за всю неделю. Вирн ушёл, а Нарек ещё постоял в переходе, повторяя про себя «шаг в шаг», «куда хвост, туда и он», пока слова не легли.

* * *

Дома он ничего не сказал. Сказать было нельзя, и он только объявил за ужином, что на несколько дней уедет по работе, а потом, может быть, ещё дней на двенадцать задержится, потому что будет много бумаг. Мать сказала: «Опять твои слова». Бабушка спросила, куда, и Нарек ответил: «Далеко», и бабушка, которая не признавала новых слов, сказала, что «далеко» — слово хорошее, старое, им можно.

Утром Тали собиралась на занятия и стояла в дверях, натягивая на хвост чехол от пыли. Нарек допивал горячее и, не замечая, гудел себе под нос. Тали прислушалась, а потом, уже выходя, повторила за ним: голос держится, спускается, задерживается на предпоследней ступени и ложится на нижнюю. Неверно, на полтона выше, но ход был тот.

— Это что? — спросила она из коридора.