Дом по ту сторону

— Предки, — сказал Левар Тинн, — иногда закрывали шахты правильно.

Генерал Варан сказал, что, если там опасно, посылать надо не учёных, а военную группу, и что людей он даст в течение трёх суток. Левар сказал, что Совет не может послать девятерых туда, где нас, по всей видимости, знают в лицо, и что ответственность за решение ляжет на Совет, а не на институт. Велар сказал, что ответственность за экспедицию лежит на нём. Левар ответил, что именно это его и беспокоит.

Малхор слушал всех, сложив руки на столе одна на другую. Потом повернулся к Радану.

— Командир Талвер. Вы видели лист. Что вы видите?

Радан ответил не сразу. — Они нарисовали нас вокруг своего умирающего, — сказал он. — Мы стоим так, что к нему не подойти. Тот, с крыльями, — единственный, кто стоит между нами и им. Для них мы — смерть. Или то, что приходит вместе со смертью. — Он помолчал. — Это я вижу. Чего я не вижу — откуда они это знают.

— И что из этого следует?

— Что отменять нельзя.

Велар, который, видимо, готовился с ним спорить, повернул голову.

— Если они знают, как мы выглядим, — сказал Радан, — значит, мы с ними уже встречались, когда-то и как-то. Или встретимся, хотим мы того или нет. Канал существует без нас, профессор Корен сам это доказал. Я предпочитаю встретить их первым и подготовленным, а не узнать о них, когда они придут сами.

Генерал одобрительно качнул рогами.

— Военную группу посылать нельзя, — продолжил Радан, и генерал перестал качать рогами. — Если они видят в нас смерть, рота солдат им это подтвердит. Пойдут девять, как готовились. Но по протоколу неизвестной угрозы.

Он перечислил, и перечислял тихо: чем серьёзнее была вещь, тем тише Радан о ней говорил, и те, кто с ним работал, знали это и наклонялись к нему. Охраны не двое, а трое: одно место из научной квоты придётся отдать. Тяжёлые костюмы с усиленной водозащитой сочленений для всех, а не только для охраны. Оружие первыми не применять ни при каких обстоятельствах. Коридор отхода к маяку держать открытым всё время пребывания. Маяк ни на минуту не оставлять без охраны.

— Какое место? — спросил Велар.

— Решите сами. Связист у вас, насколько я знаю, ещё не утверждён. — Радан выдержал паузу. — И последнее. В случае прямой угрозы жизни группы решение о применении силы принимает командир охраны. Без согласования.

Левар Тинн оторвался от экрана.

— Решение о контакте принимает руководитель экспедиции, — сказал Велар.

— О контакте — да. О том, чтобы вы не умерли, — я.

Велар смотрел на него, и Радан знал, что тот сейчас скажет про ответственность и про то, что у экспедиции может быть только один руководитель, и знал, что по-своему Велар прав. Но думал он в эту минуту не о Веларе. Он думал о переборке в старом литейном квартале восемнадцать лет назад, о том, как с той стороны стучали — сначала часто, потом реже, — пока его группа ждала резерв, потому что был приказ ждать резерв. Резерв пришёл через сорок минут. Стучать к тому времени перестали. Комиссия потом установила, что приказ был правильным. Разбор, который никто не заказывал и который Радан три года делал сам, установил другое: если бы они вскрыли переборку сразу, двоих из семерых, скорее всего, удалось бы вынести.

— Это значит, — сказал Велар, — что последнее слово будет за тем, кто первым испугается.

— Это значит, что последнее слово будет за тем, кто за это отвечает, — сказал Радан.

Малхор поднял руку, и оба замолчали. — Командование двойное, — сказал он. — Контакт, порядок работы и возвращение — профессор Корен. Сила при прямой угрозе жизни — командир Талвер. О составе договоритесь между собой; я подпишу то, о чём договоритесь, а если не договоритесь, решу сам, и это понравится вам обоим меньше. Протокол неизвестной угрозы утверждаю. Экспедиция не отменяется.

Левар Тинн сделал пометку на экране. Генерал выглядел так, будто ему недодали людей. Велар сидел неподвижно, и только хвост его медленно сполз со скамьи и лёг вдоль ноги. Радан видел такое у многих, кто проигрывал спор, который считал выигранным.

* * *

Когда все вышли, Малхор попросил его остаться и заговорил не сразу. Стоял у торца стола, положив ладони на камень, и Радан снова увидел на тыльной стороне его кистей светлые пятна, неровные, как заплаты на старом покрытии. Радан знал, что это такое. Такие пятна он видел у тех, кого вытаскивал из высокогорья.

