Дом по ту сторону

Там их было двое. Один большой, по их меркам, светловолосый, в короткой ткани, перехватил у маленького ремни огромного животного и оттолкнул маленького себе за спину, свободной рукой, не глядя, одним движением. Маленький, с длинным волосом через плечо, тот самый, на которого смотрела Мерен, попытался выйти обратно, и большой опять завёл его за спину. Тогда маленький крикнул. Короткий звук, два слога, первый выше второго. Большой не обернулся. Маленький крикнул ещё раз, те же два слога, громче, и большой на этот раз дёрнул головой в его сторону.

— Йо-ханн, — повторил Нарек про себя. Потом вслух, шёпотом, на канале: — Йоханн.

— Что? — спросил Велар.

— Не знаю. Может быть, имя. Он на это повернулся.

Заслоняет, подумал Нарек. Как тот, крылатый, на листе. Тот, кто стоит между.

* * *

— Нарек, — сказал Велар. — Протокол.

— Десять шагов от них, не ближе, — сказал Радан. — Сорен, ты с ним, на шаг сзади и слева. Оружие на ремне, руками не трогать. — И добавил тише, так, что, наверное, слышал один Нарек: — Первым не говорите.

Нарек пошёл. Двадцать шагов мокрого двора, и каждый шаг он ставил медленно, так, чтобы стопа уходила в стебли не сразу. Харин шёл сзади слева, и Нарек слышал на канале его дыхание, ровное, служебное. Куча людей колыхнулась и подалась назад, вся сразу. Тот, что с ящиком у угла, поднял ящик выше. На десятом шаге от них Нарек остановился.

Он медленно опустился на колени. Это было трудно в тяжёлом костюме, оболочка на сгибах сопротивлялась, и он подумал, что выглядит, наверное, как обвал, который садится. Он развёл руки, ладонями к ним, все пальцы врозь. Потом поднёс правую руку к груди, к пластине, туда, где было бы его лицо, если бы они могли его видеть, и сказал во внешний динамик:

— Нарек.

Динамик сделал его голос низким и громким, на полдвора. Куча людей вздрогнула, вся, разом. Кто-то из них коротко вскрикнул. Нарек подождал. Повторил тише: «Нарек», — и снова положил руку на грудь, и снова развёл ладони. Никто не ответил. Молчание тянулось, и Нарек почувствовал, как в нём поднимаются слова, много, бесформенные, — про то, что они не причинят вреда, про то, откуда они, про лист, — и он стал считать промежутки, как тогда перед Раданом, медленно, по одному.

На четвёртом промежутке из кучи вышел старик.

Он был крепче остальных, шире, и шёл, чуть приволакивая ногу, а в руке держал шест с перекладиной у самого верха, высоко, перед собой, так, чтобы перекладина была между ним и Нареком. Рядом с ним шёл худой, моложе, с тёмными пятнами на пальцах правой руки и с лицом, которое он всё время щурил, словно смотрел против света, хотя свет у него был за спиной. А за ними, отставая на шаг, — совсем маленький, тонкий, почти ребёнок, по их меркам, и в руках у него было ведро, небольшое, блестящее, и из ведра торчал пучок сухих стеблей.

Старик остановился в восьми шагах. Он поднял шест с перекладиной ещё выше и заговорил, громко, нараспев. Нарек замер. Старик говорил на одной высоте, а в конце каждой фразы спускался, задерживался на предпоследней ступени и ложился на нижнюю. Ход в четыре ступени. Тот самый. Нарек чуть не засмеялся вслух: так встречают того, кого месяцами слушал за стеной и ни разу не видел.

Старик взял из ведра пучок, окунул его и махнул в их сторону. С пучка сорвались капли. Нарек видел, как они летят, медленно, сверкая, и как падают ему на смотровую пластину, на грудь, на колени. Каждая шипела, касаясь корпуса, и превращалась в крошечный белый клуб, и клубы тут же таяли в холодном воздухе. Больше ничего. Обогрев даже не дёрнулся. Старик махнул ещё раз, и ещё, и говорил, и в его словах повторялось одно и то же, короткое, после каждого взмаха.

