Дом по ту сторону

— Так пахнет только живое, — сказала она. — Или то, что гниёт. Что, впрочем, тоже живое.

— Ты уверена? — спросил Велар.

— Нет. Похоже на живое, а ведёт ли оно себя как живое, сейчас посмотрим. — Она повернулась к Залин, которая ещё не научилась прятать смущение в рогах. — Набери мне ампулу. Маленькую, герметичную, из камеры. Для меня.

— Для коллекции? — спросила Залин и тут же покраснела краями рогов, сообразив, что спросила при руководителе проекта.

— Для коллекции, — сказала Мерен.

Велар промолчал. Он знал про её ампулы — запах рынка в Тарвене, запах грозы над плато, запах больничной палаты, где умирал её отец, — и, видимо, считал это безобидной странностью, вроде её привычки есть медленно. Мерен давно перестала ему объяснять.

* * *

Мусор переносили в холодный бокс через малый шлюз, по одной вещи, манипуляторами. Руками было нельзя: внутри бокса держали ту же стужу, что в камере, и тот же жгучий воздух, и даже в толстых перчатках пальцы через минуту перестали бы чувствовать, а потом начали бы трескаться. Мерен села за пульт и положила кисти в ложементы. За стенкой бокса опустились две тонкие металлические руки и повторили её движение — с запаздыванием, к которому она привыкла за годы и которое сегодня впервые её раздражало.

Стебли она взяла первыми, потому что их было больше всего. Полые, лёгкие, ломкие, из длинных клеток с толстыми стенками, — под увеличением это было видно сразу, и сразу было видно, что стенки сложены из волокна, которое она знала по справочникам и никогда не держала. У двух стеблей концы были не сломаны. Они были срезаны — ровно, наискось, одним движением, и клетки на срезе были рассечены, а не раздавлены. Мерен повертела стебель, посмотрела на срез с другой стороны и положила его отдельно, в свою кювету. Велар у неё за плечом спросил, что там. Она ответила, что не знает, и это была почти правда.

Лоскут с прожилками в красном свете бокса был чёрным, плоским и скучным. Мерен переключила осветитель на глубокий диапазон, в котором видишь не столько цвет, сколько тепло, — и лоскут вспыхнул. Он отражал этот свет, как полированная пластина, и прожилки проступили на нём тёмным узором.

— Похоже на тёмный камень, — сказала она, — а ведёт себя как зеркало. Он отбрасывает тот свет, который мог бы его греть. У них слишком много света, Велар. Им его некуда девать.

На поверхности лоскута, в складке у главной прожилки, стояла капля. Мерен подвела к ней объектив и долго ничего не говорила. В капле двигались. Сначала она решила, что это течение: капля остывала неравномерно, и в ней могли ходить токи. Но токи несут всё в одну сторону, а здесь мелкие прозрачные палочки дёргались каждая по-своему, и одна, крупная, вытянутая, в мелкой бахроме по краю, шла через всю каплю, упиралась в край, поворачивала и шла обратно. Мерен смотрела, как она поворачивает — раз, другой, третий, — и не могла выговорить того, что видела: в такой стуже, в такой воде, в таком воздухе ничто не должно было двигаться само.

— Как оно не распадается? — шёпотом спросила Залин.

Это был первый вопрос, который задал бы любой студент, и Мерен не стала её поправлять, потому что задала бы его сама.

— Оно живое, — сказала она.

Велар наклонился к экрану. — Тепловые токи.

— Против тока так не плавают. — Мерен показала на бахромчатую клетку, которая как раз снова разворачивалась у края капли. — Оно ищет. Упёрлось, ему не понравилось, пошло назад. Это поведение, Велар. Маленькое, глупое, одноклеточное, но поведение.

Велар смотрел долго. Мерен знала его двадцать лет и знала, что сейчас он перебирает всё, чем ещё можно было бы это объяснить, и одно за другим откладывает. Наконец он выпрямился. Севар успел пересказать ей утренний разговор у камеры, и она чуть было не сказала Велару, что живое, оказывается, бывает таким холодным, но промолчала. Он и так это понял, а смотреть, как он понимает, ей было достаточно.

Лёгкую вещицу с осью они разглядывали дольше всего, потому что она была красивая. От жёсткого стержня в обе стороны расходились тонкие нити, от каждой нити — нити ещё тоньше, и на этих тончайших, при самом большом увеличении, сидели крючки, которые цеплялись за соседние. Когда Мерен раздвинула нити манипулятором, плоскость разошлась, а когда она провела по ней в обратную сторону, крючки нашли друг друга, и плоскость сомкнулась, будто её и не трогали.