— Вы служили в горной спасательной, — сказал Малхор. Это был не вопрос.

— Отец служил. Я — два сезона, перед тем как перейти в городскую.

— Вы видели, как умирают от холода?

— Видел.

— Как?

Радан подумал. — Сначала быстро. Больно, громко, все ищут тепло, лезут друг на друга. Потом медленно. Перестают искать. Делаются тихими. Тихих выносить труднее всего: они уже не помогают.

Малхор долго молчал.

— Тогда вы знаете, куда идёте, — сказал он наконец. — Верните их, командир. Всех.

— Я постараюсь.

— Я не просил стараться.

* * *

В приёмной секретарь стояла у стены, повернувшись к большому экрану, и не заметила, как он вошёл. На экране был лист, снятый под углом, через стекло бокса, с чьей-то рабочей записи: тонкие металлические пальцы манипуляторов держат за углы развёрнутый светлый прямоугольник, в углу кадра горит отметка записывающего блока, а под всем этим бегут строки срочной сводки. Ведущий говорил про «неподтверждённые материалы из закрытого источника», внизу экрана шли первые отклики, и их становилось больше с каждой минутой.

Отметку в углу Радан узнал бы из сотни. Келин Дорел вешал такие блоки на всё, что двигалось и не двигалось.

Секретарь обернулась. — Это правда? — спросила она.

Радан посмотрел на пятерых вокруг ложа, на лежащего, на крылатого у изголовья. — Правда, что так нарисовано, — сказал он.

Дверь закрылась за ним без звука.

Глава 5. Дом

Говорят, у бесов нет домов и живут они в огне, как саламандры. Откуда это известно говорящим, не знаю.

Хроника брата Матиаса

Шорох встретил его у самой двери, ещё до того, как Велар снял уличную оболочку, и сразу полез обнюхивать стопы: так он узнавал, где хозяин был и с кем говорил. Сегодня Шорох нюхал долго: Велар принёс на стопах лечебницу, институтский холод, старый камень Совета. Шорох был мелкий, шестилапый, с мягкими пластинками на спине и слишком длинным для своего роста носом, и соседи снизу писали на него жалобы за то, что по ночам он скребся в пол. Велар отодвинул его ногой, прошёл очистку — продувку, щётку для стоп, — повесил оболочку на крюк и проверил замок входной двери. Потом ещё раз.

В общей комнате было тепло и пахло ужином. Иларен сидела у стены с экраном, Севил — на полу, на подстилке, с листом рисовального пластика на коленях, и обе смотрели на одно и то же. На экране был лист. Тот же кадр, который весь вечер крутили в новостях: манипуляторы держат за углы развёрнутый прямоугольник, в углу горит отметка записывающего блока. Велар узнал эту отметку ещё в поезде, когда кадр впервые пришёл к нему в сводке, и с тех пор она не шла у него из головы.

— Ты знал? — спросила Иларен, не оборачиваясь.

— С утра.

— И не сказал.

— Мне запретили.

— Это я понимаю, — сказала Иларен. — Я спрашиваю, почему ты не сказал.

Велар не ответил. Севил не подняла головы. Она перерисовывала с увеличенного кадра линии листа, по одной, медленно, и чертила его собственной лекальной линейкой, той, что всегда лежала у него в ящике на одном и том же месте. Велар прошёл мимо неё на кухню и ничего не сказал. Линейку он заберёт потом.

* * *

За ужином экран не выключали. Иларен сделала томлёную массу с хрустящими минеральными пластинками, любимую еду Севил с детства. Значит, про лист жена знала раньше, чем он пришёл, и раньше, чем спросила, знал ли он. Ели молча. Ведущий сменился другим ведущим, потом пожилым толкователем из старого прихода в Дервале — в белом, с рогами, выкрашенными в цвет старой кости. Толкователь говорил медленно и с удовольствием: старые учили не открывать трещин, холод смотрит на нас давно, и теперь мы получили этому подтверждение, нарисованное его собственной рукой.

— Его собственной рукой, — повторила Севил. — Холода. Прекрасно.

— Он не первый, — сказала Иларен. — К ночи их будет десять.