Нарек слушал. Первое, чему учат в поле, когда языка нет: повтори. Повтори, чтобы тот, кто говорит, увидел, что его слышат. Нарек сделал это раньше, чем подумал, сделал так, как делал с детства с каждым новым словом, — только на этот раз не под нос, а вслух, во внешний динамик, низко и громко:

— Ваде ретро, сатана.

Старик застыл. Нарек видел, как у него меняется лицо. Не форма — тепло. В глубоком диапазоне лицо старика, до того тускло горевшее, как у всех них, стало темнеть, остывать, прямо на глазах, от лба вниз. Нарек не знал, что это значит. Он не знал, что у них значит, когда лицо остывает. Он видел только, что оно остывает, и что худой рядом со стариком сделал шаг назад, и что маленький с ведром смотрит на него, на Нарека, открыв рот.

Старик выхватил у маленького ведро. Нарек увидел, как он размахивается, и увидел, что вода сейчас будет вся, и не успел даже отвернуть пластину. Справа и сзади от него мелькнуло тёмное, тяжёлое, широкое, — Харин шагнул вперёд, между ним и стариком, и развернулся плечом, чтобы закрыть Нареку смотровую пластину, левым плечом, широким, тем самым, перешитым дважды.

Вода ударила Харину в плечо.

Звук был такой, какого Нарек не слышал никогда. Шипение, высокое, и сразу за ним хлопок, и из шва на плече у Харина ударила вверх и вбок белая струя, плотная, с рёвом, как бьёт газ из сорванного клапана. На канале закричал Харин. Нарек не узнал его голоса. Харин качнулся, сделал шаг назад, второй, наступил на ногу Нареку и упал на колени, потом на бок, прижимая правую руку к плечу, а белая струя била у него из-под руки, сквозь пальцы, и таяла в воздухе, и пахло, Нарек чувствовал через свой анализатор, их домашним воздухом, серой, теплом.

— Давление! — кричал на канале Севар. — Зажми шов, зажми, Харин, двумя руками!

От маяка бежал Илен. Он бежал через открытый двор, прямо, без стены, не глядя по сторонам, с аптечным блоком в руке, и бежал быстрее, чем Нарек когда-нибудь видел, чтобы бегал кто-нибудь в тяжёлом костюме.

Люди закричали. Все разом, все двадцать шесть, и в крике было то, чего Нарек не мог прочитать, — ужас или торжество, или то и другое. Старик стоял с пустым ведром в руке и поднимал перекладину на шесте. Худой рядом с ним стоял и смотрел, не двигаясь, и шевелил губами.

Нарек повернул голову. Радан шёл от маяка, быстро, и на ходу снимал оружие с ремня. У угла прохода с колоннами человек с ящиком поднимал ящик к плечу.

— Командир, — сказал Нарек.

В канале было слышно, как дышит Харин: часто и со свистом.

Глава 13. Первый выстрел

Лиенхард, сын кузнеца из Вальдбаха, держал при монастыре арбалет от волков. Он выстрелил, потому что бес навёл на отца приора свою трубу. Так говорят все, кто стоял рядом. Я стоял рядом и видел то же, но что было раньше, не видел.

Хроника брата Матиаса

Радан шёл от маяка и считал. Двадцать пять в куче у высокой постройки. Трое с шестами, у одного шест с железной развилкой на конце. Двое у короба на колёсах, со зверем, отдельно от всех. Старик с перекладиной и пустым ведром в восьми шагах от Нарека, за ним худой, за худым мальчишка, уже без ведра. И один у угла прохода с колоннами, в двадцати пяти шагах от Нарека и в тридцати от Радана, с ящиком у плеча.

Ящик Радан узнал. Не сразу, на третьем шаге, но узнал: в музее обороны, в зале древнего оружия, висел натяжной метатель, тяжёлый, с поперечной дугой и с жёлобом для короткого стержня, и курсантов водили смотреть на него в первую же неделю, чтобы они запомнили, с чего всё начиналось. Этот был меньше, тоньше, деревянный. Дуга была та же. Он стрелял. С двадцати пяти шагов Радан не имел права считать его безвредным.

На канале дышал Харин, часто и со свистом. Илен стоял над ним на коленях, вжимая заплату в плечевой шов двумя руками, и говорил ровно и быстро, обращаясь к собственным рукам. Нарек стоял на коленях в двух шагах от них. Все трое — лицом к куче, спиной к нему. Все трое — на открытом.