— Это не растение, — сказала она. — Это покров. Чей-то. Лёгкий, плоский и сам себя застёгивает. Если бы мне дали такое без объяснений, я бы сказала, что это для воздуха. Чтобы на него опираться.

— У них воздух пустой, — сказал Севар. — На пустой не обопрёшься.

— На их пустой, может быть, и обопрёшься, — сказала Мерен. — Если ты очень лёгкий.

* * *

Лист принесли последним. Он был холодный, сухой, слегка покоробленный от влаги и сложенный вдвое. Мерен положила его на столик бокса сгибом вверх и сначала, не разворачивая, посмотрела на край. Волокно. То самое, из которого были стебли и лоскут, только разбитое, перепутанное и спрессованное в плоский войлок: не так, как оно растёт, а так, как делают, когда хотят получить ровное из неровного. Три края были обрезаны. Четвёртый угол был вырван, и по разрыву торчали волокна, как шерсть.

— Это сделано, — сказала она.

Никто не ответил. Келин Дорел, которого Мерен до этого почти не замечала, хотя он стоял у самого бокса, обвешанный записывающими блоками, подошёл ещё ближе.

Тёмные линии на внешней стороне оказались не краской в её понимании, а сажей, вмешанной в высохшее масло; сажа лежала поверх волокон, на самом верху, и вглубь не уходила. Мерен взяла лист манипуляторами за два угла и развернула.

Сначала она увидела того, кто лежал.

Он лежал в середине, на длинном и плоском, под складками, которые, наверное, изображали ткань, и линии, которыми его провели, были грубыми, но рука, которая их проводила, знала, что рисует. Две ноги, одна выглядывает из-под покрова. Две руки поверх. Голова маленькая, круглая, без единого выроста; ни рогов, ни пластин, ни хвоста; лицо плоское, с маленьким ртом. Весь он был незащищённый, как вынутый из скорлупы. Мерен услышала собственный голос раньше, чем решила заговорить:

— Это они. Они нарисовали себя. Смотрите: двуногие, как мы, и руки как у нас, только пальцев… — она приблизила, — пять. Пять пальцев. И голова почти голая. А у изголовья, вот, ещё один такой же, только с…

У изголовья лежащего стоял второй, похожий, в длинной одежде, и за спиной у него поднимались крылья — не мембраны, не складки, а те самые нити на осях, ряд за рядом, точно такие, как на вещице, которую она только что разглядывала под самым сильным увеличением.

— У них есть летающие, — сказала Мерен. — Те же самые, только с крыльями. Другая форма. Может быть, возраст, может быть, пол, или…

Она повела световое пятно к краю листа, туда, где вокруг ложа теснились остальные фигуры, и замолчала.

Их было пятеро. Они стояли и висели вокруг лежащего, тянулись к нему, и каждый держал развёрнутую ленту, исписанную мелкими знаками. У одного за спиной были раскрыты длинные перепончатые мембраны на тонких костях. У другого лицо вытянулось в звериную морду, у третьего — в клюв. Один был нарисован почти целиком, сбоку, и Мерен разглядела его лучше остальных. Их нарисовали неправильно в сотне мелочей, и всё равно Мерен, которая всю жизнь видела тела своего вида — в зеркале, на улицах, на столе вскрытия, — узнала их сразу, как узнают своё отражение в закопчённом стекле.

— Двуногие, — сказала она ровно. Голос сам стал тем голосом, каким она диктовала протоколы. — Хвост у каждого. Рога у каждого, форма разная. Стопа раздвоена, два опорных сегмента. На кистях по три пальца с когтями, четвёртый…

Она не договорила. Спинные складки приоткрылись сами, как открываются в жару, и прижала она их не сразу.

— Это же мы, — сказал Келин.

Мерен смотрела на рогатого, нарисованного сбоку, на его раскрытый рот, на ленту, которая выходила изо рта, на мелкие одинаковые знаки на ленте.

— Это похоже на нас, — сказала она.

Глава 3. Портрет

Один из них всё время повторял за нами наши слова. Сначала я думал, что он передразнивает, потом понял, что учится, и не знал, что из этого хуже.