Терминал толкнул Велара в запястье. Писал Радан Талвер, коротко, как пишут по службе: «Кадр с блока Дорела. Совет пока не знает. Решать вам». Велар перечитал. Он вспомнил, как утром Келин сказал «и я хотел посмотреть, что будет», и как он сам не мог решить, хорошо это или плохо, и так до сих пор и не решил. Выставить Дорела из экспедиции было бы правильно. Найти за тринадцать суток другого техника, который знает установку так, как её знает Дорел, было нельзя. Велар написал «Он идёт» и убрал терминал, не дожидаясь ответа.

— Смотри, — сказала Севил.

Она поднялась с подстилки и положила перед ним свой лист. Это были те же линии, что на экране, — когти, рога, складки покрова на ложе, — но перерисованные в два цвета.

— Это не рисовали, это резали, — сказала она. — Видно по краю: линия начинается широко, а кончается остро, так режут, а не ведут. Я весь вечер на это смотрю. Вот эти, — она провела пальцем по красным, по когтям и рогам, — резали быстро и с нажимом. Тут, смотри, нож сорвался и пошёл дальше, чем надо, и это не стали исправлять. А вот эти, — синие: лицо лежащего, его руки, складки под ним, — медленно. Тонко. Каждую по нескольку раз: тут подправлено, тут подрезано. Тот, кто это резал, с нами торопился. А над ним сидел долго.

— Это домысел, — сказал Велар.

— Это ремесло. — Севил смотрела на него спокойно, и в этом спокойствии он узнал Иларен. — Ты по кривой давления видишь, где насос откажет, раньше, чем он откажет. Я по линии вижу, где у резчика дрогнула рука.

Велар хотел ответить, что рука, которая режет, и рука, которая держит нож, не обязательно одна и та же и что вообще неизвестно, есть ли у них руки в нашем смысле, — и вспомнил пять пальцев на руке лежащего, и промолчал. Вспомнил он и то, что сказал ему утром отец: «Ты смотрел, сколько ей за это платят».

— Покажи деда, — сказал он.

Севил не поняла.

— Ты рисовала деда в котле. Покажи.

Она долго смотрела на него, словно проверяла, не шутка ли это, потом ушла в свою прохладную комнату и вернулась с папкой. Дед был на третьем листе. Он сидел в котле по плечи, злой и смешной, с мутными от пара глазами, и свет на рисунке был тот самый, тёмно-красный, и Севил сделала из него низкий потолок: свет давил на старика сверху, и старик смотрел снизу вверх на санитара у панели — так смотрят на того, от кого зависит, когда это кончится.

Велар разглядывал рисунок и думал о том, что отец был прав, что свет в лечебнице плохой и что сам он утром этого не увидел, хотя сидел там и смотрел на панель.

— Свет у тебя правильный, — сказал он наконец.

— Это первое, что ты сказал про мою работу за три года, — сказала Севил. Голос у неё был ровный, но хвост ушёл под стол и там замер.

* * *

Иларен убрала тарелки. Ведущие на экране сменились снова. Севил собрала папку, но не ушла.

— Ты всё равно пойдёшь? — спросила она.

— Совет подтвердил срок.

— Я не про Совет спрашиваю.

— Пойду.

— Туда, где нас рисуют смертью.

— Туда, где есть канал, — сказал Велар. — Рисунок — это то, что о нас думают. Канал — это то, что есть.

— Разница, папа, в том, — сказала Севил, — что канал не знает, кто через него пойдёт. А они знают.

Велар не нашёл, что ответить, и ответила за него Иларен — так, как отвечала всегда, когда разговор в доме доходил до края: вопросом о деле.

— Я считала ваши костюмы, — сказала она. — Обогрев. Ты знаешь, какой там запас?

— Трое суток с резервом.

— Трое суток, если не будет воды. Если будет, я не знаю сколько. И никто не знает, потому что никто не знает, сколько там на самом деле воды. — Она вытерла руки. — Я не прошу тебя не ходить. Я прошу, чтобы ты знал, что я это считала.

Они помолчали. Шорох пришёл из прихожей и улёгся у ног Севил, сунув нос ей под колено.

— Мам, — сказала Севил. — Расскажи про холодных.

Иларен посмотрела на неё с удивлением. — Тебе двадцать четыре года.

— Расскажи, как рассказывала.