Радан снял оружие с ремня и поднял его. Ствол он вёл мимо кучи, к углу прохода, к одному человеку, и на ходу выбирал, куда: не в грудь, в руку, в ту, которой человек держал ящик под жёлобом, — так, чтобы ящик упал и всё на этом кончилось. Прицел лёг. Человек в прицеле был молодой, круглолицый, без волоса на подбородке, с открытым ртом, и ящик у него в руках ходил вверх и вниз, мелко, всё время. У него тряслись руки. Радан видел такое много раз — у курсантов, у спасателей в первую смену, у самого себя когда-то, — и знал, что руки, которые так трясутся, сейчас сделают что угодно.

— Опусти, — сказал Радан во внешний динамик.

Динамик сделал из его голоса рёв на весь двор. Человек у угла дёрнулся всем телом.

Удар пришёлся Радану в грудь, высоко, слева, и развернул его на полшага. Он не услышал щелчка дуги, услышал только удар — тупой, тяжёлый, как от брошенного в упор камня, — и сразу за ним скрежет: стержень ушёл по грудной пластине вверх, сорвал с плеча антенный блок и улетел куда-то за маяк. Пластина держала. Это Радан отметил, уже снова глядя в прицел. Прицел лёг туда же, на руку под ящиком, на ту же точку, и Радан выстрелил.

Отдачу костюм принял на себя. Звук был короткий и плотный, двор отозвался на него эхом от всех стен сразу. Человека у угла бросило спиной на колонну.

Радан целился в руку. Он попал в руку. Это он увидел сразу, потому что всегда видел, куда попал, — и тут же увидел, что этого не имело значения. Сердечник, который делали против пластин, против тех, кто носит броню на собственном теле, вошёл в человека, у которого не было ни пластин, ни брони, ни шва, ничего, кроме ткани, и прошёл его насквозь, не заметив, и выбил из колонны за его спиной кусок камня величиной с кулак. Человек сел у колонны. Сел медленно, как садятся очень уставшие, вытянул ноги, и ящик лёг рядом с ним на камни.

Двадцать лет Радан выносил тела из обрушений. Он знал, как выглядит тот, кому уже не нужна помощь, даже если тот не похож ни на одного из тех, кого он выносил. Он опустил ствол.

* * *

Куча закричала. Крик был сплошной, без слов, и в нём Радан различал только высоту: тонкие голоса над низкими. Люди бежали. Они рассыпались во все стороны сразу, к постройке с острым верхом, к проходу с колоннами, мимо мёртвого у колонны, через него, и тёмная длинная ткань путалась у них в ногах. Колокол, который смолк, пока старик говорил, снова начал бить, ещё чаще, чем раньше. Огромный зверь у короба вскинулся на задние ноги, рванул, и короб на колёсах опрокинулся набок. Мешки посыпались на камни, лопнули, и над ними поднялось белое облако, густое, медленное, и поплыло по двору к воротам. Радан сначала принял его за дымовую завесу и тут же увидел, что облако оседает: мелкий сухой порошок ложился на мокрые камни белым.

Старик не бежал. Он стоял в восьми шагах от Нарека, держал перекладину на шесте прямо перед собой и говорил нараспев, громко, ровно, на одной ноте. Худой схватил его за рукав и тянул назад, а старик не шёл. Потом пошёл, спиной вперёд, не опуская перекладины и не переставая говорить, и худой вёл его, как ведут слепого.

— Командир, — сказал Велар на канале. Голос у него стал таким, каким он говорил на Совете. — Контакт за мной.

— Контакта больше нет, — сказал Радан. — Угроза жизни. Отходим.

— Маяк.

— Маяк вкопан. Его и мы вчетвером быстро не выдернем, а они тем более. — Радан повернулся к Илену. — Харин?

— Шов я зажал, — сказал Илен, не поднимая головы. — Давление у него половина. Плечо поморожено, под заплатой. Его нельзя держать здесь, на ветру. Нужен угол, где тепло не выдувает, и время.