Хроника брата Матиаса

Бабушка Нарека не признавала новых слов, а его племянница — старых, и последние полчаса Нарек сидел между ними за праздничным столом и переводил с говора на говор, как переводил всю жизнь.

Праздновали развилку. У Тали, дочери старшего брата, на прошлой неделе раздвоился правый рог, и по тарвенскому обычаю семья собралась за столом, а старшая из женщин должна была первой коснуться новой развилки и сказать, что в ней видит. Над обычаем смеялись все, и все его соблюдали. Бабушка, крошечная, высохшая, с рогами, стёртыми почти до основания, долго трогала развилку внучки сухими пальцами и наконец объявила на южном говоре, который в семье понимали уже не все, что развилка упрямая, в мать, и что расти она будет вкось, но крепко.

Тали сказала, что весь этот обряд — полный «холод».

— Что она говорит? — спросила бабушка.

«Холод» на языке ровесников Тали значил «скучно, мертво, ни о чём». Нарек повторил слово про себя, отмечая, как быстро оно у них сменило смысл, и сказал бабушке, что Тали очень тронута. За шестьдесят лет на тарвенском рынке бабушка научилась отличать перевод от дипломатии. Она посмотрела на Нарека, но ничего не сказала и положила внучке ещё томлёной массы с железной остротой, которую готовила сама и которую, кроме неё, никто не мог есть, не закашлявшись.

Мать спросила, когда он наконец приведёт в дом кого-нибудь, с кем можно поговорить не о словах. Старший брат спросил, правда ли, что на кафедре теперь платят за то, чтобы слушать шумы с той стороны. Нарек ответил, что за шумы не платят, платят за то, чтобы потом объяснить, почему это не шумы, и брат сказал, что именно так и думал. Племянница под столом толкнула его хвостом и показала терминал: на экране было изображение, которое ходило сейчас у всех её ровесников, — кто-то нарисовал холодного из детской страшилки, бледного, мягкого, с капающей с пальцев водой, и подписал: «Когда препод говорит, что контрольная будет лёгкой».

Нарек засмеялся, и тут его собственный терминал толкнул его в запястье. Писала Мерен. Сообщение состояло из одного слова «срочно», названия Института аномалии и ничего больше. Мерен, которая на любой вопрос отвечала тремя уточнениями, не написала ни одного.

Он встал. Мать сказала: «Опять твои слова». Тали сказала ему вслед, что дядя Нарек, вообще-то, «жар», и он, уже в дверях, повторил про себя и это.

* * *

Охранник в сером дважды переврал его имя, и Нарек дважды повторил за ним, шёпотом, оба варианта. Первый звучал как название дешёвой копчёной массы, второй — как ругательство из южных портов. Нарек вырос в Тарвене, где на одной улице говорили на шести говорах, и по тому, как охранник растянул второй слог, решил, что тот сам с юга и не любит, когда его поправляют.

— Саврен, — всё-таки сказал он. — Нарек Саврен, кафедра знаковых систем. Меня ждут.

— Вас не ждут, — сказал охранник. — Вас вызвали.

Нарек повторил и это, беззвучно, одними губами, потому что разница ему понравилась.

Мерен стояла у поворота к кольцевому залу. Он не видел её с конца прошлого сезона. Спинные складки она прижала так плотно, как их прижимают только нарочно.

— Ты написала «срочно» и не написала, что случилось, — сказал он вместо приветствия. — Значит, или нельзя, или ты не знаешь как.

— Второе.

— Тогда не объясняй. Покажи.

* * *

Лист лежал в боковой лаборатории, в плоском холодном ящике под толстой прозрачной крышкой, и вокруг ящика стояли люди, которые, судя по позам, стояли так уже давно. Нарек узнал Велара Корена — по новостям, по сколу на левом роге, по тому, как тот держал руки, будто боялся что-нибудь задеть. Узнал Севара Нарвена, с которым однажды полночи спорил на чьём-то празднике, можно ли считать языком сигналы аварийной сирены, и проиграл. Молодого техника, обвешанного записывающими блоками, он видел впервые, как и девочку-лаборантку с горячими кончиками рогов.

Наклонившись над ящиком, он первым делом увидел знаки, а фигуры — уже потом. Мелкие, тёмные, в несколько строк, знаки шли по лентам, которые вились над листом, ровно, с промежутками, в одну сторону. Нарек смотрел на них, как слушают чужую речь из-за стены: смысла нет, а ритм уже слышен. Знаки повторялись, одни чаще, другие реже. Между группами были пустые места.