Иларен села рядом с ней на подстилку, и голос у неё стал тем голосом, каким в темноте говорят с детьми. — Высоко в горах, — сказала она, — где воздух тонкий, а камень холодный, есть трещины, из которых тянет стужей. Ночью к ним не подходят. Потому что из трещины может выйти холодный. Он белый и мягкий, без пластин и без рогов, и он плачет водой. Он ищет тепла и тянет к тебе руки, и если ты его пожалеешь и дашь себя коснуться, он растает у тебя в руках, и твоё тепло уйдёт вместе с ним. Поэтому трещину не ковыряют, к холодному не подходят и тёплых камней ему не дают. — Она помолчала. — Ты всегда на этом месте спрашивала, что будет, если всё-таки дать.

— А ты всегда говорила: спи.

Севил посмотрела на экран, где пятеро рогатых тянулись к мягкому, голому, лежащему. — Мы для них то же самое, — сказала она. — Мы их холодные.

Никто ей не ответил. Ведущий на экране как раз сообщал, что Совет безопасности подтвердил: экспедиция состоится в назначенный срок, по усиленному протоколу.

* * *

Ночью, когда все легли, Велар снова проверил замок. Потом ещё раз. На третий раз он, сам не зная зачем, достал из кармана детский ключ на обрывке шнура, тусклую пластинку с кольцом и двумя рожками, и приложил её к замку. Замок даже не отозвался. Велар постоял, держа пластинку на ладони, и положил её обратно в карман.

Глава 6. Девять

Брат привратник насчитал их двенадцать, Ульрих — семь. Я насчитал девять и записываю девять, потому что считал сам и дважды.

Хроника брата Матиаса

Весы в старом испытательном зале ставили когда-то под грузовые тележки, и человек в полном костюме смотрелся на их платформе как деталь, которую забыли снять после сборки. Тарил Варрен постоял, пока табло перестанет мигать, и сказал, не поднимая смотровой пластины:

— Запишите, что это кость. У нас в роду все тяжёлые в кости.

— Триста девяносто четыре, — сказал Севар от пульта. — Вместе с костью.

Велар вписал число в ведомость. Ведомость он вёл от руки, хотя Севар дублировал каждое взвешивание в систему: рукой выходило медленнее, и каждое число успевало задержаться в голове. Себя он взвесил утром, раньше всех, и вписал первым. Сегодняшние числа ему не нравились. У горловины был предел массы, после которого края окна начинали дрожать, и ещё три дня назад, пока костюмы оставались научными, лёгкими, с обычной защитой швов, под этим пределом набиралось почти на десятого человека с костюмом и обогревом. Велар собирался прийти с этим к Малхору: возьмём обоих, и третьего охранника, и связиста. Потом мастерская выполнила протокол Талвера. Тяжёлый вариант, водозащитные манжеты на всех сочленениях, усиленное шейное кольцо — сорок один килограмм на костюм. Девять раз по сорок один и было десятым.

Тарил сошёл с платформы и по дороге заглянул Велару через плечо.

— Тридцать лет я мерил чужие атмосферы на расстоянии, — сказал он, — и никто ни разу не спросил, сколько вешу я сам. Полевая работа унизительна, профессор. Меня предупреждали.

Харин Сорен встал на платформу осторожно, сначала одной стопой, потом другой. Костюм сидел на нём иначе, чем на остальных: Харин был шире стандартной выкройки, плечевые швы мастерская перешивала дважды, и манжеты на плечи так и не легли — упирались в шейное кольцо. Севар оставил плечи на обычном уплотнении и записал отступление от протокола, а Велар отступление утвердил, потому что другим выходом был новый костюм, а нового костюма за девять суток не сшил бы никто. Харин потоптался, глядя на табло, и спросил, нельзя ли, раз уж он такой широкий, считать его за полтора охранника.

— Нельзя, — сказал Радан из другого конца зала. Он сидел на ящике с запасными фильтрами и на весы не смотрел.

Келина Дорела Севар остановил у самой платформы:

— Снимай.

После утечки они с Келином ни разу о ней не говорили. Келин, видимо, ждал разговора, а Велар его не начинал и чем дальше, тем меньше понимал, что в этом разговоре скажет. Келин снимал блоки по одному и раскладывал их на полу в ряд, объективами в одну сторону: наплечный, нагрудный, два на запястья и ещё один, которого Велар раньше на нём не замечал, на шейном кольце, под самой пластиной. Без них Келин стал похож на всех остальных. Табло показало триста восемьдесят.

— Один блок, — сказал Келин, сойдя с платформы. — Сверх нормы. Наплечный, на всю съёмку без перерыва. Он лёгкий.