— Севар, Тарил — несёте его. Келин, снимай всё, на что смотришь, не выключайся. Мерен, Велар — за ними. Я замыкаю. — Он подошёл к Нареку, который всё ещё стоял на коленях, глядя туда, где только что был старик, взял его за скобу на плечевой пластине и поднял на ноги одним движением. — Саврен. Встать.

— Они не… — начал Нарек.

— Потом.

* * *

Выход Радан выбрал ещё на снимках, в погребе, на случай, который, как говорил Велар, не наступит: малая дверь в северо-восточном углу двора, в стене, деревянная, на железных полосах. Дверь была заперта изнутри на брус. Севар, не опуская своей половины Харина, протянул свободную руку, взялся за брус и сломал его, и обломки упали в грязь.

За дверью был склон, поросший стеблями выше колена, а за склоном, шагах в двухстах, начиналась стена, тёмная, высокая и живая, чего на снимках не было, потому что зонды так далеко не видели. Деревья, сказала Мерен на канале, хотя никто её не спрашивал, и голос у неё был ровный, лекционный. Растения, только огромные. Они пошли через склон, открытый со всех сторон, под пустотой, которая висела над ними без всякого конца, и Радан, замыкая, видел, как Илен идёт рядом с носилками, держа руку на плече Харина, и ни разу не поднимает голову.

На опушке Радан остановился и повернулся. Отсюда двор был виден поверх стены, наклонно, сверху. Маяк стоял на месте. Белое облако осело, и по двору у опрокинутого короба тянулась белая полоса, широкая, с отпечатками ног поперёк. Мёртвый сидел у колонны. Колокол бил. Где-то за постройками, с южной стороны, тяжело и долго скрипело и наконец ухнуло: закрылись ворота.

Потом из прохода с колоннами вышли двое. Старик и худой. Старик опустился на колени возле мёртвого, на камни, медленно, сначала на одно колено, на здоровое, потом на второе, и положил ладонь мёртвому на голову. Худой стоял рядом. Старик поднялся, повернулся к маяку и долго стоял так, глядя на маяк через весь двор. Радан смотрел на него в прицел и не опускал прицела, пока старик не ушёл.

До окна оставалось сорок девять часов. В отряде было восемь стоящих и один на носилках.

Антенный блок у него на плече был сорван, и связь со щелью теперь шла через Келина. Радан открыл журнал командира и надиктовал запись, коротко, по порядку, так, как его учили писать в протоколах аварий, где каждое слово потом прочитает комиссия:

«Человек у угла поднял метатель. Я поднял оружие. Я приказал ему опустить. Он выстрелил. Я выстрелил».

Глава 14. Костёр

В ту ночь у ворот жгли костёр и не спали. Брат привратник говорил потом, что видел на опушке беса: тот стоял один, долго, не двигаясь, и смотрел вверх, на звёзды. Я этого не видел. Записываю со слов.

Хроника брата Матиаса

Илен выбрал место из-за ствола. Ствол лежал поперёк ложбины, огромный, мёртвый, вывернутый из земли вместе с корнями, и корни стояли стеной в полтора роста, тёмной, сырой, в комьях налипшей земли. Под ними было почти как в комнате: с одной стороны корни, с другой склон, сверху ветви живых деревьев, сплетённые так густо, что пустота проглядывала сквозь них только пятнами. Почти потолок. Илен развернул аварийный мешок у самых корней. От двора он ни разу не поднял головы.

На мешок Радан потратил половину своих пятидесяти восьми килограммов. В мастерской, когда Илен об этом узнал, он решил, что Радан перестраховывается: мешок на одного, с обогревом, с собственным баллоном и с двумя парами рукавов, вклеенных в стенку, чтобы врач снаружи мог работать внутри. Теперь он раскатывал этот мешок по сырым листьям и думал, что, будь у него силы, он сказал бы Радану спасибо.

Севар и Тарил опустили Харина внутрь. Илен закрыл шов мешка, проверил его дважды, пустил газ. Мешок поднялся, натянулся, стенки отошли от тела. Илен держал глаза на манометре, пока стрелка не дошла до полного домашнего давления, до того, каким Харин дышал с рождения, и только тогда сунул руки в рукава.

* * *

Плечо было хуже, чем он думал.