— Мне нужно увеличение, — сказал он. — И чтобы минуту никто ничего не говорил.

Он переписывал знаки в терминал как умел, грубо, по контуру, и через ту минуту, которую просил, и ещё через три сказал:

— Разных знаков немного. Двадцать с чем-то. Некоторые идут очень часто, некоторые почти не попадаются. Если бы каждый знак значил слово, их были бы тысячи. Если бы слог — сотни. Двадцать с чем-то — это звуки.

— Ты уверен? — спросила Мерен.

— Ты хочешь знать, уверен ли я, или хочешь, чтобы я сказал, что уверен?

— Первое.

— Нет. Но я бы поставил на это месячное жалованье. — Он выпрямился. — Они записывают звуки. Как мы.

Только после этого он посмотрел на фигуры, и смотреть пришлось долго, потому что все остальные уже видели то, что ему ещё предстояло увидеть, и молчали, давая ему увидеть самому. Лежащий в середине. Крылатый у изголовья. Пятеро вокруг. Мерен, наверное, узнала их по костям и стопам; Нарек узнал по тому, как рогатые стояли: тесно, все лицом к лежащему, и каждый тянулся к нему рукой, лапой, лентой. Так стоят вокруг того, кого собираются уговорить. Или забрать.

— Ленты, — сказал он. — Откуда они идут?

Мерен подвела увеличение. Лента одного из рогатых начиналась у его раскрытого рта.

— Изо ртов, — сказал Нарек. — Это не украшение. Это то, что они говорят. Нарисованная речь.

— Кому? — спросил Велар.

— Ему. — Нарек показал на лежащего. — Все говорят ему. Он единственный, кому ленты не дали.

Сзади кто-то выдохнул. Техник, до сих пор не сказавший ни слова, поднял было свой записывающий блок и тут же опустил, поймав взгляд Велара.

Нарек снова наклонился, на этот раз к месту, где одна из линий пересекала сгиб. — Мерен. Линии лежат на поверхности или вдавлены?

— Вдавлены, — сказала она сразу: видно, сама уже думала об этом. — Волокно под каждой линией сжато. Сажа сверху, на самом гребне.

— Значит, это не рисовали. — Нарек услышал, что голос у него стал быстрее, и не стал его придерживать. — Это оттиснули. Кто-то вырезал всю картинку наоборот на чём-то твёрдом, покрыл чёрным и прижал к листу. Форма осталась у него. Он может прижать её ещё раз. И ещё.

— Зачем? — спросил Севар.

— Затем же, зачем мы. Чтобы многие увидели одно и то же. — Нарек поднял голову. — Вы понимаете? Портретом это не назовёшь. Тот, кто однажды нас увидел и нарисовал на память, нарисовал бы один лист. А это делают много раз, чтобы было у многих. У них есть общее изображение нас.

— Зачем им это? — спросила лаборантка и тут же покраснела краями рогов, но вопрос был задан, и все посмотрели на Нарека.

Нарек начал отвечать и не мог остановиться: так всегда бывало, когда ему становилось страшно. — Это может быть рассказ, — сказал он. — Событие из их прошлого, которое все знают. Может быть предупреждение. Может быть вывеска, знак места, где лечат или хоронят. Может быть обращение к кому-то, кого нельзя увидеть, такие изображения были и у нас, в старых святилищах, помните, ряды фигур на стенах… Может быть, это смешно, а мы не понимаем, что это смешно. Может быть, этим пугают детей…

— Нарек, — сказала Мерен.

Он замолчал.

— У нас детей пугают холодными, — неожиданно для всех и, судя по лицу, для себя сказал Велар. — «Не ковыряй трещину, холодный вылезет». Мне отец говорил.

— Всем говорили, — сказал Севар.

Нарек посмотрел на лежащего: маленькая голая голова, руки поверх покрова, ни пластин, ни рогов, ни хвоста. — Тогда чем, по-вашему, пугают детей у них? — спросил он.

Никто не ответил. Нарек плохо переносил тишину и поэтому спросил у Мерен первое, что пришло в голову:

— Как он лежит?

— Как лежат больные. Голова на подъёме, руки поверх. Я бы сказала, он слаб. Или умирает.

— А крылатый?

— Стоит у головы. Рука поднята. Не тянется, как остальные, а…

— Заслоняет, — сказал Нарек. — Или благословляет. Или прощается. — Он заставил себя остановиться на третьем. — Мне не нравится, где у них руки. У всех.