— У нас нет лёгкого, — сказал Велар.

Келин хотел ответить, посмотрел на ведомость у Велара в руках и не ответил. Он собрал блоки с пола, и одна его рука по дороге задержалась на кармане пояса, а потом ушла оттуда пустой.

Илен Келар пришёл из раздевалки вдоль стены, хотя от двери до весов было шагов двадцать по прямой. Велар отметил это, как отмечал всё в этом зале, без вывода, на будущее. Илен взвесился, сошёл и вернулся к стене, к стеллажу с баллонами, и стоял там, пока не позвали следующих.

Мерен взвешивалась утром и теперь торговалась с Севаром за контейнеры для проб. Каждый контейнер был ещё одним килограммом, каждый килограмм Севар отдавал с боем, и разговаривали они вполголоса и очень вежливо, а хвосты у обоих ходили из стороны в сторону, как у двоих, которые встретились на узком мосту.

Радан, прежде чем встать на весы, присел у ограждения платформы и подтянул ослабший ремень.

— Для этого есть я, — сказал Севар.

— Вы были заняты, — сказал Радан и встал на платформу.

Последними взвешивали двоих на одно место. Аскел Вирн пришёл с Раданом из городской спасательной службы, проработал там, как говорили, двадцать лет на обрушениях и за эти дни в институте произнёс при Веларе от силы сорок слов. Он был массивнее Радана, тёмный, почти без спинных складок, и в костюме ни разу не задел ни одного угла. Нарек Саврен надел костюм второй раз в жизни. Первый был накануне, на примерке, и Нарек ещё не привык, что собственный голос приходит к нему из шлема с запозданием и как будто чужой, и проверял это, разговаривая по общему каналу.

— Странно, — говорил он, пока Вирн стоял на платформе. — Я себя слышу как через стену. Вы тоже? Наверное, нет, вы привыкли. Интересно, есть у них слово для нас в костюмах? Скорее всего, нет, на листе мы без костюмов, так что им нечем нас в костюмах назвать, если только они не… Вы с командиром Талвером служили вместе?

— Служил, — сказал Вирн.

— Долго?

Вирн не ответил. Нарек подождал и заговорил снова, теперь о том, как по-разному в разных городах называют шейное кольцо, и в этом месте Тарил, не включая микрофона, постучал по шлему Нарека костяшкой пальца.

— Тебя и без канала слышно, — сказал он снаружи.

Радан слушал всё это со своего ящика и молчал. Велар записал: Вирн — четыреста тридцать один, Саврен — триста семьдесят. Табло он больше не смотрел. Он смотрел на Радана.

* * *

Погребом в институте называли холодный зал на краю испытательного поля, единственное место в Сарвеле, где холод держали нарочно. Зал откачивали до той же тонкости воздуха, что на той стороне, охлаждали, пока стены не начинали потрескивать, и заливали светом, снятым с зондовых записей, таким резким, что смотровые пластины от него темнели сами. Пол разметили по снимкам: точка выхода у самой стены, точка маяка в семи шагах к западу, а в тридцати шагах — то, что на снимках выглядело круглой каменной кладкой с водой внутри. Разметка была условной, потому что зонды видели тот двор с высоты собственного роста и недалеко, но условность здесь никого не смущала. Двор всё равно будет другим. Учили тело.

Велар сидел за стеклом пульта, перед ним шли девять кривых: пульс, температура под покровом, расход обогрева. Восемь подписаны, девятая — «Вирн/Саврен», через черту; кандидатов гоняли по очереди. Группа вышла, построилась, Севар с Келином поставили учебный маяк, Радан и Харин встали по сторонам, а Мерен, Тарил и Илен с кандидатом на девятое место пошли через открытый пол к кладке за пробами. Потом Севар прошёл вдоль строя с распылителем и окатил каждого по сочленениям. Вода в погребе была почти той же температуры, что воздух, и на манжетах собиралась в шарики и скатывалась, а на плечах у Харина держалась дольше, пока Севар не смахнул её перчаткой.

— Трещина, — сказал кто-то на канале, коротко и тихо. Велар не стал смотреть, кто.

Кривую Илена он заметил на втором заходе. Пока группа стояла у точки выхода, со стеной погреба за спиной, пульс Илена держался там же, где у всех. На открытом полу он пошёл вверх и встал почти вдвое выше нормы, у кладки чуть опустился, на обратном пути снова поднялся и упал, только когда Илен коснулся стены плечом. На третьем заходе было то же самое. По заданию на обратном пути «падал» охранник, и Илен должен был вскрыть ему уплотнение на запястье, не выпустив тепла. Охранником в этот раз был Вирн. Илен опустился рядом с ним на колени, там, где его кривая стояла выше всего, и снял уплотнение быстрее, чем неделю назад, ни разу не ошибившись в порядке.