Заплата держала, но под заплатой, когда Илен снял её внутри мешка и раскрыл плечевой узел костюма, пластины были не тёмные, как положено, а тускло-серые, все в мелких трещинах, будто их окатили из ведра раскалённого шлака и бросили остывать. Где из шва била струя, на пластинах запеклась корка тёмной, почти чёрной крови. Под пластинами ткань была твёрдой. Илен надавил пальцем — палец не продавил ничего. В глубоком диапазоне всё плечо было темнее остального тела, холодным пятном, и края пятна не стояли на месте. Они уходили внутрь, по сосудам, медленными тонкими языками, к грудной пластине.

Это был холод, который вода оставила внутри, когда за полмгновения отняла у ткани всё тепло, какое та держала. Ткань умерла сразу. Теперь она отдавала свою смерть соседней, медленно, по капле.

А ещё был газ. Давление в костюме у Харина держалось на половине несколько минут, пока Илен не зажал шов, и за эти минуты всё, что было растворено у Харина в крови, полезло из раствора наружу. Илен приложил слуховую пластину к груди Харина и услышал в обеих газообменных камерах мелкий сухой треск, сплошной, как будто там внутри сыпали песок на железо.

— Колени, — сказал Харин. Голос у него был хриплый и удивлённый. — В коленях песок. И в хвосте, у самого корня.

— Это газ, — сказал Илен. — Он выходит из крови. Как у горняков, которых слишком быстро поднимают из глубоких выработок. Давление я тебе вернул, он будет уходить обратно.

— Долго?

— Сколько продержит мешок.

Мешок держал хуже, чем обещала мастерская. На холоде ткань дубела, швы пропускали, стрелка ползла вниз, и обогрев, чтобы её удержать, пил из баллона больше, чем Илен рассчитывал. Он подозвал Севара. Севар постоял над манометром, постучал по нему толстым пальцем, будто прибор был виноват, и сказал: четыре часа. Может быть, пять.

— Мне нужно до утра, — сказал Илен.

Севар ничего не ответил и пошёл к Радану.

Радан пришёл сам. Он присел у мешка на корточки, тяжело, посмотрел на манометр, на Харина за прозрачной стенкой, на руки Илена в рукавах.

— Из наших костюмов, — сказал Илен. — Резерв. С каждого понемногу. Подключим к мешку через вентиль, Севар сделает переходник.

— Сколько?

— Сколько дадите.

— По десятой части резерва с каждого. — Радан говорил тихо, как всегда, и так же тихо добавил: — Больше нет. До окна сорок шесть часов, а ночь у них длинная, и я не знаю, какая будет вторая.

— Не надо с них, — сказал Харин из мешка.

Радан не обернулся к нему. Он отстегнул от бедра шланг резерва и протянул Севару первым.

* * *

Стемнело быстро. В глубоком диапазоне это было видно раньше, чем по свету: лес вокруг остывал, стволы, которые днём хоть чуть-чуть отличались от земли, сливались с ней в одну черноту, и в этой черноте горели только они сами — восемь костюмов и мешок, яркий, как плита, с Хариным внутри. Наверх Илен не смотрел. Над ветвями, в пятнах между ними, начали появляться мелкие светлые точки, он видел их краем зрения, но не смотрел и держал глаза на руках.

Харин лежал на спине и смотрел вверх, сквозь стенку мешка. В глазах у него стояли светлые точки, отражение того, что было наверху.

— Их много, — сказал Харин. — Ты видел?

— Нет.

— Посмотри.

— Потом, — сказал Илен. — Дай руку. Другую.

Подходил Велар, стоял у мешка, спрашивал «сколько», Илен отвечал «не знаю», и Велар уходил, и через какое-то время приходил снова. Подходила Мерен, молча смотрела на плечо, наклоняясь к стенке, и Илен видел, что она хочет спросить про холодное пятно, про то, как оно идёт, и не спрашивает. Нарек пришёл и сел у мешка, у изголовья, и сидел, не говоря ни слова, так долго, что Илен забыл о нём. Харин сам повернул к нему голову.

— Саврен.

— Да.

— Это я плечом повернулся. — Харин помолчал, собираясь. — Севар мне говорил, под воду плечом не поворачиваться. Я помнил. Скажи ему, что я помнил.