* * *

Дверь открылась без стука. Охранник отступил в сторону, и в лабораторию вошёл пожилой грузный человек в такой же серой одежде, только без нашивок, а следом за ним двое помоложе. Он двигался медленно, как двигаются старики, которые когда-то были очень сильными и ещё не привыкли к тому, что сила ушла, и остановился, не дойдя до ящика, — там, откуда лист был хорошо виден, но крышку нельзя было задеть даже случайно.

— Малхор, — сказал он, обращаясь ко всем сразу. — Совет безопасности. Профессор Корен, простите, что звонил вам с утра. Вы не брали и правильно делали. Я бы на вашем месте тоже не брал.

Велар ответил коротко и сухо. Слов Нарек не расслышал: он смотрел на руки вошедшего. На тыльной стороне обеих кистей пластины лежали неровно, светлыми пятнами, будто когда-то сошли и наросли заново, но не так, как росли сначала. Мерен рядом с ним тоже смотрела на эти руки, и хвост у неё перестал двигаться совсем.

Малхор смотрел на лист долго. Никто его не торопил. Потом он стал задавать вопросы, короткие, вежливые и настолько точные, что Нарек начал их запоминать, как запоминал удачные чужие фразы.

— Кто, кроме присутствующих, видел этот предмет?

— Никто, — сказал Велар.

— Велась ли запись?

Техник шагнул вперёд прежде, чем его назвали. — Я снимал. Камеру, вдох, потом бокс. Всё.

— Благодарю вас. — Малхор чуть наклонил голову, и было непонятно, благодарит он или запоминает имя. — Доктор Илар. Насколько они холодные?

Мерен ответила не сразу. — Если внутри у них жидкая вода, — сказала она, — а судя по всему, что мы видели, так оно и есть, то тело у них намного холоднее той температуры, при которой у нас останавливается сердце. Намного.

— Намного, — повторил Малхор. Его левая рука легла на правую, закрыв светлые пятна, и так и осталась лежать. — Благодарю.

Он ещё раз посмотрел на лист, на пятерых вокруг ложа, на ленты, и сказал тихо, будто самому себе:

— Они нас видели.

Нарек расслышал прежде всего форму. Малхор сказал это в форме очевидца — той, которой говорят только о том, что видел сам. О том, чего не видел, так не говорят: для этого есть форма вывода и форма слуха. Видеть, как кто-то видел их, Малхор не мог. Он вывел это из листа минуту назад, на глазах у всех, и уже говорил об этом как о прошлом, которое никто не оспорит.

— Лист, записи и образцы остаются здесь, под охраной Совета, — продолжил Малхор обычным голосом. — Научная группа сохраняет доступ, через моих людей. Всё, что вы видели в этой комнате, из неё не выходит: ни к семьям, ни к коллегам, ни на кафедру. — Он повернулся к Велару. — Профессор, через тринадцать суток вы поведёте туда девять человек. Я хочу, чтобы вернулись девять.

Возразить на это было нечего, и Велар промолчал.

— С этой минуты, — сказал Малхор, — это вопрос безопасности.

Один из его людей подошёл к технику и протянул руку. Техник отстегнул записывающий блок не сразу: сначала его ладонь легла на карман на поясе и только потом, словно передумав, перешла к блоку. Нарек это заметил. Больше, судя по всему, никто.

Потом, когда Малхор ушёл, когда серые встали у двери, а Мерен с Веларом вполголоса заговорили о допусках к образцам, Нарек отошёл к стене и повторил про себя первую фразу, сказанную Малхором, — сначала так, как её сказал Малхор:

— Они нас видели.

А потом так, как сказал бы любой, кто сам этого не видел:

— Они нас, должно быть, видели.

— Перестань, — сказала Мерен, не оборачиваясь. — Я тоже слышала.

Глава 4. Худший вариант

Один из них, самый тёмный и тяжёлый, всё время стоял так, чтобы видеть всех нас сразу. Ульрих сказал, что так стоит человек, который уже решил, где будет драться.

Хроника брата Матиаса

Дверь в приёмную главы Совета закрывалась с запозданием и в последний момент цеплялась за порог. Радан Талвер просидел перед ней полчаса и успел найти причину. Нижняя петля просела, и полотно на ходу опускалось на толщину пальца. Дверь открывалась одиннадцать раз, и одиннадцать раз секретарь, немолодая женщина с тщательно отполированными рогами, морщилась от скрежета, не поднимая глаз от экрана. На двенадцатый раз Радан встал, достал из поясной сумки складной ключ, присел у петли и подтянул её на два оборота.