* * *

В раздевалке Илен подошёл к нему сам, со шлемом под мышкой.

— Ты видел, — сказал он.

— Я видел кривую.

— Это одно и то же.

Велар не стал спорить. Он знал Илена шестнадцать лет, с первых испытаний в погребе, когда тот был просто врачом при институте и лечил лаборантам пальцы, обожжённые о холодные трубы. За шестнадцать лет Велар ни разу не видел, чтобы Илен шёл через пустое место. Тот всегда находил стену: в столовой садился к ней спиной, в лекционном зале выбирал боковой ряд. Велар замечал это и раньше, просто не складывал.

— Там стен не будет, — сказал Велар.

— Там видно так далеко, что нет края. — Илен положил шлем на скамью. — Я смотрю снимки каждый вечер. По часу, пока не перестаёт мутить. Вчера дошёл до часа с четвертью.

— Почему ты не сказал?

— Потому что ты бы записал. — Илен сел. — Послушай. Если там с кем-то что-нибудь случится, держать его буду я. Вирна можно заменить кем-нибудь из службы Талвера, Саврена — кем-нибудь с кафедры. Меня заменить некем. За девять суток ты не найдёшь врача, который работал в погребе, знает эти костюмы изнутри и умеет вскрыть шов на холоде так, чтобы человек не остыл. Я прошёл сегодня все три раза. Руки ты видел.

Руки Велар видел.

Он открыл журнал испытаний. Каждую строку в журнале полагалось ставить в форме очевидца: прибор видел, и я видел прибор. Велар вписал: «Келар. Пульс при пересечении открытого поля повышен, работа выполнена полностью». Это было то, что он видел. Потом в графе допуска написал «допущен» и поставил при этом слове знак вывода, а не очевидца.

— Вывод, — сказал Илен, читавший через плечо.

— Кривую видел я. Что с ней можно идти, я заключаю сам. Если я ошибся, это ошибка моя, и в журнале будет видно чья.

Илен ничего не ответил и потянулся за шлемом.

— Там будет маяк, — сказал Велар. — Держись маяка.

— Маяк мне по пояс.

— Зато его не сдвинешь. Я его взвешивал.

* * *

Радан пришёл вечером, когда в зале оставались только Севар и двое из мастерской, сел напротив Велара и положил на стол свою копию ведомости.

— Манжеты съели десятого, — сказал Велар.

— Я видел.

— Три дня назад мы могли взять обоих.

— Три дня назад у нас были лёгкие костюмы. — Радан провёл пальцем по столбцу. — Снимите манжеты с моего. Сорок один.

— До десятого не хватает трёхсот девяноста.

— Тогда с моего и с костюма Вирна.

— Тогда их незачем было ставить, — сказал Велар, и Радан, подумав, с этим согласился.

Девятая строка в ведомости была пустой. Оба имени Велар выписал рядом, на поле, карандашом.

— Вирн, — сказал Радан.

— Саврен.

— Вы его сегодня слышали.

— Слышал.

— Он говорит, когда ему не отвечают. Чем дольше не отвечают, тем больше говорит. Это есть в его деле, я не придумываю: кафедра вписала это в характеристику как достоинство. — Радан говорил, как всегда, тихо. — Там ему отвечать не будут. Там, может быть, вообще не поймут, что он говорит, а увидят, что один из нас идёт прямо на них, руками водит и не замолкает. На листе у всех изо рта ленты, кроме того, кто лежит. Я не хочу, чтобы лежал наш.

— Если мы их встретим, — сказал Велар, — кто-то должен понять, что они говорят, раньше, чем вы решите, что они угрожают.

— Значит, вы понимаете, что решать я буду быстро.

— Понимаю. Поэтому и нужен Саврен.

Радан посмотрел на него внимательно, как смотрят на показания, которые сходятся не со всеми остальными. — Вы боитесь отпустить его или боитесь идти без него?

— Мне не нравится число неизвестных. Без связиста их больше.

— Без третьего охранника их больше у меня. — Радан поднялся. — Малхор ждёт состав к концу шестых суток. Если не договоримся, решит сам.