— Что вы делаете? — спросила секретарь.

— Петлю.

— У нас для этого есть служба.

— Служба у вас есть, — согласился Радан и проверил ход. Дверь закрылась мягко и беззвучно.

Секретарь посмотрела на дверь, потом на него и ничего не сказала, но, когда через минуту кто-то вошёл и дверь не заскрежетала, кончик её хвоста одобрительно шевельнулся.

Радан сел обратно. Его вызвали к середине дня, а за час до вызова, в маленькой комнате без окон на нижнем этаже этого же здания, ему показали лист: снимок в полную величину на стене. Сам лист остался в институте, в холодном ящике под охраной. Ему дали смотреть сколько угодно и ничего не объяснили. Радан смотрел так, как смотрел когда-то на схемы зданий перед спасательной работой, потому что по-другому смотреть не умел: где входы, где выходы, кто стоит между тобой и тем, кого надо вынести. Того, кого надо было вынести, нарисовали посередине: мягкого, голого, лежащего. Все подходы к нему были заняты. Пятеро рогатых стояли так, что к лежащему нельзя было подойти, не пройдя мимо кого-нибудь из них, и только крылатый у изголовья оказался внутри кольца, между ними и им.

Так рисуют осаду. Радан подумал это словами, и слова ему не понравились: они были слишком простыми, а простые слова он с годами научился проверять дважды. Он проверил. Ничего другого из картинки не вычитывалось.

* * *

Зал Совета был старый, ещё с тех времён, когда Содружество строило из камня древнего плато и строило с запасом на века. Свод уходил так высоко, что тепло собиралось под ним и не мешало сидящим, а стол из чёрной, отполированной локтями породы тянулся почти через весь зал. За столом сидели пятеро. Малхор — во главе, в той же серой одежде без знаков, в которой утром был в институте. Слева от него — Левар Тинн, ведавший в Совете деньгами и гражданскими делами, сухой, с узкими прямыми рогами, и генерал Варан Сов из сил внутренней обороны, которого Радан знал по совместным учениям и про себя называл Стеной. Справа — Велар Корен, прямой, будто выставленный по отвесу, и молодая женщина-аналитик с экраном перед собой, Селин Дарр. О ней Радан знал только то, что её прогнозная система три года назад верно предсказала обрушение Восточного яруса, а Совет не поверил.

Радан сел на свободное место в конце стола, напротив Малхора, — так, чтобы видеть всех.

— Вы все видели лист, — сказал Малхор. — Доктор Дарр, начните.

Дарр говорила быстро и сухо, и Радан слушал внимательно, хотя с первой минуты понимал, о чём пойдёт речь. Модели было нечего есть, и она ела догадки. Три ветви: изображение — случайное совпадение мифа и природы; изображение — память о прошлом контакте, о котором у нас нет данных; изображение — свидетельство того, что та сторона наблюдает нас сейчас. Вероятности она называла такие широкие, что в них поместилась бы любая правда. Потом она вывела на экран сам лист, и система разметила его поверх: красным — фигуры, синим — направления рук и взглядов, жёлтым — то, что система сочла «оценочными признаками».

— Композицию система классифицирует как враждебную, — сказала Дарр. — Окружение, направленность конечностей к центральной фигуре, отсутствие у центральной фигуры средств защиты. На нашем собственном материале, на изображениях из нашей истории, такие композиции с высокой надёжностью соответствуют сценам угрозы.

Машина сказала то же, что час назад сказал себе он сам, и Радану это не понравилось. Он, по крайней мере, знал, откуда это у него: из двадцати лет работы, из схем, из чужих тел, которые приходилось выносить. Машина видела это в картинках из музеев.

— Благодарю, — сказал Малхор. — Профессор Корен.

Велар говорил коротко, как всегда. Окно через тринадцать суток; следующее, если сорвать это, — не раньше чем через сезон, а может, и через два: установка выходит на рабочий режим циклами, и цикл приказом не подвинешь. Лист ничего не меняет в физике. Он меняет только то, что мы о себе думаем, а это не причина отменять экспедицию. Отменить её из-за картинки значит поступить так, как поступали предки, когда закрывали шахту из-за дурного знака.